Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 171 (всего у книги 350 страниц)

– С кем это? – заинтересовался Жасминов.

– Тебе имя Эмиля Глыбы о чём-то говорит? – спросил я.

Жасминов отрицательно замотал головой.

– Жаль. Очень жаль, – печально вздохнул я, – очень талантливый драматург.

– А что он написал? – поинтересовался Жасминов.

– Великую пьесу. Что-то, связанное с мелиорацией зернобобовых, если не ошибаюсь.

– Бред какой-то, – нахмурился Жасминов, – ты сейчас шутишь, да?

– Отнюдь, – не согласился я, – доедай и сходим к нему. Есть у меня несколько комментариев к его творчеству…

– Будешь бить? – наконец, сообразил Жасминов.

– Мы же не хулиганы какие-то, – возмутился я и добавил, – буду хейтить…

* * *

Мешигине* (идиш) – глупый, сумасшедший

Глава 4

Великие писатели и не менее великие поэты на протяжении веков претерпевали столь же великие лишения и нужду: Достоевский часто прозябал в лютой нищете и даже был на каторге, Жан-Жак Руссо подвергался жёсткому абьюзу от мастера-гравёра, Кафка страдал от голода, туберкулёза и душевных расстройств, а польский писатель и поэт Циприян Норвид ослеп в приюте для нищих и был похоронен в безымянной могиле. Эдгар По, Оскар Уайльд, Говард Лавкрафт… список можно продолжать и продолжать. Не отставал от собратьев по перу и Эмиль Глыба. Будущий великий драматург не изменял литературной традиции и стоически проживал в общежитии Школы фабрично-заводского обучения.

Контингент вокруг был сплошь суровым и малокультурным. Ну, а что можно говорить, если соседи обучались на каких-то там токарей, формовщиков-литейщиков, слесарей, кузнецов ручной ковки, столяров и монтёров? Ни о какой великой литературе эти люди даже и не думали. Их не интересовали Гёте и Гейне, они не знали, чем отличаются Моне и Мане, и даже (о, ужас!) никогда не читали «Тошноту» Ж.-П. Сартра.

Эмиль Глыба очень страдал, но терпел.

В данный момент он сидел за столом в своей комнате и тщательно выписывал из старого настенного календаря способ приготовления органической подкормки для тыквы в период цветения из древесной золы, настоя одуванчиков и навоза. Эмиль Глыба трудолюбиво собирал материал для будущей великой поэмы о советском свиноводстве. И для этого он прорабатывал все нюансы, от кормов до утилизации навоза. Потому что в Великой Литературе главное – достоверность.

На стене висела репродукция из журнала «Огонёк». Когда Эмилю Глыбе становилось совсем уж тошно, он смотрел на нищего слепого Гомера и понимал, что ему ещё сравнительно хорошо: не надо ходить по улицам и просить милостыню – советская власть дала Эмилю и комнату в общежитии, и стипендию.

Да, да, и стипендию. Потому что Эмиль Глыба тоже учился в Школе фабрично-заводского обучения. Кажется, на фрезеровщика. Советская власть давала возможности всем, независимо от возраста, способностей и всего остального.

А, впрочем, к настоящей Литературе это не относится.

Эмиль Глыба считался позором своей семьи. Не потому, что, поправ все семейные традиции он не хотел работать на камвольной фабрике, и даже не потому, что хотел хорошо жить, то есть носить импортные штаны и пить дорогой коньяк, нет, не потому! А потому, что Эмиль Глыба хотел прославиться. Он прямо чувствовал в себе талант. И поэтому уехал из родительского дома в забитом райцентре и подался в столицу покорять большой мир.

Здесь, в одной из комнат общаги Школы фабрично-заводского обучения мы с Жасминовым и его застали.

– Иммануил Модестович? – Глыба так удивился, что даже бросил писать в пухлой тетради.

– Мы, собственно, ненадолго, – культурно начал Жасминов, но я перебил:

– Ты зачем все деньги у Раневской забрал, урод?

Глыба икнул и не ответил. Его перепуганный взгляд скользнул к окну, от окна переместился на дверь за спиной Жасминова, и затем на его лице появилась выражение тупой обречённости.

– Не слышу ответ! – рявкнул я, – где деньги, Глыба⁈

– Не смейте мне хамить! – возмущённо взвизгнул великий драматург и снова неизысканно икнул.

– Да я тебя сейчас и бить буду! Где деньги, которые ты выманил у старухи⁈

И тут Эмиль Глыба, будущий великий драматург и певец советской мелиорации, свиноводства и зернобобовых, вдруг подскочил и рыбкой сиганул прямо в полураскрытое окно.

– Убьётся же! – ахнул Жасминов и подскочил к окну.

– Второй этаж, – беспечно махнул рукой я, – что с ним будет. Такие, хоть и рождены не для того, чтоб летать, но, увы, чрезвычайно живучи.

– Ты прав, Муля, – рассмеялся Жасминов, выглядывая в окно, – вон побежал как. Только пятки сверкают.

Мы перерыли все скудные пожитки певуна великой литературушки, но ничего так и не нашли.

– Пусто, – развёл руками Жасминов. – Жаль Фаину Георгиевну.

– Удивительно, – сказал я, – судя по обстановке, он руководствуется принципом «художник должен быть голодным». Вот только куда он такую огромную сумму за две недели мог подевать? В нашей стране и покупать-то особо нечего.

– Может, прокутил? – предположил Жасминов, с небольшой ноткой зависти в голосе.

– Скорее всего или долг отдал, или в карты проиграл, – хмыкнул я.

– Так что денежки тю-тю, – поддакнул Жасминов.

– Почему тю-тю?

– Глыба сбежал, а в комнате денег нету.

– Ничего. Он скоро мне их сам принесёт, – заржал я. – Ещё и с процентами.

– Как?

– А вот так, – я аккуратно собрал в стопочку разбросанные листы с черновиком великой пьесы по свиноводству. Немного порылся в пухлых папках и выудил оттуда ещё пьесу о мелиорации зернобобовых. И заодно прихватил рассказы – что-то о трудовых буднях героических прессовщиков керамзитобетонных смесей. И ещё какую-то дичь. Взял и отпечатанные листы, и черновики. Чтоб уж наверняка.

– Зачем тебе это? – удивился Жасминов.

– За эту макулатуру Эмиль Глыба вернёт всё, до копейки. Ещё и сверху приплатит.

Я оставил на опустевшем столе записку: «Слушай сюда, мерзавец! Ты знаешь, где меня найти. Меняю всю твою макулатуру на те деньги, которые ты обманным путём выманил у Ф. Г. Так что приходи меняться. Но не тяни. Даю ровно сутки. Иначе каждый день я буду сжигать одну главу пьесы или рассказ. Как Гоголь вторую часть „Мёртвых душ“. Или вообще – начну публиковать их в литературном журнале под своим именем!».

– Думаю, это его здорово мотивирует, – рассмеялся я и предложил, – пошли отсюда. Пока этот великий деятель милицию не привёл.

– Пошли, – вздохнул Жасминов и добавил, – только к нам я не пойду. Вдруг действительно родственники Валентины припрутся. Махну сразу к Вере. Если что, ищи меня там.

– А если она в ресторане?

– Рано ещё для ресторана. А если и там, то схожу к ней за ключом, – ответил Жасминов, – ты, главное, за наш уговор не забудь. Воспитывай быстрее пацана, купи нам билеты, и мы поедем.

Я клятвенно обещал, что тянуть не буду.

Распрощавшись с Жасминовым, я вышел из общаги, и понял, что у меня есть ещё одно неоконченное дело. Завтра я обязательно зайду к Мише Пуговкину – где бы он ни прятался, где бы ни пропадал, я его всё-таки найду и нормально поговорю. Мне самому надоело, что этот проект так застопорился. И хотя я уверен, что рано или поздно я заберу его обратно – вопрос только в том, когда. Возможно, завтра. Возможно, через месяц. Возможно, когда кто-нибудь «наверху» споткнётся в сценарии и поймёт, что всё катится не туда. Но на данный момент я ничего точно сказать не могу.

Поэтому, чтобы Миша прекратил заниматься ерундой и бухать, я решил отправить его вместе с Жасминовым и Ярославом к Печкину. Уж там, в деревне, он, человек с крестьянской жилкой, так сказать «от сохи», может немножко воспрянет. Вздохнёт полной грудью, посмотрит на звёзды, послушает, как мычит корова, и вспомнит, что жизнь – она не только в бутылке. Может быть, тогда он осознает, что такое ответственность. Что такое работа. И я очень надеюсь, что там он перестанет пить. А если нет… Ну, тогда буду применять кардинальные меры…

Я шел по улице домой и предавался размышлениям о том, что я сейчас буду делать. Думал, как бы мне половчее построить разговор с Ярославом…

– Муля… – Вдруг услышал знакомый голос.

Обернувшись, я увидел Изольду Мстиславовну. Она смотрела на меня отнюдь не приветливо, как обычно, кутаясь в бесконечные шарфы и палантины.

– Здравствуйте, Изольда Мстиславовна, – с улыбкой сказал я, – время вроде ещё не столь позднее, а вы уже идёте домой.

Странно, но Изольда Мстиславовна лишь печально усмехнулась:

– Да вот, Муля, Ивана Григорьевича вызвали «наверх» по делам, его точно до завтра на работе не будет. И я сейчас абсолютно свободна… Полностью свободный вечер. Вот решила пораньше домой вернуться. Займусь хоть своими цветами. Заодно пересажу те вазоны, что ты мне так любезно подарил.

Она многозначительно и даже чуть насмешливо посмотрела на меня, но я даже не смутился.

– Ах, Муля, ты даже не представляешь, как у меня цветёт меланжевая орхидея, – и старушка защебетала о растениях, вываливая на меня потоки совершенно ненужной и скучной информации.

А я стоял и терпеливо переносил всё это. Почему-то подумал, что пьесу Эмилия Глыбы она бы восприняла вполне благосклонно.

Я вежливо слушал весь этот поток сознания, не перебивая, потому что прекрасно знал: ей хочется хоть кому-то выговориться, ведь никто из окружающих ее увлечений не разделял.

Когда новости о секретах правильной внекорневой подкормки чуть иссякли и пошли на спад, я решил подкинуть дровишек и процитировал фразу из материалов к повести вышеупомянутого Эмилия Глыбы, которую давеча видел у него на столе и даже прихватил кое-какие фрагменты с собой:

– Говорят, очень хорошо в период цветения использовать органическую подкормку из древесной золы, настоя одуванчиков и навоза, – невинно заметил я и Изольда Мстиславовна впала в ступор.

– А ещё хорошо опрыскивать листья раствором дрожжей, – многозначительно сообщил я.

Изольда Мстиславовна задумалась, кивнула, затем посмотрела на меня более благосклонно.

Я порадовался, потому что на этом весь мой запас новых знаний и выращивании урожая вазонов в домашних условиях иссяк. И как поддерживать беседу дальше, я не представлял совершенно. Но Изольда Мстиславовна пришла мне на помощь: она немножко нахмурилась и вдруг сказала:

– Муля, что ты себе позволяешь⁈ О чём ты вообще думаешь⁈

Переход от удобрений к этим вопросам был настолько резким, что я завис.

– А что такое? – осторожно спросил я.

– Ты уже несколько дней или совершенно не ходишь на работу. Или приходишь, чуть покрутишься и убегаешь. Ты разве не знаешь, что терпение руководства не безгранично⁈ Уже все об этом говорят, и все тебя заметили! Из отдела кадров уже дважды прибегали и спрашивали! Муля, сколько я могу тебя прикрывать? Ты знаешь, что Сидор Петрович уже несколько раз давал объяснения Александру Григорьевичу, где ты? Говорил, что он тебя отправляет по каким-то делам. Но так продолжаться не может, Муля!

Я поморщился – этого я не знал. Но, посмотрев на Изольду Мстиславовну, а ведь нужно было что-то отвечать, и отвечать внятное, я сказал:

– Изольда Мстиславовна, буду с вами честным и откровенным. Данная ситуация, которая сейчас происходит на работе, в том числе оценка моих способностей и моей работы – это всё меня категорически не устраивает. Я планирую увольняться. Поэтому ходить на работу и заниматься нелюбимыми делами, выслушивать постоянные оскорбления и смотреть, как у меня отбирают результаты моей работы, я не собираюсь. Я себя всё-таки уважаю…

Изольда Мстиславовна опешила. Буквально на миг. На ее лице вспыхнули красные пятна, она посмотрела на меня со странным выражением, затем покачала голову и тихо сказала:

– Эх, Муля, Муля… А ведь я думал, что ты амбициозный мальчик, который знает, чего хочет…

– Изольда Мстиславовна, – ответил я, – я знаю, что хочу. Но при этом не могу допустить, чтобы мной помыкали. Я всегда, когда начинаю что-то делать, чётко вижу конечную цель, точнее конечный результат, который я должен получить. Сейчас же моими результатами работы воспользовались совершенно другие люди. Вы сами знаете и помните, сколько труда было вложено в этот советско-югославский проект. Сколько мне пришлось задействовать ресурсов, привлечь своих друзей, просить нужных людей о помощи, – и всё для того, чтобы в результате добиться хорошего, удобоваримого проекта, который не стыдно показать и Иосифу Виссарионовичу. А в результате – что вышло? Повысили Козляткина, квартиру получил тоже Козляткин, начальником отдела взяли какую-то бабищу. А я что? Что в результате получил я? А ничего! А ведь мне ещё с этими всеми людьми рассчитываться придётся. То есть использовать уже личный ресурс. То есть я вышел даже не в ноль, а в глубокий минус!

– Погоди, Муля, – тихо сказала Изольда Мстиславовна, – ты просто ещё не всё знаешь. Пройдёт время – и ты увидишь, что всё обстоит совершенно не так.

– Ну, Изольда Мстиславовна, вполне возможно, – кивнул я, – но это будет потом. Сейчас же я вижу, что всё именно так. А так меня не устраивает.

– Вот и увидишь, – строго повторила старушка. – В любом случае, как бы то ни было, Муля, но ты сейчас числишься у нас на работе, работаешь обычным методистом, поэтому изволь завтра прийти вовремя.

– Новая начальница хочет, чтобы я приходил на пятнадцать минут раньше, – проворчал я, но был перебит вредной старушкой.

– Вот и приходи раньше. Ничего с тобой не случится. Всё! Я всё сказала! И попробуй только не прийти!

Она поджала губы, развернулась и, не прощаясь, пошла, сердито цокая каблучками по асфальту, а я так и остался стоять, глядя ей вслед, и размышлял, что мне теперь делать.

Хотя одна идея таки пришла в мою измученную голову. Я же всё-таки комсорг! А что если напустить на неё моих комсомолок? К примеру, назначить комсомольское собрание на двадцать минут раньше, до работы. Или даже на полчаса. Придут всё. Да что придут – прибегут вприпрыжку. Я начну интересную лекцию и оборву на самом интересном. Мотивирую тем, что совершенно забыл, что новая начальница велела прийти раньше.

А уж девочки ей устроят.

Успокоенный таким хорошим выходом, я пошел дальше по улице. Хотя настроения совершенно не было. Я задумался – идти в коммуналку не хотелось: там были любознательные, хитрые соседи, жадные до сплетен и новостей. Они регулярно лезли в мою жизнь, постоянно нарушая мое личное пространство. С одной стороны – дружелюбие, коллективизм, добрососедство – всё это было хорошо. А вот с другой стороны – это было трудно, особенно для человека XXI века, который привык, что у него есть своё личное пространство, которое просто так не нарушалось – в моём времени это считалось моветоном.

С другой стороны – а куда же мне пойти? К родителям? К ним я тоже не хотел – ни к тем, ни к другим. Потому что, по сути, при всем моем отношении они мне были чужими людьми. И как я ни старался найти с ними общий язык, навести мосты дальше, –дело у нас совершенно не двигалось. Потому что они родителями мне не были.

И вот куда мне сейчас идти?

Друзей я как-то за это время не завёл, любимая женщина тоже не появилась. Почему у меня так происходит? Может, потому, что я абсолютно чужой человек в этом мире, в этом обществе? И, если ещё с соседями я смог навести нормальные отношения, то с друзьями и тем более с любимой женщиной, такое не проходило. А всё потому что с соседями можно было всё-таки соблюдать хоть какую-то дистанцию. А с друзьями ты рано или поздно всё равно душу и сердце открываешь. Тем более с любимой. Поэтому у меня так никого и не было.

Я опять задумался: нет, так дело не пойдёт. И хотя нет у меня любимой девушки, но тут я вспомнил медсестру, с которой мы тогда неплохо и конструктивно провели время. Ноги сами понесли меня по направлению к больнице.

По дороге я думал о том, что, в принципе, отношения у нас будут нормальными – можно сильно душу не раскрывать и оставаться друзьями, которые периодически дружат более близко.

Я заскочил в магазин в надежде купить или тортик, или хотя бы коробку конфет. Ну, конечно же, на прилавке ничего не было. Так, с пустыми руками я дошёл до больницы и расстроенно думал, как это нехорошо. Вот идёшь ты так к любимой женщине, а ничего с собой и не имеешь. Как нищеброд какой-то.

Я очень надеялся, что она будет дежурить сегодня. Потому что адрес, который она мне дала, я где-то не помню, куда засунул…

И вот возле больничной ограды я увидел кое-что странное…

Глава 5

Возле больничной ограды я увидел такое, что изумился: возле самой решётки, под разлогим покоцанным ясенем, чуть в стороне от главного входа, стояли… Валентина и Свинцов. И при этом довольно-таки мило разговаривали. Судя по их жестам, по тому, как они наклонялись друг к другу, было видно – это не просто служебная беседа. Хотя диалог был явно напряжённым. Но из-за расстояния я не смог разобрать ни слова.

Странно. Всё больше и больше удивляюсь с Валентины. Сначала хотел подойти, но потом решил не делать этого. Пока так.

Осторожно, стараясь не попасть им в глаза, я обошёл ограду по периметру. Постоял немного за углом, прислушался. Нет, я не заметили. Тогда я быстро прошёл мимо, и нырнул за ближайший дом. Так, чтобы даже моего силуэта не было видно.

Заодно решил, что и к очаровательной Тамаре Сергеевне зайду в другой раз. Мне бы сначала разобраться, что происходит. Кто с кем, зачем и почему.

Сам же я отправился всё-таки домой. Ноги сами понесли обратно. Хотелось тепла, хотелось чего-то родного. Даже если родное – это коммуналка с вечно орущими соседями, тонкими стенами и инсталляцией из седушек для унитаза на стене.

Дома вкусно пахло пирогами. Дуся готовила мне – как и обещала, пироги с рыбой. Первая партия уже лежала на большом подносе, источая запах сдобы и начинки – картошки с луком и рыбы.

Ярослав сидел тут же, на кухне, за столом. Перед собой он держал одну из моих тетрадей. И, что-то бормоча себе под нос, рисовал в нее. Как будто это была его тетрадь. Как будто я ему разрешил.

– Ярослав, – сердито сказал я, подходя ближе, – что ты делаешь?

Он вздрогнул, поднял глаза. Увидел меня, улыбнулся. Не смутился, ни капельки.

– Рисую, – спокойно ответил он и тут же похвастался. – Вот смотри, получается хорошо?

На странице действительно был эскиз. Что-то вроде группового портрета. Очень неплохо нарисовано. Женское лицо, полуобернувшееся в сторону. Глаза полуприкрыты. На голове то ли платок, то ли повязка. Очень странный образ. А мужское лицо – перекошенное, и на щеках изображены слёзы.

– Это кто? – спросил я, склонившись над его плечом.

– Это соседи, – пробурчал Ярослав, не отводя взгляд от бумаги. – Тётя Августа и дядя Вася.

Я замер. Странная ассоциация соседей. Он их так видит? Внутри что-то дрогнуло. Какая-то тревога. Странно.

Пока я стоял и думал, Ярослав аккуратно положил тетрадь, положил ее на место и встал. Подошел к окну, посмотрел на улицу.

– Они совсем не такие, – вдруг тихо сказал он, – иногда мне кажется, чтобы понять, что происходит, нужно просто посмотреть со стороны. И тогда станет ясно. И Нинка эта…

Он оборвал сам себя и вышел из кухни, цапнув кусок Дусиного пирога.

А я остался один. Стоял, курил в форточку и думал. Из коридора на кухню вошёл Букет. При виде меня чихнул, шлёпнулся на задницу и громко зевнул, щёлкнув зубастой пастью.

Сегодня он был полностью раскрашен зелёнкой, и напоминал помесь крокодила и кота, которого купают в ванной.

Первое, что я сделал, прийдя на работу – воплотил главный пункт моего плана по курощанию новой начальницы. То есть собрал всех комсомолок на двухминутную летучку перед началом работы.

– Товарищи девушки, – торжественным голосом сказал я, – что-то давно у нас не было комсомольских собраний. Это нехорошо, как мне кажется. Вы согласны с этим?

Девчонки засмеялись. Зашумели, мол, конечно, согласны.

А смуглая девочка из архива (я забыл её имя) задорно выкрикнула из заднего ряда:

– Потому что ты болел, Муля! А мы тебя так ждали!

Я улыбнулся ей и продолжил:

– Нам необходимо поддерживать дух коллектива в Комитете. Нужно держать планку идеологической работы. Иначе всё рассыплется. И виноваты в этом будем именно мы!

Лица у девушек вытянулись, но, когда я им подмигнул, они поняли, начали переглядываться, заулыбались, закивали головами. Больше всех старались Оля и Надя – они всегда были в авангарде. То ли потому, что любили комсомольские собрания, то ли просто были неугомонными, то ли им нравились мои лекции.

– А когда у нас следующее собрание? – спросила кто-то из них, уже предвкушая, наверное, как это всё будет. – Может, сегодня в обед, как обычно?

– Нет, нет, товарищи девушки, – строго сказал я, – на обед я не могу. Во-первых, в обед нужно обедать – и вам, кстати, тоже. А во-вторых, я предлагаю провести собрание завтра прямо с утра. Сможете прийти на полчаса раньше? Мы ведь должны ещё обсудить, как добиться успеха.

– Конечно! Конечно! – одобрительно зашумели девчонки, оживлёно переговариваясь.

Я договорился с ними и, довольный тем, что замутил такую аферу. Вот теперь-то я начну новую начальницу ставить на место.

Краем глаза я увидел лицо Лёли Ивановой – вытянутое и словно злое, как будто она ждала чего-то другого. Она смотрела на меня с непонятным выражением. Словно хотела понять – что я задумал. С ней также предстояло ещё много мороки.

Я уже собрался уходить, но тут меня окликнула Надя:

– Подожди, Муля! А какая тема будет в лекции?

Я задумался, немного постоял и ответил:

– Ну, у нас два варианта: «Как стать красивой и всем нравиться», и второй вариант… – я хитро посмотрел на них, – «Механика успеха. Секреты и тонкости».

– Второй! Второй! – зашумели девчонки.

– Ну хорошо, – кивнул я, – для меня без проблем. Мы можем сначала поговорить об этом, а в следующий раз – о красоте.

Так мы договорились и разошлись.

Они отправились работать, а я – к Козляткину.

При виде меня шеф покраснел, потом побледнел, потом лицо его стало сердитым, и он воскликнул:

– Где ты пропадаешь, Муля⁈

На это я пожал плечами и ничего не ответил. Я уже давно понял: с Козляткиным лучше вот так. Он тогда сам всё вывалит.

– Сколько можно шляться! Ты доиграешься! – сердито воскликнул он. А потом зарядил нотацию минут на двадцать.

Монолог Козляткина продолжался и продолжался. Он говорил о дисциплине, о морали, о доверии, о том, что я обязан быть примером для других, хотя сам-то он никогда так не делал. И всё это время я терпеливо выслушивал, не перебивая, ни разу даже не подняв голос.

Когда он немного успокоился, я сказал:

– Сидор Петрович… в общем, тут такое дело – у меня больше нет мотивации работать дальше. Я написал заявление по поводу увольнения.

Он замер. На секунду показалось, что он даже задержал дыхание. Потом рассмеялся коротко и зло:

– Муля, ты только грозишься этим постоянно. И уже в который раз? Один раз ещё это действовало, второй – более-менее. Сейчас я уже к этому отношусь скептически. Привык, знаешь ли, к твоим угрозам.

– Как вам угодно, Сидор Петрович, – пожав плечами, сказал я, – но я предательство не приемлю.

– Предательство? – возмущённо переспросил он, чуть повысив голос. – Это ты о чём?

– Вы сами прекрасно знаете!

– Муля, ты на меня обижаешься за квартиру? – примирительно произнёс он.

– Да, Сидор Петрович. Именно за нее.

– Так вот пойми, надо было так сделать, чтобы проект вернулся к нам. Без этого не получилось бы…

– Этот проект и так бы к вам попал, – перебил его я. – Эдак или иначе. Просто вы решили сыграть свою игру, Сидор Петрович. А в результате пострадал я.

– Я ни в какой мере не собираюсь там жить, – сказал он, замявшись. – Мы через неделю проведём акты, комиссию, приёмки, всё, как положенно – и в эту квартиру поселим тебя.

Я демонстративно промолчал.

– Скажу так, – добавил он, как бы оправдываясь. – Я знаю, что ты хотел именно эту квартиру. Именно на Котельнической. Поэтому и провернул такую схему. А в результате она достанется тебе.

– Посмотрим, – неопределённо пожал плечами я. – Всё равно придётся две недели отрабатывать. Как раз за это время и станет всё ясно.

– Если ты получишь квартиру – ты останешься? – спросил он демонстративно равнодушным голосом, но, если присмотреться, то видно было, что он страшно нервничает.

– Конечно, – кивнул я.

Козляткин торопливо вытащил носовой платок в крупную клетку и нервными движениями вытер взмокший лоб.

– Тогда иди работай, Муля, – сказал он, стараясь скрыть облегчение.

Я кивнул, а про себя усмехнулся: он за эти два дня всё хорошо обдумал и понял, что явно погорячился. И что временная победа, вызванная его жадностью, не принесёт ему победу вдолгую.

– И ещё, Муля! – вдруг «вспомнил» он, когда я уже собрался уходить, – Иван Григорьевич о тебе спрашивал. Уже два раза, между прочим.

– Злой? – спросил я.

– Не знаю. Наверное. Но он всегда злой. Особенно после того, как тебя отстранили от проекта и туда влез Завадский.

– Я схожу к нему, – пообещал я.

– Я бы не советовал идти прямо сейчас, – нервно ответил Козляткин. – Он очень злой. Очень.

– Ну, всё равно, конечно, надо сходить. Надо поговорить.

– Ты давай как-то подумай, что он тебя может спросить, – задумчиво сказал он, уже вставая из-за стола. – И сходи. Только осторожно там… сам понимаешь…

Я кивнул. Встал. Хотел было уйти, но вдруг он добавил:

– Ты ведь знаешь, Муля… он мог бы тебя защитить. Если бы захотел. Просто ему тогда выгоднее было промолчать.

Я только плотнее сжал зубы. Мне не нужно было большего. Я и так всё понял.

И всё же я решил сходить к Большакову.

Когда я уже выходил из кабинета Козляткина, его секретарь, который опоздал на несколько минут и поэтому не успел воспрепятствовать мне проникнуть к Козляткину, посмотрел на меня с уважительной ненавистью. Я ему подмигнул и направился к Большакову.

Изольда Мстиславовна была расстроена. Это видно было по поникшим плечам, по отсутствию блеска в строгом пенсне.

– Что случилось? – спросил я.

– Ах, Муля, ты даже не представляешь! – прошелестела она, – сегодня за ночь у кориантеса облетели все листья! А ведь я даже не представляю, что могло произойти! Он стоит отдельно от всех остальных цветов. Форточку я не открывала. Ума не приложу! Будет ужасно, если он погибнет!

– Не отчаивайтесь, – попытался успокоить старушку я, – у нас есть два варианта. Первый – я могу спросить у Анны Васильевны, что случилось. Может быть она знает. Всё-таки столько лет занимается ним. И ещё можно сделать запрос в научный институт. Должны же быть какие-то заведения, где сидят лучшие ботаники страны и рассматривают пестики и тычинки…

– Муля! Ты гений! – обрадованно всплеснула руками Изольда Мстиславовна, – я прямо сейчас этим и займусь!

Она схватила телефон и пододвинула его к себе поближе.

– А Иван Григорьевич у себя? – торопливо спросил я, пока она не занялась кориантесом. А то потом не допросишься.

– Здравствуйте, Иван Григорьевич, – сказал я, глядя на хозяина кабинета.

Большой человек сидел за покрытым зелёным сукном столом и читал какие-то документы. Он был хмурый и сердитый – это было видно по его лицу, по сжатым губам, по тому, как он даже не поднял на меня взгляд.

Любой другой при виде сердитого начальника сразу бы почувствовал внутренний холодок. Но мне было не привыкать разговаривать с «большими» людьми в моменты их плохого настроения. Поэтому я спокойно посмотрел на Большакова и продолжил:

– Иван Григорьевич, мне сказали, что вы несколько раз спрашивали обо мне, хотели меня увидеть… И вот я здесь.

Большаков медленно поднял голову и вперил в меня пристальный взгляд – сердитый, недобрый, как будто пытались разглядеть во мне не просто человека, а предателя.

– Бубнов, – свирепо сказал он, – что-то я в последнее время не вижу тебя на рабочем месте. Почему это ты во время рабочего дня где-то шляешься?

Я посмотрел на него и спокойно ответил:

– Иван Григорьевич, вы же прекрасно знаете, что я болел.

– Ты болел всего две недели, – взорвался он, – а остальные дни ты не болел! Ты прогулял!

Он ударил кулаком по столу, так что несколько листов перед ним взметнулись в воздух.

– Ты что творишь, Бубнов⁈ Ты что делаешь⁈ Ты меня под монастырь решил подвести⁈

Он кричал и кричал, а я молча слушал. Ждал, пока он выпустит пар. Я знал этот прием: если не перебивать, то рано или поздно человек сам выдохнется, и тогда уже можно будет говорить по-настоящему.

– Бубнов, как ты мог? Как ты мог так поступить со мной и с нашим проектом? Вот почему ты Завадскому не передал все документы? Где сценарий⁈ На каком основании ты меняешь решение, принятое сверху? Ты… ты кто такой, Бубнов? Ты кем себя возомнил?

Когда он сделал паузу, я ответил:

– Отвечаю по существу, Иван Григорьевич. Во-первых, я не уполномочен писать сценарии. Это не входит в мои профессиональные обязанности согласно должностной инструкции. И тем более я не уполномочен передавать труды своей интеллектуальной собственности посторонним лицам.

– Да что ты мне говоришь! – снова заорал Большаков. – Что ты здесь паясничаешь? Ты клоун или сотрудник?

– Я сотрудник, – спокойно ответил я. – Хотя считаю себя сейчас клоуном.

– Ты почему Завадскому не отдал весь сценарий?

– А с какой стати я должен был ему это делать? – зло спросил я. – Мы с вами договорились: я даю вам компромат на Александрова – вы помогаете мне с проектом. Компромат вы получили?

– Получил, – как от лимона скривился Большаков, но больше ничего не добавтил.

– А вот я за это ничего не получил. Квартиру отдали Козляткину. Начальницу поставили новую. Ни премий, ни благодарностей – лично мне ничего. А то, что я ради этого компромата получил удар по голове, что нанесли вред моему здоровью, что я лежал в больнице – за это мне что, никаких поощрений не положено?

Большаков скривился и не ответил.

– Как-то неправильно мы с вами, Иван Григорьевич, понимаем вопросы сотрудничества. Это не сотрудничество. Это использование одного человека для хотелок другого. В такие игры я играть не собираюсь.

– Это не игры, – буркнул Большаков.

– Я уже сегодня говорил с Козляткиным, – сказал я, – и сейчас повторяю вам: я написал заявление об увольнении. Отработаю эти две недели – и только вы меня и видели.

– Погоди, Муля… – сразу пошёл он на попятную. – Давай не будем горячиться. Давай подумаем и найдём компромиссный вариант.

– Я знаю, что ты обижен, и даже в чем-то понимаю тебя, – продолжил Большаков ужен мягче. – Но и ты должен понять: Завадский – очень грамотный режиссёр. Один из лучших. Если бы ты видел, какой фильм снял Эйзенштейн об «Иване Грозном»… Там были карикатуры, а не актеры. Не накрашенные, с красными губами, чёрными глазами… Не мужики, а бабы. Отвратительно. Я столько стыда натерпелся перед Иосифом Виссарионовичем. А ведь финансирование туда бахнули очень большое. А в результате – ерунда. Зато Александров сиял, как пятак.

Я хмыкнул. Тот фильм я прекрасно помнил. И ещё всегда удивлялся, насколько он ерундово снят. А Фаина Георгиевна всё страдала, что её роль отдали Бирман.