Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 86 (всего у книги 350 страниц)

Вместо взрывчатки в левой руке причудливый изумруд. Порез, который сочится кровью, припадает к едва заметной тени. Прыжок!

Лишь несколько десятков шагов отдаляют его от побега. Мышцы резко сокращаются, ноги срываются в отчаянный забег. Северин клянется себе, что это последний скачок, обещает неизвестным силам, что никогда больше не сунется сюда...

Искалеченный большой палец пронзило ледяной болью, под ногами завертелось колесо одинаковых теней. Подаренная Савкой сила вместе с энтузиазмом успешного покушения испарились, тело объяла безразличная вялость. Твердая земля обернулась холодным грязью, схватила за ноги по самые косточки. Северин беспомощно свалился на колени. Нож вывалился из руки и скрылся в черном болоте.

Это она.

В голосе слышится ужас и восторг.

Ее невидимое присутствие как непроглядная глубокая трещина, откуда веет морозом. Северин с отчаянием смотрел на место, куда не добежал всего несколько шагов.

– Двое ничтожных нашли друг друга, – проскрипело на ухо. – Подобное тянется к подобному.

Мир затянуло глухой тьмой, пронизываемой ярким миганием изумруда, крепко сжатого в кулаке.

Извини, Оля, извини, Катр. Я почти справился.

– Только мое появление сломило твой дух, жалкое создание, – раздается голос в сознании. – Ты убежал из плена, но осмелился вернуться в мой мир. Отвага или тупоголовость?

Это тоже самое, подумал Северин. Разжать рот он все равно не мог.

– Тот, кого ты сжимаешь потными пальцами, не рассказал тебе, почему я никогда не уношу жизнь у преступников?

Я искуплю вину тысячелетиями! Разве я не заслужил...

– Молчи.

Сияние изумруда исчезло. Все вокруг погрузилось во тьму.

– Смерть – это слишком легко. Даже если это смерть от страшной пытки. Преступник должен жить в страданиях. Жить долго в бесполезных попытках искупить.

Итак, пленник, подумал Северин. И в этот раз его не спасут.

– Твой ужас отвратительно воняет. Не желаю слышать этого они в моих владениях, – продолжала Гадра. – Ты боишься нового плена, но этого не произойдет. Заберу я подарок, которого ты недостоин. Давно это должно было сделать.

На мгновение он перестал существовать. Тьма нырнула под кожу, забилась в глаза, залепила легкие, пронеслась внутренностями и превратила его естество в черную пустоту. Страшное пронзительное мгновение могло продолжаться эонами холодного небытия, но тьма покинула его, вылетела наружу, забирая с собой из внутренностей что-то важное.

– Ты не первый, кто порабощал моих подданных кровавой печатью, но ты станешь последним, – провозгласила Гадра.

Перед глазами тасуется бревно карт с волчьими черепами. Где он ее видел?

– Ты не заслужил этот дар, мизерный зайдо.

Кровь в жилах едва теплая. Холодно, холодно, холодно...

– Оставайся в своем мире. Сдыхай медленно.

Озарение: она отняла его способность перехода между мирами. И все это? Он не мог поверить собственному счастью.

– Смотри, как умирают твои близкие.

Перед глазами напряглась красная нить, разрезалась по зрачкам, разорвалась с оглушительным звоном. Он полетел в бездну, в которую падал после подписания кровавого соглашения, почувствовал, как тело снова подчиняется ему, заорал полной грудью от радости, страха и отчаяния.

Крик захлебнулся, когда он упал на булыжную мостовую – как всегда, на убитую ногу – перед Сонгосоном, взъерошенными копьями. Задние ряды подняли маски и целились из винтовок в сторону, где бушевал бой, и внезапное появление голого мужчины ниоткуда захватило их врасплох.

Северин не медлил. Обернувшись волком без волшебства, подхватил изумруд в пасть и помчался прочь. За спиной страшно ревел Филипп, или тот, кто был Филиппом, вопили раненые, звучали команды, потрясло несколько выстрелов: он словно вернулся на Островную войну.

Черной стрелой волк пронесся лагерем, где никто не пытался его остановить, понял, что не найдет лазу, помчался к ближайшей границе и перепрыгнул баррикаду, когда по площади раскатился невероятной силы взрыв.

Бессмертный Темуджин погиб, и теперь об этом знали все.

*** 

Шрамы ныли тягучей болью – завтра будет холодно. Однако в новый день он уже не увидит.

Филипп оглядел свою комнатку. Его скромные пожитки лежали аккуратно упорядоченными. Теперь, когда наведен порядок, можно перейти к главному.

Из суммы на стол перекатывали сигарета и небольшая фляжка, давно припасенные на этот вечер, скромная офира за годы бытия в трезвости. Горячий дым разодрал глотку, легкие ответили кашлем, но Филипп упорно курил, вдыхая тяжелый табачный дух. Он давно спланировал этот символический ритуал и не собирался отступать ни на йоту.

Следующим был черед фляжки, содержавшей настойку на травах. Опалила изорванное дымом горло, лавой пронеслась по внутренностям, взорвалась приятным теплом в желудке. Он пил короткими решительными глотками, и когда фляжка опустела, стоял несколько минут, наслаждаясь крепкой горечью на языке, прислушиваясь к приятной слабости в согретом теле.

Именно то, что нужно.

Характерник сел за стол. Открутил походный каламар, смочил перо и принялся писать аккуратными, ровными строчками, останавливаясь, чтобы обновить чернила. Это письмо он придумал давно, знал каждое слово наизусть – оставалось только записать.

«Всю жизнь я чтил книги, поэтому и для последнего послания выбрал слова на бумаге. Слова произнесенные вслух могут исказиться или забыться в эмоциональном моменте прощания, так что прошу считать это письмо моей исповедью и последней волей.

Хочется считать, будто я принес в мир больше добра, чем беды. Так думать приятно, однако перед лицом смерти правды негде дети: я опасный урод, которого должны были убить много лет назад. Я потерял столько душ, что хватило бы на несколько смертных приговоров. Но мы, сироманцы, всегда были выше закона. Между подлостями и добродетелями, да?

У меня было достаточно времени наедине, чтобы изрядно поразмыслить. Над собой, над проклятием, над историей Серого Ордена. Над тем как все сложилось. Вам, наверное, не понравится, какие выводы я пришел. Вы готовы услышать последнюю просьбу брата Варгана? Если да, пролистайте лист».

Филипп промокнул чернила, для верности дунул на строки, после чего пролистал послание и продолжил.

«Я приветствую уничтожение Серого Ордена. Да, это было сделано противно, а виновники должны получить мучительную смерть, и я искренне надеюсь, что вы сможете отомстить, но...

Не восстанавливайте Орден, братья.

Совет Симох есаул, шалаши, характерные дубы – все должно превратиться в историю. Я призываю не выводить новые души на волчью тропу. Слышите? Никаких новых имен на бесконечном свитке!

Посмотрите на свои окровавленные руки. Хватит сломанных судеб! Ночь серебряной скобы должна умереть вместе с нами. Хватит проклятых оборотней – в этом мире и так слишком много обиды... Homo homini lupus est.

Не знаю, что в ваших душах. Возмущение? Растерянность? Радость? В любом случае, спасибо за прочтение. Я высказался и ухожу спокойно, даже если вы возненавидите меня. Впереди важная ночь, и независимо от экзодуса я твердо верю в нашу победу, поэтому радостно приму смерть ради нее.

Лучшей смерти нельзя искать.

PS Посмотрите за Павлом.

PPS Своего варгана дарю Энею, он себе давно хотел».

Подпись.

Он перечитал письмо, но ожидаемого удовольствия не получил. С написанным всегда так: мысли в голове кажутся пышными и живописными, однако позволь им застыть строчками на бумаге – побледнеют мгновенно.

Филипп оставил послание на столе под стареньким варганом, на котором бог знает сколько уже не играл. Он почти решился написать письмо Майе и попросить друзей найти ее, но отказался от этого замысла, поскольку не желал тревожить ее жизнь своей тенью.

Он тщательно побрился, вымыл и расчесал волосы. Вскоре все исчезнет в превращении, но Филипп хотел выглядеть достойно.

Ярема сжал в объятиях, Катя поцеловала в щеку, Савка плакал. Он больше не увидит этих людей, не перевернется с ними никакими словами, не поедет вместе по битым дорогам – от осознания перехватывало дыхание. Прощание было труднее, чем представлялось.

И теперь волчья тропа привела его сюда, к ночной площади Богдана Хмельницкого, а ее конец теряется у Темуджинова шатра, среди пороха, стали, требух и крови.

Шуршат песчинки в костлявой клепсидре. Был Филипп Олефир, и нет больше. Как и букашка, чья смерть ничего не изменяет в течении большого мира...

Но, по крайней мере, несколько человек будут помнить. Добродушный и искренний Малыш, грустный и вспыльчивый Эней, прекрасная и бесстрашная Искра, родной и непосредственный Павлин... Не умевший прощаться щезник. Пусть у него все получится! Тогда смерть извилина Варгана хоть что-то изменит.

Филипп выпрямился, прислушивался к песчинкам в незримой клепсидре и направился к шатру. Надо приковать к себе внимание Сонгосон, всех тех игрушечных солдатиков, так хорошо умеющих торчать вокруг металлического гроба. Пора узнать, чего они стоят на самом деле.

– Темужин! – проревел Филипп во всю площадь. – Я пришел за твоей душой!

Луна покатилась между палатками. Через несколько секунд его клюнуло несколько шаров – стрелки на крышах работали быстро и безошибочно. Сонгосон без команды положили копья на землю и сбросили винтовки в бой. Теперь вся площадь сосредоточена на нем.

– Смерть Чингисхану! – крикнул Филипп, не останавливаясь.

Их ружья стреляют тихо, почти беззвучно. Еще десяток шаров оставляет на нем болезненные синяки, после чего первые ряды Сонгосона подхватывают копья острием к нему и принимают боевые стойки.

– Смерть захватчикам!

Пробуждается, закипает, бурлит пережитая за все годы боль и уныние. Страдания и несогласия поднимаются липким илом из забытого дна его души, темной стремянкой уносятся по телу, карабкаются на волю неутомимой жаждой крови, клокочут в горле безумным рычанием.

– Смерть Орди!

Он так устал сдерживать и нести все в себе.

Ненависть опекает, растворяет сознание в багряном шале, и на этот раз он не сопротивляется, а окончательно отпускает себя.

Голова легчает, телом разбегается приятный щекот, простертые вперед руки прорастают серым мехом и длинными острыми когтями, похожими на кривые лезвия. Новый залп осыпается на булыжную мостовую дохлыми свинцовыми мухами. Кровавый туман клубится, застилает глаза, время замедляется. Словно зритель в первом ряду Филипп отбрасывается и наблюдает, как людовк в его теле с потрясающей скоростью преодолевает расстояние до первого ряда. шеях. Рывок...

…Он плывет в воде глубокого лимана. Тело вздрагивает паника, но Филипп знает, что дышать нельзя, иначе наглотается и захлебнется; вместо этого молотит всеми конечностями вместе, старается вынести себя на поверхность. Вода поддается, свет поближает. Наконец-то ему удается.

Воздух!

Он продолжает неустанно бить руками по воде, чтобы задержаться на плаву. В носу жжет, во рту солено. Рядом покачивается лодка, в ней хохочет отец, вместо лица – пятно сажи.

– Дерьмо не тонет!

Филипп ненавидит его. Отец обещал взять с собой на рыбалку, а вместо этого швырнул за борт без предупреждения.

– Только так и учатся плавать, – весело говорит отец.

– Спаси, – коротко кричит Филипп и проглатывает мерзко-соленую воду.

– Давай гребы, – отвечают из лодки.

Ноги устают, Филипп уходит под воду, и снова продолжает отчаянную борьбу за жизнь...

…Они никогда не видели такого чудовища, никогда не тренировались сражаться против чего-то подобного. Оно летает между ними серой марой, убивает одним движением, косит кровавое зерно, безразлично к ранениям, наполненное яростью. Напуганные Сонгосоны не отступают и не учитывают потери, обступили существо плотным полукругом и ценой собственных жизней теснят его подальше от Темуджинова шатра.

Еще два шара одновременно бьют по затылку.

– …Липо! Не отвлекайся!

Мальчик оторвал взгляд от желтой бабочки, безмятежно порхавшей комнатой.

– Опять лов ловишь! Что это за буква?

Алфавит неинтересный, и он тратит лучшие часы дня только из любви к маме.

– Это "у", – буркнул Филипп наугад.

– Неправильно.

Мама вздохнула, откинулась на скамью и налила себе воды. Филипп мысленно дергался словами, которые вчера услышал от ребят.

– Ты совсем не хочешь учиться, Липа.

Раньше он охотно соглашался с этим утверждением, но это огорчало маму, и Филипп спросил:

– А почему у меня нет бабушек и дедушек?

Эта хитрость иногда срабатывала, потому что мама отвлекалась на новую тему.

– Родители твоего отца умерли – были очень старики. А мои родители... – мама проглотила воду и посмотрела за окно.

– Тоже умерли?

– Насколько я знаю, они живы, но не хотят меня видеть.

Филипп насторожил уши. Это что-то новенькое!

– Ты что-то натворила?

– Да, Липа, – улыбнулась она грустной улыбкой. – Полюбила не того человека. Захотела родить тебя... А они были против.

– Почему это, мама? – возмутился парень.

Что за дед с бабушкой, которые не хотят родного внука?

– Они считали, что твой отец не пара мне, поэтому мы не можем быть вместе. А я решила иначе и сбежала с ним. Твои дед и баба даже не знают, где мы живем, и что у них есть внук Филипп.

С родственниками ему не везло. Ни сестер, ни братьев, ни тетенок, ни дядюшек, ни бабушек, ни дедушек...

– Почему им не понравился папа?

– Видишь, Липа, – мама взяла букваря и покрутила в руке. – Даже самые умные люди часто судят других по названию. К примеру, есть слово: еврей. Итак, подумает каждый, еврей, иуда, ростовщик, трактирщик, вымогатель, паршивый! Пьет кровь крестных малышей, обворовывает честных людей. Видишь, как оно... Словом, а такую большую тень бросает.

– Почему люди судят по одному слову?

Когда Филипп чем-то интересовался, брался к этому основательно.

– Потому что не нужно задумываться. Так всем жить легче.

– Наша семья – евреи?

– Ты, Липа, еврей, потому что это наследуется по матери, – она легонько коснулась его носа.

– Но мы не вымогатели! – махнул руками Филипп. – Я не жаден. И ты тоже!

– Поэтому и говорю, что не стоит судить других по переплету. Людей нужно читать... Как книги, – она протянула букварю. – Но в книгах так много слов, что людям проще судить по цвету обложки или по названию.

– Мама, я буду читать, – Филипп выхватил букваря и пообещал: – Я научусь!

– Ты прочтешь много разных книг, сынок. Они помогают понимать других и самого себя... Если бы я не читала, жизнь моя сложилась бы иначе...

…Скольких Сонгосон он уничтожил? Сколько еще удастся?

Многочисленные раны покрывают с головы до ног, кровят и болят. Усилием воли он отвергает боль и пронзает кого-то отобранным копьем. Ротище трескает, противник падает. Он льет другого обломком, сбивает маску, под ней кричит от ужаса юноша, его челюсти срывают с него лицо. Это за пробитые черепа на колу посреди дороги! Вокруг крик и насилие, он не понимает ни слова. Он убивает: только этого и нужно...

…Убегая от охваченного пожаром родительского дома, Филипп размышлял: может, баба и дедо были правы? Ведь отец потерял маму! Однако она сделала свой выбор – и была счастлива.

Он тоже сделал выбор, что начался с побега и сожжения дома, а продолжился скобами на чересе и волчьей тропинке – и тоже был счастлив. Хотя нечасто, небольшими вспышками, но был!

... Потасовка длится несколько минут, которые кажутся часами. Мех проник кровью, собственной и чужой. Когти сломано, мышцы не слушаются. Он дошел до предела.

Какую жизнь он прожил? Парень из маленькой приморской деревни, ставший рыцарем Серого Ордена. Совершил немало зла, предотвратил немалое зло. Имел друзей, имел любимую. Все повороты на этой тропе он избрал сам. Вот и результат... Так странно вместить годы в несколько предложений.

От палаток мчатся подкрепления, но они опоздали – раны уже не закрываются, жизнь уходит. Сонгосоны замечают его слабость, шумят, ободряют себя, засыпают ударами копий. Осталось недолго.

Умоляют и дрожат только трусы низменности...

Все прекращает взрыв. Ударом жгучего молота по телу, яркой вспышкой по глазам. Все смолкло. Пахнет паленым. Мокрая от крови брусчатка. Перед глазами расплескалось глубокое звездное небо. Какое прекрасное зрелище!

Нищеты не сторонись...

Изорванные Сонгосоны лежат вокруг него. Щезник сумел! Итак, все было не зря. Его жизнь, его смерть... Все не зря.

А вы, братия, живите! Живите и вспоминайте меня.

Твердый будь, как с крика...

Жжет внутри. Жжет снаружи. Клепсидра опустела.

С недолей...

Выдох. Нет сил вдохнуть.

С нет...

С недолей соревнуйся, как вся родная моя. Страдай без жалоб, борись и молча умри, как я.

Я соскучился, друг.

Нам осталось несколько ударов сердца.

Покажи мне маму... И Майю.

Мама в венке из цветущего ковыля и ромашек идет по берегу моря, низ юбки белый от соли. Рядом с ней, в таком же венке, шагает Майя. Женщины смеются, гуляют по мокрому песку, а тихие волны от нечего делать слизывают их следы. На ослепительной воде качаются челноки, жжет летнее солнце, ветер орошает лицо солеными брызгами.

Филипп счастливо улыбается. Мама и Майя замечают его, вместе машут руками, зовут к себе, он бежит к ним. Где-то вдали порождается песня, тоскливая и прекрасная. Громнеет, распространяется, охватывает все вокруг, пока остальные звуки не исчезают.

И приходит тьма.

Глава 3

 Испытание, очередное испытание Его! В безграничной мудрости Он проверяет непоколебимость веры и ожесточенную решимость рабов своих. Трудный путь праведника! Малодушные сломаются, уйдут с пустыми глазами, и достойные одолели злый час и получат вознаграждение выше всяких земных наслаждений. Зерна от плевел!

Отто остановился на обочине, взмахом руки указал, чтобы отряд продолжал марш. Руслан с готовностью занял место во главе колонны. Вот чья вера непоколебима! Отто гордился будущим преемником. Руслан нес тяжелое знамя божьих воинов, презрев командорскую привилегию переложить безрадостную рутину на плечи подчиненного. Запыленный флаг вяло покачивался на душном безветрии. За командором шли борзые, и, в отличие от Руслана, вид они выглядели безрадостными. Никакой застегнутой униформы, некоторые умники накинули мундиры прямо на потные тела, а Илько с Лаврином вообще топали голыми по пояс. Ружья несли кое-как. Уставшие лица прильнули пылью. Отто размышлял, стоит ли остановить отряд, сделать замечания, призывать к порядку, но решил, что сейчас не самое лучшее время для строгой дисциплины. Сам страдал от летней жары не меньше других – солнце пропекало черный костюм, рубашка насквозь промокла, влажный воротничок натирал шею, но, несмотря на неприятности, Отто была застегнута до последней пуговицы, а широкополая шляпа не оставляла мокрой головы – грандмей. Но никто на Шварца не смотрел: борзые уставились под ноги, шагали вяло, не сохраняя даже видимость строя, а за ними трюхали ослы со снарядом и припасами.

Отто посмотрел на отряд сзади. Мадонна милосердная! Настоящий сброд... Недаром их сторонились путники – борзые напоминали банду немытых дезертиров, а не надменных божьих воинов. Шварц коснулся горячего золота креста на груди. В первый раз он не знал, как преодолеть новый вызов.

Все покатилось коту под хвост, когда пришла новость об освобождении Киева. Газеты трубили о дерзком убийстве Темуджина, о неизвестном рыцаре Серого Ордена, который чудом сумел выжить после месяцев взбешенного преследования, но погиб в самоубийственном нападении, о победоносных командиров войска Сечевого, которые в стремительном бесстрашном наступлении отбили столицу в ошеле. безразлично, потому что мирская война не обходила его, но подчиненным победу отпраздновать позволил. И тем допустил ошибку: божьих воинов постигли сомнения в правоте их дела. «Мы положили столько времени и сил на уничтожение оборотней, а теперь один из них убил крупнейшего врага страны!». Отто пытался объяснить, что одно деяние, каким бы правильным оно ни было, не изменит злой сути слуг дьявола, однако его не слушали: даже для верного Руслана это было мировоззренческое сотрясение.

Шварц надеялся, что их тоска развеется, но ошибся и здесь – все хуже. Струченные патрули сердюков не трогали их, но смотрели с брезгливым пренебрежением. Повсюду праздновали освобождение Киева – в селах, городах, корчмах, лагерях для беженцев и на перекрестках – люди поднимали тосты за неизвестного героя-сироманца, пели песни, а с появлением толпы черных мундиров с посеревшими от пыли крестами умолкали, кололи процессу. Неблагодарные истуканы забыли настоящего врага!

– Если бы не эти кресты, Темуджин никогда не дошел бы до Киева! Характерники остановили бы его еще до Харькова!

– Отвратительное зрелище...

– А почему они до сих пор слоняются? Разве их не расформировали?

– Воевать на самом деле не хотят, вот и притворяются нечистыми поборниками.

– Не борзы, а хорьки!

Говорилось все за спинами, потому что ни один не смел сказать в глаза.

На каждом привале Отто декламировал отрывки из Книги Книг о гонениях праведников, вдохновенно объяснял параллели с настоящим, но речи не помогли. Божьи воины пошатнулись – и даже великодушие самого Рихарда Шварца здесь не помогло бы. Дни стекали сквозь пальцы, как и деньги на счетах Отто.

Очередным доказательством упадка стала утренняя досада: трое ночных стражей исчезли с немалым запасом серебряных патронов, оставив после себя засаленные мундиры. В лицах оставшихся Шварц увидел призраки близкого будущего – слабодушные будут убегать и точить веру все меньшему отряду, пока он не распадется. Черные реки, затопившие город проклятых, высохли... Новые крестоносцы, обожаемые простонародьем, обласканные власть предержащими, превратились в двадцать пять попранных беспризорников, шатавшихся по дорогам под всеобщим осуждением... Отто крестился и возносил молитву к небу.

И небо услышало.

Отряд расположился рядом с рекой, неподалеку от корчмы на перепутье. Могли бы идти еще несколько часов, но Отто приказал помыться, постирать одежду и отдохнуть. Пока борзые возились у воды, он осматривал их, раздумывая, кому можно доверить ночную стражу. Лица казались знакомыми: Шварц сумел вспомнить несколько имен, однако характеры их владельцев оставались неизвестными, поэтому решил посоветоваться с Русланом, который знал людей лучше.

Горизонт наливался золотым багрянцем. Вечерний ветерок развеял дневную истому, подхватил знамя, и святой Юрий взвился, пронзая оборотня копьем. Над рекой полыхали отвесные ласточки, в шероховатых камышах квакали лягушки. Прекрасный летний вечер! Впрочем, борзые не замечали окружающей красоты, разбитые тяжелыми мыслями, отравленные унынием. Дорога лежала на юг, на поиски четверки брата Георгия, которая не посылала ни одной весточки, но теперь никто не видел в этом путешествии смысла.

После молитвы поужинали в удручающей тишине. Отто кусок в горло не лез: он наблюдал, как подчиненные с нескрываемой завистью смотрели в сторону ярких окон корчмы.

Фобос и Деймос оторвались от брошенной хозяином порции мяса и зарычали: к лагерю подошел человек.

– Эй, уважаемые! Флаг вашего заметил. Так вы тот, охотники на характерщиков? – Он перекрестился. – Добрый вечер.

Простой бедный крестьянин, кривой на левую ногу. По щелчку пальцев волкодавцы прекратили рычать и вернулись к пище.

– Слава Ису, – ответил Руслан и выпрямился. – Мы борзые святого Юрия, божьи воины, очищающие землю от слуг нечистого. Кто спрашивает?

– Э-э-э... я спрашиваю. Пришел вот, – мужчина смутился. – Спросить хотел... Вы платите до сих пор за характерщиков?

Отто был безразличен к разговору – бездомные и безумцы считали своим долгом попрошайничать или проповедовать конец света – но тут насторожил уши.

– О чем идет речь? – Руслан был великим художником в переговорах.

Гость почесал макитру. Встреченные вопросы сбивали его с мысли.

– Э-э... Раньше божьи охотники давали деньги, когда скажешь им сероманца... А сейчас как?

– Мы всегда платим за ценные знания о дьявольской породе. Что тебе известно? – вступил в разговор Шварц.

– Кое-что известно... Если заплатите, – хитро усмехнулся крестьянин.

Ничтожный стервятник!

– Если сведения действительно стоят, – ответил Отто холодно.

– Да он в этой корчме прямо сейчас сидит.

Остальные борзые перестали есть в один миг.

– С самого утра пришел, удивительная душа! Жует, пьет беспрестанно, не хмелеет, но все хвастается, что большого хана чуть не собственными руками задушил, – крестьянин возмущенно размахивал руками. – Его все угощают, а он не отказывается, крушит, болтает челюстями, словно год не ел, куда в него столько влезает? В волчий желудок, наверное!

По спине пробежал морозец. Отто почувствовал: вот это.

– Откуда ты взял, что это ликантроп?

– Кто? – не понял крестьянин.

– Оборотень. Вурдалака.

– А-а-а! Он сам сказал! Хвастается золотой скобой. На пузе она у него блестит, а он хвастается и все жрет, – по неизвестным причинам крестьянин воспринимал количество съеденного очень болезненно. – А вокруг только охают-ахают, покупают ему новые яства...

– Почему все верят этому человеку? – перебил Отто. – Кто угодно может надеть пояс и назваться характерником.

– Да он постоянно показывает, как его железо не берет! Тот, кто просит показать, должен за это угостить, – крестьянин с досадой сплюнул. – Пес прожорливый!

Месяцы бесплодных поисков, десятки бесполезных допросов, недели вынужденного кочевания... И вот молитвы услышаны. Воля Его пришла на помощь!

– Готовьтесь к охоте, – приказал Шварц, как в старые добрые времена, от чего все оживились. – Настройте ружья. Помолитесь!

Оставив лагерь под командованием десятников, Отто с Русланом сбросили обозначенные крестами мундиры и двинулись под руководством крестьянина к корчме. Фобос и Деймос побежали следом, но за хозяйственной командой развернулись и улеглись на места.

– Если ты, человече, принес нам правду, получишь полновесный таляр, – пообещал Отто. – Но если соврал, получишь горячих.

– Чтобы не получить горячих за правду, уважаемый, – не растерялся крестьянин.

В корчме было хмельно, душно и шумно. Тяжелый воздух, нерушимый даже вечерней свежестью, веявшей сквозь распахнутые окна, наполнялся табачным дымом и атмосферой праздника.

Они отбили только один город, а веселятся так, будто победили в войне, подумал Отто.

Чуть ли не все присутствующие скучали посреди зала, вокруг стола, умощенного разнообразными блюдами и бутылками.

– Туда, – указал проводник.

На их появление не обратили внимания. Все смотрели на жилого загорелого мужчину, который почтительно расселся за столом. Живот надулся от потребленного, а на опоясывающем его куличе блестела золотая скоба с очертанием первого характерника.

– А в волка превратишься? – спросил кто-то.

Муж взял кружок колбасы, обмакнул в соль, закинул в рот и неспешно прожевал. Медленно запил пивом. За этим нехитрым ритуалом собравшиеся созерцали так, будто свидетельствовали сокровенное священнодействие.

– Нет, – ответил мужчина. – Нельзя хмельным кувыркаться, потому что водка волчье тело потеряет. Так случилось с Мамаевым джурой по имени Пугач. Разве не слыхали?

Шварц и Руслан обменялись быстрыми взглядами: это поверье было распространено среди оборотней. В знак грандмейстера Руслан протолкался к шинквасу, заказал рюмку водки, поставил перед серомантом.

– А покажи-ка, как железа не боишься!

Мужчина взял рюмку, взглянул на свет, понюхал содержимое, словно готовился смаковать дорогой напиток, и опрокинул все до капли себе в глотку.

– С удовольствием, – новый кружок колбасы отправился вслед за водкой, после чего сероманец приказал: – Ножа мне!

Нож подали. Характерник вскользь осмотрел лезвие, попробовал острие пучкой указательного пальца, передал нож Руслану, а затем засунул рукав рубашки и подставил руку:

– Режь, где пожелаешь!

Руслан умел проверять порезом. Лезвие скользнуло предплечьем, не оставив после себя ни следа. Характерник вздохнул:

– Слабо режешь.

Свидетели захохотали, зааплодировали, после чего вернулся к владельцу, а сероманец с довольным видом принялся жевать пирожка. Общее внимание нравилось ему не менее дармового угощения.

Сидит, как последний истукан, и кичится! Отто сдерживал триумф. Он мысленно вознес хвалу Всевышнему и сунул крестьянину обещанный таляр со строгим приказом немедленно скрыться.

– Еще чего, – обиделся тот. – Я поесть хочу!

– Поешь где-нибудь. А если не исчезнешь через минуту – усыплю горячих.

Крестьянин нахмурился, но корчму бросил. Отто через окно проследил, чтобы он поковылял прочь: такой жевжик запросто может подождать, чтобы перепродать характернику весть, что рядом расположились божьи воины, которые вот-вот начнут охоту.

Руслан остался в корчме, а Шварц чуть не бегом вернулся в лагерь. Там его уже ждало настоящее чудо перевоплощения: все в черном, вооруженные, готовые к приказам. По команде десятников выстроились в ряд, взяли ружья на плечи. В глазах сподвижников он видел теплый уголь старого огня, который должен был пробудить.

– Сыроманец там! – объявил Шварц.

Как гончие на запах, борзые повернулись на корчму – теперь без всякой зависти. Они стремились к охоте.

– Здание окружить. На глаза не попадаться. Не стреляйте. Ждать, пока ликантроп выйдет к ветру. Брать заживо!

Они кивали по каждому приказу.

– Не стрелять, – сказал Отто. – Разве только по моему слову!

Шварц свистнул Фобоса и Деймоса, опрокинул ружье через плечо, оставил трех отобранных Русланом людей на страже. Преданные братья следовали за ним, готовые к новому бою, и он слышал их дыхание. Кровь в жилах бушевала. Как давно они не охотились!

Руслан получил приказ щедро поить оборотня пивом. Борзки рассыпались вокруг корчмы, спрятались в тенях. Кое-где сверкало дуло винтовки. Отто молился, сжимая в руках любимое ружье. Фобос и Деймос замерли у ног, готовые догнать хоть самого дьявола по первому приказу. Дверь несколько раз скрипнула, но каждый раз это был не он.

Прошло полчаса. Борзые ждали.

Небосклоном покатилась звезда, и вслед за ней из корчмы вышел характерник. Постучал кулаком по груди к отрыжке, двинулся вперед нетвердым шагом, на ходу шпортясь в штанах. Золотая скоба сверкала мишенью. Изменчивый ветер, который мог выказать засаду, улегся, и Отто снова поблагодарил Его. Сироманец пересек двор, остановился недалеко от тайника Шварца, огляделся и решил, что отошел достаточно, чтобы справить нужду.

Характерник успел клепнуть – правда, очень медленно – когда в следующее мгновение его окружили мужчины с ружьями наготове. Характерник клип еще раз и широко улыбнулся.

– Воевать идете, ребята?

Снова скрипнула дверь корчмы, и Руслан облокотился на них спиной.

– Ты хорошо скрывался от нас, оборотень, – сказал Отто. – Но борзые Святого Юрия подстреливают каждого.

В ответ по нему ударила мощная горячая струя, которая испортила любимые штаны грандмейстера и залила сапоги. Шварц от досады скрипнул зубами, а Лаврин угостил затылок ленивца ударом кольбы. Удар лишил оборотня сознания, но естественного процесса мочеотделения не остановил. Отто выругался на родном языке и приказал отступать, пока никто не пошел смотреть, куда завеялся характер-ненажер.