Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 141 (всего у книги 350 страниц)

А. Фонд
Муля, не нервируй… Книга 3

Глава 1

Дуся сердилась. Ох и сердилась.

Ну, вот как так-то?

Как можно было жениться на своей этой аспирантке, прости господи, и умотать с нею в какой-то Дом отдыха, а о том, что у Муленьки неприятности, даже не подумать?

А ведь неприятности и большие у него, у Муленьки нашего. Надежда Петровна вон даже слышать о сыне не хочет – обиделась сильно. Ну, а что тут обижаться? Как бы он не пошел на свадьбу-то? Чай не чужие люди. Вот как Дусе не хотелось, и то она пошла. Ещё и столами целых два дня руководила.

Нет, зря Надежда Петровна на Муленьку дуется. И Адиякова этого своего противного подговорила. И в Цюрих Муле не помогла уехать. Хотя нет, про Цюрих, это правильно. Нечего ему там, у буржуев этих загнивающих, делать. Пусть лучше Муленька здесь будет. Под Дусиным присмотром. А то совсем исхудал вон как. Такие щёчки были, как пышечки. А теперь что? Кожа да кости. Дусе уже соседям в глаза смотреть стыдно.

Но ничего, теперь уж Дуся возьмёт всё в свои руки и в первую очередь откормит Муленьку. Вот бы его ещё от пробежек этих дурацких отговорить. Лучше бы поспал утром подольше. Устаёт на работе поди.

Дуся вздохнула.

Нет, как ни крути, а придётся к Муленьке в коммуналку таки переселяться. Ну, а что, ширмой там можно отгородиться, у Модеста Фёдоровича где-то была в чулане, и нормально ей будет. Она-то привычная. А иначе он же сам не справляется.

Хотя коммуналка Дусе совсем не нравилась. Ой, как не нравилась. Прям кошмар.

Особенно соседи не нравились.

Вот что это такое, как так можно было эту Лильку воспитать, что она с этим певуном канареечным взяла и сбежала? А муж ейный решил сдуру театр спалить? Дурак. Ну, спалишь ты театр, так что, от этого Лилька обратно вернётся разве?

Хотя, если бы на Дусю, то она бы все эти театры разом попалила. Баловство от них одно. Ещё и Муленька занимается ними, время своё тратит.

Дуся опять вздохнула и принялась вытирать пыль на комоде. Когда дело дошло до бюста Менделеева, Дуся посмотрела на него сперва скептически, потом укоризненно. Но бородатый телепень не отреагировал. И тогда Дуся сердито замахнулась на него полотенцем и смахнула пыль, свирепо ляпнув по кудрявой гипсовой башке. Так его, обалдуя пустоголового! Ишь, Машка-то лелеет его, носится с ним. А вот какая от него польза?

Дуся свирепо погрозила Менделееву кулаком и пошла готовить ужин для Муленьки.

В коммуналке теперь стало тихо. Ложкина и Печкин всё ещё не вернулись из свадебного путешествия в Костромскую область. Полина Харитоновна, расстроенная бегством дочери с Жасминовым и глупым поступком Григория, забрала Кольку и умотала с ним в деревню. Фаина Георгиевна репетировала в театре Глориозова допоздна и переселилась на свою квартиру, оттуда до театра ближе.

То есть теперь тут оставались только мы с Беллой, Муза и Герасим. Правда, Дуся постоянно грозилась переселиться ко мне, но я под разными предлогами её отговаривал. Получалось не всегда удачно, но пока получалось.

Так что здесь и сейчас была относительная тишина.

Остро пахло краской – это Герасим взялся за ум и с кропотливостью муравья наводил порядок в своём чулане. А заодно и на кухне, в ванной и даже в сортире. Вот только коридор он принципиально не трогал. На моё искреннее удивление, мол, а не навести бы нам порядок ещё и в коридоре, все оставшиеся жильцы коммуналки замахали руками и начали хором доказывать, что весь этот хлам там неспроста:

– Ты что, Муля, хочешь, чтобы нам и в коридор кого-нибудь подселили? – возмутилась Белла категорическим тоном. – Сам посмотри, какой у нас коридор широкий. С них станется. Там по площади ещё даже двоих впихнуть можно.

И я сдал назад. Действительно, с них станется.

– Муля, тебе подкрасить ничего не надо? – в дверь без стука просунулась голова Герасима. Между прочим, чисто выбритого и трезвого.

– Нет, спасибо, не надо, – на автомате буркнул я.

Передо мной лежала стопка бумаг. Я их тихонько стянул из шкафа у Ларисы. Завтра утром приду на работу пораньше и поставлю на место.

Мне не давала покоя мысль о том, откуда у Мули такие деньги и что это за волшебный госконтракт № 43/2547−1277/3 такой? Откровенно говоря, в этой теме я совершенно «плавал». Но попыток разобраться не оставлял.

– Ну как это не надо, Муля? – возмутился Герасим, – вон у тебя на подоконнике сбоку краска облупилась. Давай я сейчас закрашу маленько? А то засохнет ведь, пропадёт такая краска хорошая, жалко же.

– Ну и как ты себе это представляешь? – поморщился я и устало расправил затёкшую спину. – Вот ты мне сейчас закрасишь, а я что, по-твоему, потом всю ночь должен краску нюхать?

– И то правда, – вздохнул Герасим, – пойду тогда на кухне гляну.

Он печально ушел, и опять воцарилась тишина.

Я отодвинул от себя ненавистные папки и задумался. Где Муля мог взять деньги и как он их вывел с государственных счетов? И, главное, куда? И как вся эта бухгалтерия пропустила это?

Вопросы, вопросы… А вот где ответы – неизвестно.

Я находился здесь, в этом мире уже почти полтора месяца. А всё ещё не могу принять многие обыденные вещи. Но зато хоть ловко бриться опасной бритвой научился. Я почесал бритый затылок.

И с Козляткиным нужно ускориться. Мда, знатную свинью мне подложили Мулины родичи по материнской линии. А так был бы уже в Цюрихе… эх…

В дверь постучали.

Ну что это такое?

На всякий случай я торопливо спрятал папки под скатерть и крикнул:

– Открыто!

Дверь отворилась и на пороге возникла монументальная женщина. Без весла, но примерно где-то так. Лет ей было непонятно сколько, но за сорокет точно.

– Здравствуйте, – она заглянула в комнату. – Можно войти?

Я аж вздрогнул. Обычно, в американских фильмах так всегда спрашивают вампиры, перед тем как войти к своей жертве.

Хотел уже крикнуть, что нельзя, но она уже оказалась в комнате:

– Меня зовут Клавдия Петровна Пожидаева, – представилась она глубоким грудным голосом и сказала, – а что это жильцов никого нет?

– Как это нет? – удивился я, – входную дверь-то вам кто-то открыл же?

– Ничего подобного, там было не заперто, – покачала она украшенной объёмной бабеттой головой, – я толкнула дверь и вошла.

– Забыл кто-то запереть, значит, – неопределённо пожал плечами я.

– А вот двери во все комнаты заперты, – обличительно сказала она и мстительно добавила, – здесь живут, если не ошибаюсь, одиннадцать человек.

Она водрузила на нос очки в роговой оправе, достала из объёмной сумки папочку, раскрыла её и внимательно посмотрела на какую-то бумажку.

– Точно одиннадцать, – кивнула она и, на всякий случай перечислила. – Прево, Присыпкин, Рябова, Пантелеймоновы – трое, Колозян, Ложкина, Свистун, Бубнов, Жасминов. Всё правильно?

Я пожал плечами. Большинство фамилий я знал, а вот кто такие Рябова, Свистун и Колозян – не имел ни малейшего представления. Но озвучивать свои мысли не стал. Как-то эта дама абсолютно не внушала мне никакого доверия.

– И где они все? – прищурилась поверх очков Пожидаева, – они здесь проживают, или нет?

– Проживают, – пожал плечами я и посмотрел на неё недовольно, – А вы, собственно говоря кто? И с какой целью интересуетесь?

– И где они? – едко заметила Пожидаева, проигнорировав мой вопрос, – Я никого, кроме вас, не вижу. Фамилия ваша, кстати, как?

– Бубнов, – представился я, – Иммануил Модестович.

– Так вот, Бубнов, – она опять склонилась над папочкой, – вас я вычёркиваю. А где остальные?

Меня она начала раздражать, я не сдержался и сказал немного резковатей, чем следовало:

– Откуда я знаю? Я что, слежу за всеми? Спросите в ЖЭКе.

– Нет, Бубнов, так дело не пойдёт, – недовольно покачала она головой, – мне нужно выяснить, кто формально числится на данной жилплощади, а кто действительно проживает, и составить акт. Ни по каким ЖЭКам я бегать не буду. Давайте по списку. Первая или первый – Прево. Где он или она?

– Так кто вы и зачем всё выясняете? – заупрямился я.

Пожидаева демонстративно зло вздохнула и процедила:

– Я из Мосгорисполкома. Отвечайте на вопрос, Бубнов.

– Прево Муза Витольдовна, – вздохнул я, видя, что от неё не отцепишься, – сейчас должна вроде находиться на территории Московского зоопарка. Она в выпойке молодых оленят помогает.

– Нечем заняться человеку, – буркнула под нос Пожидаева, – давайте дальше. Присыпкин?

– Софрон Присыпкин, это её брат, – сказал я, – находится в данный момент под следствием.

– То есть здесь он не проживает? – глаза Пожидаевой остро блеснули.

– Он под следствием, – с нажимом повторил я, – решения суда ещё нет. Он может быть отпущен домой в любой момент. Кроме того, Муза его в своей комнате прописала. На собственной жилплощади.

– Ладно, – разочарованно сказала Пожидаева и назвала следующую фамилию, – Рябова?

Я не знал, кто это. Но подводить человека не хотел. Поэтому буркнул:

– На работе. Но я точно не знаю. Сегодня я её не видел ещё (я не врал, я её точно не видел. А так-то ни сегодня, ни вообще никогда. Но уточнять вредной тётке не стал).

Пожидаева опять отметила что-то в папочке.

– Пантелеймоновы.

– Их сейчас нет, – вынужден был сказать я.

– Всех троих нет? – Пожидаева вонзила внимательный взгляд в меня.

– Лилия Пантелеймонова в отъезде, – не вдаваясь в подробности, начал перечислять я, – её сына, Николая, бабушка забрала в деревню погостить. Григорий Пантелеймонов под следствием.

– Я смотрю, у вас здесь не квартира, а чёрте что! – припечатала она.

– А ещё боремся за почётное звание дома высокой культуры быта, – печально процитировал известного киноперсонажа я.

– Правда, боретесь? – уважительно покивала Пожидаева.

Я не стал отвечать. Всё равно бы меня в этом времени никто не понял бы. И выжидательно уставился на неё.

– Да, дальше, – спохватилась она, – Колозян?

Я завис, я не знал, кто такой Колозян.

– Где Колозян? – вцепилась в меня Пожидаева.

– Не видел его, – сказал я, – может, в магазин ушёл.

– Это женщина! – возмущённо сказала Пожидаева, сверившись с очередным листочком из папочки, – Колозян Белла Симеоновна. Вы что, всё время мне врёте⁈

– А! Белла! Так она в ресторане сейчас. Это я её фамилию с фамилией Герасима перепутал, – выкрутился я.

– Какой-то вертеп у вас, – недовольно прокомментировала Пожидаева, – то под следствием, то в кабаке.

– Она по вечерам там работает – на рояле играет, – я уже начал заводиться. – Классичекую музыку. Приобщает граждан к культуре.

– Ладно, пусть играет, – поморщилась, словно съела лимон Пожидаева, – а Ложкина где?

– В Костромскую область уехала, – ответил я.

– Насовсем, что ли? Так она не выписалась? – взглядом голодной барракуды уцепилась Пожидаева, – почему не выписалась? Как давно уехала?

– Она на две недели уехала, – ответил я, – в свадебное путешествие к родственникам. Потом вернётся.

– Так она у мужа жить будет? Где он прописан?

– Послушайте, гражданочка! – рыкнул я, – откуда я могу знать? Спрашивайте у Ложкиной, как вернётся.

– И спрошу, – с угрозой в голосе сказала Клавдия Петровна.

Она погипнотизировала меня немного взглядом, затем, очевидно, решила, что я достаточно проникся, и вернулась к заветной папочке:

– Остались Свистун и Жасминов. Где они?

Я сообразил, что Свистун – это Герасим, и ответил:

– Свистун пошел куда-то во двор. Он здесь на кухне подкрашивал. Возможно, пустую банку выбросить. Поэтому и дверь не запер. Скоро вернётся.

– То-то я смотрю, воняет у вас здесь как, – наморщила нос Пожидаева.

– Угу, облагораживаем жилплощадь собственными силами. Раз Мосгорисполкому дела до благоустройства нашего дома нет.

Мой комментарий Пожидаева оставила без ответа и переспросила:

– Жасминов где?

– Откуда я знаю? – развёл руками я, – он певец из театра. Где-нибудь на гастролях. Он часто в командировки ездит.

– То есть у вас все на месте? – разочарованно констатировала дама. – А уплотнять куда я буду?

Я не ответил.

– Мне нужно все помещения осмотреть и перемерять, – сказала она и осмотрела мою комнату, – у вас, я смотрю, лишние метры есть.

Я опять промолчал.

– Сколько у вас квадратных метров здесь? – прицепилась ко мне Пожидаева.

– Десять, – сказал я.

– А по нормам на человека должно быть шесть и восемь, – довольно улыбнулась она и осмотрела комнату ещё раз хозяйственным взглядом. – Готовьтесь, Бубнов. В среду подселим вам соседа. Хороший сосед.

– Э, нет, товарищ Пожидаева, – покачал головой я, – на человека положено шесть целых и восемь десятых квадратных метров. А у меня только десять. То есть лишние три целых и две десятых. Так что вы мне можете подселить только полчеловека.

– Вы шутите? – фыркнула Пожидаева.

– Отнюдь, – сказал я, – нарушать свои права я не позволю. Мне положено шесть и восемь. И соседу положено шесть и восемь. А здесь десять. Не складывается.

Пожидаева ожгла меня ненавидящим взглядом, молча встала и сказала:

– Я ещё вернусь. Когда все будут. И мы перемеряем каждый угол.

– Как угодно, – пожал плечами я. – Но только имейте в виду. У нас двое вообще в чуланах живут. Там меньше нормы. Вы бы сперва их жильём обеспечили.

– Обеспечим. Мы вас всех обеспечим, – с угрозой в голосе сказала она и ушла.

Мерзкая тётка.

Ходит тут, вынюхивает.

Надо будет Белле сказать. Она всегда этим вопросом занимается.

Я опять вернулся к чёртовым папкам. Бумажки пестрели цифрами и показателями. У меня аж голова опухла. Незаметно для себя мысли мои перенеслись на позавчерашнее мероприятие.

Я улыбнулся.

Девчата таки дожали руководство, и комсоргом переизбрали меня.

Особенно старалась Оля. Надо будет её куда-нибудь пригласить. Симпатичная деваха. Правда, язык без костей.

Также нужно будет провести комсомольское собрание. Образцово-показательное. Вот только высоких гостей отбудем, и сразу проведу. Хорошо, что их визит перенесся на две недели. А то что-то в последнее время такая суета, вообще ничего не успеваю.

Я вытащил из-под папки лежащее на столе письмо. Письмо было от Зины. После того вечера в театре она решила, что может претендовать на меня, на мою руку и сердце, и принялась с маниакальностью вылавливать меня, где только можно.

Я не хотел идти с нею в прямую конфронтацию, поэтому просто старался избегать. Но при этом я реально понимал, что рано или поздно всё это закончится и придётся выдержать капитальную разборку.

Я вытащил листочек из конверта и вздохнул.

Круглым каллиграфическим почерком там были написаны стихи. Что-то типа ах, любовь-морковь. Я не дочитал, в общем, эту графомань.

Что ж, разборке быть. И нужно не откладывать, а то она меня укачает.

Я смял бумагу и бросил конверт, вместе со стихами, в корзину для мусора.

Мысли перескочили на Фаину Георгиевну. Пока она меня слушает. После того триумфа в театре и «аукциона» у режиссёров, она воспаряла духом и поверила в себя. Пусть пока играет у Глориозова. Он будет терпеть её характер (хоть она и старается очень уж сильно его не гнобить). Потому что знает, что финансирование зависит от меня. И занавес для сцены он у меня таки выцыганил.

Я вздохнул.

А ведь мне теперь придётся взамен этих денег делать Козляткина начальником. А для этого предстоит разговор с Большаковым. Хорошо, что он тоже будет вместе с высокими гостями. Завтра же выясню у Козляткина, что там планируется точно, и буду думать, как накачать его и вывести на разговор. Надеюсь, коньяк будет и будет хорошим.

Я ещё раз вздохнул и с хрустом и подвыванием потянулся.

Проклятые папки! Ничего разобрать не могу. Придётся подкатить к Ларисе. Только нужно правильно понять, как у неё всё выяснить, чтобы она и не догадалась.

Я печально перевернул очередную страницу, от руки исписанную цифрами в колонку. Рядом была отпечатанная на машинке такая же страница.

И тут в дверь позвонили. Так как в квартире я сейчас был сам, то пришлось идти открывать.

На пороге стоял незнакомый мужик. Он посмотрел на меня недобрым взглядом и сердито сказал:

– Бубнов, где деньги?

Глава 2

У меня было два варианта: первый – спросить, какие деньги, и пусть объясняет, и второй – сказать, что денег нет и разобраться с ним сразу. Поэтому я выбрал третий вариант, сказал:

– Подожди секунду, я сигареты возьму. Пойдем, покурим. А то в квартире, сам понимаешь, коммуналка, все уши греют.

Мужик понимал.

С виду он был обычный гражданин средней руки, ничем не примечательный. Но кто его знает.

Я захватил сигареты, и мы вышли во двор, закурили. Он повторил:

– Бубнов, где деньги, я спрашиваю?

– Уточни, какие именно? – невозмутимо спросил я, выпуская дым.

– О! Дак ты не один госконтракт срезал? – уважительно протянул он и добавил, – те самые.

– А, те, – затянулся я и ответил, – записывай или запоминай. Адрес: улица Ленина, дом 61, квартира ¾. Пакет лежит на столе. Вот ключ от квартиры.

Я протянул ему ключ, он, даже не удивившись, забрал его.

Мы ещё перекинулись парой слов ни о чем, и он ушел.

Ну-ну, иди, иди. Там тебя уже ждут.

Надеюсь, больше никому не нужны эти деньги?

Дуся сказала, что Мулин отчим с молодой супругой уже вернулись, поэтому на следующий день я отправился к Модесту Фёдоровичу прямо на работу.

– Привет, сын! – обрадовался он мне. – Чего домой к нам не заходишь?

Он сильно изменился: помолодел, похорошел, и аж светился весь изнутри. Вот что любовь делает с людьми. А если к любви прилагается молодая жена – то вдвойне (и даже втройне).

– Да всё некогда, – отмахнулся я, – вон комсоргом меня выбрали, так общественная нагрузка добавилась, сам понимаешь.

– Общественная нагрузка – это зло, – вздохнул Мулин отчим и назидательно добавил, – но это хорошее зло, полезное. Так что тяни, старайся. Молодец, Муля. Я рад за тебя и горжусь.

– Как там Маша? – спросил я.

– Да нормально, правда опять начала вторую главу диссертации переписывать, – проворчал Модест Фёдорович, но беззлобно, можно даже сказать, с гордостью. – Правда, с Дусей всё никак общий язык найти не могут.

– А я-то думаю, почему Дуся ко мне решила перебираться, – усмехнулся я.

– Женщины, – философски пожал плечами Модест Фёдорович и спросил, – говорят, ты с матерью рассорился, Муля?

– Дуся, небось, говорит, да? – ехидно прищурился я.

Модест Фёдорович хмыкнул и сказал:

– Не надо ссориться, Муля. Вот зачем ты её расстраиваешь?

– А причину Дуся тебе не сказала? – нахмурился я.

– Нет, – покачал головой Мулин отчим, но, спохватившись, торопливо реабилитировал её, – я её просто даже не спрашивал.

– Мать обиделась и рассердилась на меня за то, что на свадьбу к вам ходил, – наябедничал я. – Даже в дом последний раз не пригласили войти. И в Цюрих обещали помочь к тётке уехать, а теперь всё, отмена.

– Вот оно как, – поморщился Модест Фёдорович, – Надя всегда была себялюбива. Но она не виновата, Муля. Пётр Яковлевич её больше всех любил и избаловал до невозможности. Ты должен понять.

Я развёл руками, мол, я понимаю, но поделать с этим ничего не могу.

– Помирись с ней, Муля, – вдруг требовательно сказал отчим, – она такая вот, как есть. Нужно просто принимать все её недостатки как данность.

– Так я с ней и не ссорился, – попытался донести эту базовую, простую мысль до него я, – она сама всё это раздула и обиделась. И разговаривать со мной больше не хочет. И, кроме того, что я могу сделать, если на вашу свадьбу я уже сходил?

– Ну, так придумай повод, – строго сказал Модест Фёдорович и погрозил мне пальцем, – и помирись. Да, она сама придумала, сама обиделась. Но ведь она сама и страдает. А так не должно быть, Муля. Сын не должен доставлять страдания матери, даже если это она не права. Помирись с нею.

– Но как? – вытаращился на него я.

– Ты у меня умный, что-нибудь да придумаешь, – констатировал Модест Фёдорович и добавил, – в общем, жду тебя, Муля, послезавтра у нас дома на ужин. И чтобы ты пришёл с хорошими новостями. Ты меня понял.

Я понял.

Обратно на работу я возвращался изрядно огорошенный. Мулин отчим задал мне такую головоломку, что так просто и не разрешить. Кроме того, унижаться и лебезить я был не намерен. Она не моя мать, а Мули, да к тому же ведёт себя взбалмошно и нелогично. Так с чего я должен всё это терпеть? Да и с Цюрихом вон как подвела.

Я вздохнул, представив весь тот ворох проблем, с которым сейчас столкнусь.

Но Мулин отчим абсолютно прав: сын не должен огорчать мать. Никогда. Даже, если ошибается именно она.

И хоть это была не моя мать, но я всё равно решил пойти на мировую.

Вот только как это осуществить, если меня даже на порог не пускают?

Я так глубоко задумался, что абсолютно потерял всякую бдительность. А я уже давно дошел на работу и сейчас брёл по коридору, весь в размышлениях. И закономерно столкнулся с Зиной.

– Муля! – обрадованно проворковала она, накручивая локон на палец, – ты сейчас прямо весь такой неуловимый стал…

Она сделала многозначительную паузу, вероятно рассчитывая, что я рассыплюсь в извинениях.

Но я сказал:

– Так я комсорг ведь. Знаешь, какая это нагрузка!

– Если тебе что-то надо помочь, ты говори, – защебетала она переполненным энтузиазмом голосом, а потом вдруг добавила, – Муля, а давай на танцы сегодня сходим?

Я завис. Если откажу, сославшись на занятость, она меня и завтра, и послезавтра доставать будет. Если отфутболю её – получу врага на ровном месте.

И вот что делать?

И тут вдруг в голову пришла прямо таки отличная светлая идея.

Если есть две проблемы, которые нужно решить, то почему бы не совместить всё это и пусть эти две проблемы решают друг друга.

И я сказал:

– Зина, сегодня я точно не смогу, у меня дела ещё. Давай я тебе завтра утром скажу, и мы обязательно куда-то сходим?

Зина вспыхнула от удовольствия:

– Хорошо, Муля, я подожду.

– Вот и ладненько, – кивнул я, посмеиваясь в душе: если б ты знала, Зина, если б ты знала…

А дома, когда Дуся пришла ко мне с двумя торбами еды, я сказал, как бы, между прочим:

– Дуся, открою тебе страшный секрет. Только ты никому не говори, ладно?

Глаза у Дуси при слове «секрет» вспыхнули:

– Конечно, конечно, Муленька. Что за секрет такой?

– Дуся, я наверное жениться буду, – сказал я будничным голосом, злорадно наблюдая, как у неё отвисла челюсть.

– К-как? Муля, ты что? – запричитала она, – Муля, ты на ком это жениться собрался уже?

– Хорошая девочка Зина, – процитировал я киноклассика, видоизменив имя. – Любит меня.

– Но как же… – пролепетала полностью деморализованная Дуся. – А что говорят Модест Фёдорович и Надежда Петровна?

– Ничего они не говорят, – с концентрированной печалью сказал я, – отец занят своей новой семьёй, ему не до меня. Да и мама…

– Ох! – расширенными глазами уставилась на меня Дуся, – если Надежда Петровна узнает, что будет! Ой, что будет!

Я и не сомневался, что «ой, что будет», как не сомневался, что Надежда Петровна узнает сегодня же.

– Ладно, Муля, я борщ в кастрюльке в холодильник поставила, – скороговоркой принялась перечислять Дуся, с нетерпением поглядывая то на дверь, то на часы, – в горшочке пудинг, котлетки в чугунке. Я всё в холодильник сунула. Ты бери кушай, только разогрей сперва, а мне бежать пора! Я тут про одно дело вспомнила! Я побежала!

Она что-то ещё неубедительно и невнимательно выпалила и заторопилась вон.

А я довольно усмехнулся и достал из книжной полки «Робинзона Крузо». Хоть и читал сто раз, но это такая книга, что я люблю её периодически перечитывать.

Не успел я углубиться в историю незадачливого мореплавателя (по моим прикидкам, прошло полтора часа где-то), как ко мне в дверь торопливо и требовательно застучали.

Я усмехнулся и пошел открывать дверь.

На пороге стояла Надежда Петровна. И была она хмурая и сосредоточенная.

– Муля! – не здороваясь, строго сказала она и, отодвинув меня, стремительно вошла в комнату. – Ты почему пропал?

Напоминать о том, что они с Адияковым сами буквально выгнали меня из дома, я не стал. Не будем мелочиться. Поэтому в ответ сказал печальным голосом:

– Да вот на работе комсоргом меня избрали, нагрузка огромная просто, ничего не успеваю.

– Ты когда к нам придёшь? – пропустив мимо ушей радостную новость о том, что я теперь комсорг, спросила Надежда Петровна озабоченным тоном.

– Не знаю, – пожал плечами я и спросил, – чаю хочешь, мама? Есть ещё котлеты и пудинг, что Дуся делала.

Но Надежда Петровна не хотела пудинг, да и к котлетам она отнеслась равнодушно. Её всю переполняли противоречивые чувства, и она еле сдерживалась, чтобы не взорваться и не выдать себя.

Усилием воли она всё же сдержалась и сказала категорическим голосом:

– Завтра у нас ужин будет… такой… праздничный, так что приходи в гости.

– Праздничный ужин? А что за повод?

– Не важно, – отмахнулась она и, глубоко вдохнув, добавила, – а если у тебя есть… эммм… какая-нибудь невеста, то приходи с нею. Пора нам с отцом посмотреть, с кем ты связался.

На последних словах голос её слегка дрогнул.

Бинго!

Надежда Петровна, конечно, в дипломатии была не особо сильна, но зачем придираться, правда?

Так что я еле сдержался, чтобы не воскликнуть ликующее тру-ля-ля и не пуститься в пляс.

А Надежда Петровна, тем временем, начала допрос:

– Муля! У тебя что, есть невеста⁈ – и столько трагедии и возмущения было в её голосе, что мне на минуточку даже стало стыдно.

– Конечно, есть, – сказал я, – зовут Зина.

– И какая она, эта… Зина? – сказала, словно выплюнула Надежда Петровна.

– Ну как какая? – напустив на себя глупенький вид, ответил я, – она красивая.

– И это всё, что ты можешь о ней сказать? – всплеснула руками Надежда Петровна, – А родители у неё кто? Из какой она семьи?

– Не знаю, – с глупеньким видом пожал плечами я, – а разве это важно, если мы любим друг друга?

– Муля! – голос Надежды Петровны зазвенел от возмущения. – Завтра же в семь часов жду вас обоих у себя дома! И попробуй только не прийти!..с Зиной!

Выпалив эту угрозу, она покинула моё жилище.

Ну вот, даже Дусиных котлеток не попробовала. И пудинг.

Я был очень доволен.

А на следующий день, я заглянул к Зине в отдел. Она была в кабинете одна, перебирала какую-то картотеку.

При виде меня девушка расцвела, как майская роза, и незаметно поправила сбившуюся чёлку:

– Муля! – обрадованно воскликнула она, – ну так, когда и куда мы идём? Сегодня прямо, да?

– Сегодня, – с важным видом кивнул я, – к семи часам ты должна быть готова. Успеешь?

– Успею! – заверила меня она и спохватилась, – а куда мы идём?

– Как, разве я тебе не сказал? – удивлённо спросил я, – мы идём в гости к моим родителям. Мама хочет познакомиться с моей невестой.

Когда я выходил из кабинета, за спиной рассыпалась картотека.

А я посмеивался.

Вот и хорошо, вот и ладненько.

К назначенному времени, Зина была готова, как штык.

И, конечно же, она ни до чего лучшего не додумалась, чем одеть то же самое алое платье в кружевах, взбить пергидрольные локоны в пудинг и ярко накраситься.

– Как я выгляжу? – подрагивающим от волнения голосом, спросила она.

– Именно так, как надо, – похвалил я.

Думаю, Мулина мама будет довольна. Главное, чтобы в доме была валерьянка.

Когда мы с Зиной пришли к дому, где проживали Адияков с Надеждой Петровной, у меня уже болела голова: Зина всю дорогу трещала, как угорелая. Я, конечно, понимал, что это от волнения, но, увидев, что мы, наконец, дошли, испытал огромное облегчение.

– Мама. Отец. Это – Зина, моя невеста, – представил зардевшуюся девушку Мулиным родителям я, – Зина, а это мои родители. Надежда Петровна и Павел Григорьевич.

Надежда Петровна была одета сдержанно – в тёмном бархатном платье с кружевным воротничком и небольшой жемчужной брошью, явно дореволюционной. Волосы она убрала в скромный узел. На её фоне Зина выглядела словно нарядный пёстрый попугай.

– Мы рады, – ледяным голосом процедила Надежда Петровна, окинув красноречивым взглядом Зинин легкомысленный наряд.

Ужин проходил без особого воодушевления. Точнее я-то, как раз, был в ударе, Адияков, как обычно, сохранял невозмутимый вид, а вот Надежда Петровна вся аж клокотала от еле сдерживаемого гнева.

Для праздничного ужина была специально приглашена Дуся, которая под видом того, что нужно подносить смену блюд, сама с интересом грела уши.

– Зина, а какое у тебя образование? – промурлыкала Надежда Петровна обманчиво-любезным голосом.

Зина, подкупившись на это показное радушие, ответила бесхитростно:

– Я библиотечный заканчивала. Заочно.

Надежда Петровна поджала губы и продолжила допрос мягким тоном:

– А родители у тебя кем работают?

– Отец – на кирпичном заводе, а мать на почте.

Надежда Петровна побледнела:

– Так ты не москвичка, что ли?

– Нет, я из Лапушнянского района.

– Это где такое находится? – дрожащим голосом переспросила Надежда Петровна и метнула на Адиякова красноречивый взгляд.

– В Молдавской республике, – улыбалась и цвела Зина.

– А здесь где живёшь?

– В общежитии, – пожала плечами Зина и наложила себе рагу.

– Зина, рагу не едят этой вилкой, – Надежда Петровна смотрела на то, как ест Зина широко распахнутыми глазами, – она для рыбы.

Зина пожала плечами и поменяла вилку.

Надежда Петровна схватилась за голову и пролепетала:

– Зина, а эта вилка для закусок. Обеденная вилка лежит вторая с краю.

Зина недоумённо хмыкнула, положила обратно неправильную вилку и взяла ложку. Десертную:

– Да какая разница? Очень вкусно приготовлено. – беспечно сказала она, – Хорошо, что у Мули есть домработница. Я вот готовить совсем не умею.

На Надежду Петровну было больно смотреть. Она кусала губы и смотрела только в тарелку. Наконец, справившись с собой, она подняла взгляд и выдавила:

– А что, мать не обучила тебя готовить?

– Да у нас же в селе только начальная школа была. Я училась в интернате, в райцентре. А там в столовой кормят. Ну, вы не думайте, яичницу и картошку пожарить я могу. Да и суп из пакетика сварить умею. И кисель ещё.

Надежда Петровна, казалось, вот-вот упадёт в обморок.

На выручку ей пришел Адияков, который сказал своим сухим тоном:

– А жить вы где будете?

– У Мули, конечно. Хотя мне там не нравится, – радостно защебетала Зина и охотно пояснила. – Когда мои родственники приедут, даже разместить их негде будет.

Это оказалось последней каплей.

Дальше ужин прошел в полном молчании. Со стороны Мулиных родителей, конечно. Разговор дальше не склеился. Мы ели. Тишину нарушала только болтовня Зины, которая охотно рассказывала, как я помог ей со стенгазетой и как её за это похвалили.

Когда тягостный ужин, наконец, подошел к концу, Надежда Петровна сказала непреклонным тоном:

– Муля, когда проводишь Зину, вернись, пожалуйста, к нам, сюда. У отца к тебе разговор есть.

Адияков удивлённо посмотрел на Мулину мать, но спорить не стал, кивнул с важным видом:

– Да, Муля. Так что не задерживайся.

Когда мы распрощались и, наконец, вышли из дома, Зина спросила:

– Ну как? Думаешь, я им понравилась?

– Ты их буквально ошеломила, – сказал я, ни грамма не покривив душой.

Когда я вернулся обратно к Адияковым, Надежда Петровна в изнеможении сидела на диване. Вокруг хлопотали Дуся и Павел Григорьевич. В квартире сильно пахло валерьянкой и ещё чем-то едким. Вроде как нашатырным спиртом.