Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Северин сбросил оцепенение первым.

– Что замерли? – гаркнул Чернововк, повернувшись к попутчикам. – Не равно ли вам, где убить того проклятого Темуджина?

Отряд двинулся навстречу неизвестности.

*** 

Киев лежал раненым великаном: молчаливым, оцепенелым, обвитым кровавыми лентами. Созерцал безвольно изумрудные флаги, провозглашавшие законы новых властителей, которые, в частности, запрещали выходить из жилищ после заката, а каждого нарушителя наказывали казнью на месте. Нарушителей было немного – столица обезлюдела задолго до того, как над ее стенами взвились штандарты Орды.

История банальна, которых случалось множество раз во все времена: шляхтич из городского совета решил, что голодать в осаде ему надоело, перспектива прозябать под обстрелами бозна-сколько месяцев не импонирует, титул нового наместника Киева кажется лакомым. Зачем тратить дни драгоценной жизни в ожидании смерти, когда можно собрать единомышленников и сдаться на милость противника, чьи силы гораздо сильнее? Оставалось только договориться об условиях сдачи и устранить стоявшего на плане городского голову, после чего одной июньской ночью столичные ворота распахнулись, над дворцом гетмана взлетел зеленый флаг с двуглавым орлом, и киевляне проснулись не от привычных ударов пушечных ядер, но от марша вражеской армии. Многие защитники не выполнили приказ сложить оружие и оказывали ожесточенное сопротивление, но к вечеру Киев принадлежал новым хозяевам.

Север. По пустым улицам, обходя пятна света уцелевших фонарей, трюхило двое больших собак: беременная сука, вот-вот готовая разродиться, и здравая черная бестия, державшая в пасти ветку. Патрульные, только искавшие случая открыть огонь по живым мишеням, лишь скользили по ним глазами – Бессмертный Темуджин вел свой род от волка, поэтому его младшие братья, псы, почитались среди изумрудного воинства. На котов патронов не жалели, но тех бегало немного: на третий месяц осады, несмотря на контрабандные струйки продовольственных поставок, горожане не гнушались каким-либо мясом. Измученные патрулированием ордынцы врывались в любую хижину, в которой замечали намеки на человеческое присутствие. Поскольку по приказу кагана убивать киевлян запрещалось, вояки придумывали себе других развлечений, к которым командование Орды относилось снисходительно: слишком долго продолжалась осада никчемного города, поэтому каждый сын Тенгри, нырявший в грязи у стен, заслужил утешение и отдых.

Несбежавшие несчастные завидовали беженцам, ненавидели захватчиков и проклинали предателей, которым от проклятий было ни холодно, ни жарко, поскольку они готовились управлять под изумрудным ярлыком. Никаких сомнений: Орда пойдет дальше, Яков Яровой примет последнее сражение, нашествие разобьет войско Сечево, и земли украинских полков окончательно покроют на улусы – новые бусины на изумрудных разках.

Однако эта ночь все остановит, думал Северин. Он привык к войне там, на севере, но до сих пор не мог привыкнуть к ее присутствию на родной земле; смерть Темуджина стала его главной целью, каждая новость об успехах изумрудной армии резала по живому; созерцание мертвых улиц, принадлежавших многолюдному шумному городу, наполняло характерника решимостью выполнить сумасшедший замысел, несмотря на любые препятствия. Возможно, именно ради этой ночи он пришел в этот мир, принял нож в сердце, получил проклятие, потерял душу и прошел ад войны, гонений и плена.

Темуджиновый шатер установили на постаменте, откуда сбросили памятник Богдану Хмельницкому; все улицы, ведущие к площади, перекрыли несколькими границами; жителей ближайших домов выгнали, заселили туда ордынских офицеров; на крышах караулили стрелковые отряды. Дорога сюда была закрыта кому угодно, кроме избранных воинов Изумрудного войска, и никто не мог бы пройти сквозь те границы.

Никто в человеческом теле.

Василий привел отряд к Лютежу, к дому у деревни, которая пряталась за высоким частоколом возле Днепра, где, по словам кобзаря, жил надежный мужчина, который поможет безопасно добраться до города, учитывая новую ситуацию. Молчаливый хозяин, остроносый пчеловод-отшельник Дмитрий, который чудом возился по такому большому хозяйству одиночкой, встретил путников неприветливо. Казалось, что он лишен всяких человеческих эмоций.

– Могу дать лодку, – сказал он, выслушав запрос. – Румаков оставьте здесь.

– А водой безопасно? – Василий потер лоб. – Ордынцы лупят по лодкам из всех пушек.

– Это было во время осады, – ответил Дмитрий. – Сейчас изумрудным плевать. Может, из ружья кто-то стрельнет ради развлечения. Поэтому советую водой, а о прежних лазейках забудь: предатели высказали каждую.

– Оставить лошадей? – воскликнул Игнат. – Он их продаст сразу! Или монголам подарит, чтобы его не трогали!

Пчеловод измерил его рыбьим взглядом.

– Тебе сабли за спиной для красоты или колбасу резать?

– Длинные языки укорачивать.

– Тогда ты останешься, – заявил хозяин. – Будешь присматривать за лошадьми, помогать по хозяйству, а если припрутся монголы, их муртады или другие бандиты, – дашь вооруженный отпор.

– Разве у тебя пчелы не жалят до смерти любого зайду?

– Василий слышал много рассказов о несчастных, которые пытались без приглашения посетить пасеку Дмитрия.

– От ордынцев пчелы не уберегут, – пчеловодное лицо не дрогнуло. – Поэтому мне нужен защитник. Таково мое условие.

Он ткнул пальцем в сторону Энея.

– Еще чего, – пикнул Бойко. – Я сюда толкался не ульи охранять!

– Есть пища и медовуха.

– Остаюсь! – характерник упорно потер ладони. – А девки здесь у тебя есть?

– Только пчелы.

– Простите, братия, – Игнат с притворным досадой вздохнул. – Пишите историю без меня. Расскажете, как все прошло, а я здесь пчел буду защищать.

Катя одарила брата презрительным взглядом, Ярема пожал плечами, а Северин подумал, что если у них уже есть кого-то оставить – пусть это будет Эней. Он безразличен ко всему, кроме выпивки. Чернововк чувствовал к побратиму смесь пренебрежения и сострадания, и ему это не нравилось.

Настроение Шарканя в предвкушении разлуки испортилось: он хлопнул Катрю головой, подарил Северину укоризненный взгляд и едва не грызнул руку, пытавшуюся ухватить за уздечку.

– Как горд, – прокомментировал Дмитрий без тени эмоции.

Из приземистого рыбацкого сарая пчеловод вытащил лодку, видевшую лучшие времена, и добавил пару крепких ясеневых опачин.

– Потопить вас надумал, – заявил Игнат. – Эта скорлупа мигом на дно пойдет!

– Смолил недавно. Выдержит десяток человек, – ответил хозяин. – Не нравится – бейте в гузно.

Василий заверил, что им все нравится.

– Может, угостишь нас обедом?

– Нет.

Они покидали сумки к лодке, без долгих прощаний оставили Гната с гостеприимным хозяином и двинулись в Киев водой. Гребили парами, вычерпывали воду: в одном месте лодка протекала, и характерники помянули пчеловода злым тихим словом. За этим исключением плыли без разговоров, только Матусевич рассказывал, куда направить лодки и какие ориентиры высматривать.

Днепр нес тихим, спокойным течением. Леса на левом берегу исчезли: все поросло вражескими лагерями, как огромный человеческий муравейник. Когда-то Орда была непрестанной конной саранчой, но ныне превратилась в новейшую армию, состоявшую из могучей кавалерии, огромных пехотных корпусов и мощной артиллерии – не имели разве воздушной флоты. Солдаты изумрудных улусов, охватывавших почти всю Азию, компенсировали недостаток военной муштры численностью и жаждой завоевания.

Северин впервые увидел врага, о котором только слышал: при далеком берегу, под косыми лучами вечернего солнца, купались мужчины, и ветер приносил их далекий шум. Характерник всматривался в те небольшие фигурки, чувствуя пылкую ненависть. А когда заставил себя перевести взгляд на киевский берег, бастионы городской крепости ответили ему пустыми бойницами. Многочисленные пушки, которые должны были поливать беззаботных купальников ядрами, молчали. Северин всматривался в знакомые склоны, и с болью считал каждый изумрудный флаг. Видел изуродованные артиллерийским огнем защитные стены, разрушенные речной, порт цеппелинов – поваленные башни напоминали сломанные клыки – наблюдал безлюдные улицы и уничтоженные каменные дома... Все замерло немой руиной.

Встретили несколько рыбаков: те провожали отряд взглядами исподлобья. Благодаря опытному вождю Василию лодка прибыла на нужное место к сумраку, пристала к небольшому причалу, и Северин подумал, что когда-то здесь бывал. Звуки человеческого дома уступили место тишине; плоды фруктовых деревьев клевали птицы; тропинки медленно зарастали. Несколько хат обернулись черными остовами пожарищ, остальные таращились на пришельцев мертвой тьмой окошек.

Когда они добрались до названной Василием хижины, Северин вспомнил.

– Здесь родилась Оля! – Катя опередила его. – В этом доме!

Она улыбалась так счастливо, словно увидела дочь у двери.

– Удивительное совпадение, – сказал кобзарь. – И хороший знак! Хорошо, что дом уцелел, потому что я переживал. Ключ ищите в третьем кувшине под окном... Здешняя хозяйка имела мужа-сероманца, но я не знал, что она была повитухой!

– А где старуха сейчас? – спросил Северин.

– Неизвестно, – Матусевич постучал костылем по земле. – Отсюда все уехали. Я могу провести в другие помещения, но там наше появление привлечет слишком много внимания, а из-за столичной моды на измену это может иметь губительные последствия...

В доме было пусто. Запахи выражали давнее отсутствие человека. Характеристый дуб, росший во дворе, исчез.

... Первая граница. Двое беспризорных псов добежали до стенки из нескольких набитых землей мешков и миновали ее под безразличными чатовыми взглядами.

Времени не теряли: при свете дня Филипп и Катря в волчьих подобиях смахивали на собак, поэтому утром двинулись исследовать лагерь Темуджина и его окрестности. Притворялись, будто метят территорию, лежали в тени, выпрашивали еду – а на самом деле следили, не покинул ли верховой каган стальной раковины, наблюдали смены часовых Сонгосон, выглядели маршруты и места, откуда к шатру будет легче подобраться.

– Там целый ритуал, – докладывала Катя вечером. – Новоприбывшие выстраиваются, все десять рядов шагают вперед, затем образуют коридор, и новая смена бежит подпирать спинами стенки шатра. Коридор мигом исчезает, после чего первая линия марширует отдыхать до палаток. Стража длится десять часов. Каждая ряд ежечасно делает шаг, пока не становится первой линией, после чего покидает чат.

– Темуджин наверняка крепко спит, когда ему не мешает такая ежечасная суета, – хохотнул Василий.

– С такой охраной можно и поспать.

Игнат обязательно спросил бы, как они серут, когда на страже, подумал Северин, и поймал себя на ощущении, что Энея не хватает.

Они составили черновой план покушения, после чего разведку повторили на второй, а затем и на третий день. Ордынцы на площади привыкли к двойке волчьих псов, охотно подкармливали их и даже придумали имена.

Ярема после расчетов описал Василию, что ему необходимо, и после кобзарь исчез, запретив сопровождать себя. Через несколько часов, постукивая костылем, вернулся с небольшим свертком, спрятанным в чехол рядом с бандурой, отдал свертку Яровому и пропал снова. Так повторилось несколько раз, пока шляхтич не сложил свертки вместе, цокнул языком и провозгласил:

– Сиськи святой Агаты!

Свертки хранились в комнатке, которую Ярема тщательно закрывал на носил при себе ключ.

– От такого кощунства, пан Яровой, у почтенного галичанина язык должен засохнуть независимо от конфессии.

– Не буду читать лекций о детонации, фугасности, бризантности и других взрывных науках, но скажу одно: это будет чертовски яркий фейерверк. Хорошая работа, Василий.

Матусевич довольно улыбнулся.

– Это все подарочки от тех, кто не сдался.

– Но мы благодарим их, – сказал Северин.

Существует ли судьба, когда прислала встречу с кобзарем, который, несмотря на вырванные глаза, стал им вождем?

Впервые за много дней Чернововку не приходилось куда-то ехать, и свободное время проводил в одиночестве в раздумьях – в ивовой тени у воды, на одичавшем огороде, где самовольно пророщенные овощи соревновались за землю с сорняками, или на кровати в комнате, где он впервые увидел жену после рождения Оли.

Катя захотела ночевать здесь.

– Трудно было рожать? – спросил Северин.

– Не помню, – Катя кивнула головой. – Было долго... Больно... Но боль почти забылась.

В ее воспоминаниях чаялась тоска по дочери.

– Мне положили ее на грудь... Такую причудливую, совершенно не похожую на розовый толстощекий младенец! Пожалуй, я была так же далеко от прекрасного образа молодой мамы. Когда тужишься, то перед ребенком рождаешь кучу дерьма, ты знал?

– Теперь знаю.

– Она принялась криком, я прошептала какую-то нелепую дуру – и она замолчала. Открыла глазки-щелочки, посмотрела на меня.

Она усмехнулась.

– Когда вырастет, расскажем ей, как папа с мамой убивали Бессмертного Темуджина. Представляешь, как она будет гордиться?

Чем ближе покушалось, тем больше Северин переживал.

Грызли сомнения. Будто снова вернулся к мальчишескому возрасту, когда боялся разочаровать отца – теперь он боялся разочаровать жену, подвести собратьев и оставить дочь без отца. Прыжок к Потустороннему миру был опасен, но на этом риски не заканчивались: прежнюю силу и военные навыки он растерял в плену Гадри. Что, как Темуджиновый шатер напичкан другим Сонгосон? Что, если там никого не будет? Что, если его рука промахнется, а раненый убежит? Характерник играл бликами на серебряном лезвии, прокручивал в голове множество вероятных и невероятных сценариев, и в каждом он терпел неудачу.

Переваривал мысли в одиночестве. Не признался даже жене. В этой задумке, как и в любом другом, кто-то должен был несомненно идти первым.

К вечеру третьего дня Филипп собрал всех в горнице и объявил план покушения. Состоял он из нескольких простых пунктов, каждый из которых учитывал любые возможные провалы. Все долго молчали, пока Катя не озвучила всеобщее мнение:

– Твоя роль... Это самоубийство, Варган.

– Мне не в первый раз.

На его шутку никто не засмеялся.

– Роль Щезника тоже опасна, поэтому должны отвести внимание охранников от шатра, – продолжил Филипп. – У Сонгосона нет серебряного оружия, а с моей скоростью восстановления я смогу надолго отвлечь их внимание.

– Ты забываешь о взрыве, – Ярема поправил очную перевязь.

– Взрыв нужен, чтобы весь город узнал, что...

– Я знаю, зачем нужен взрыв! Я собственноручно подготовил его, – палец Ярового начертил на малый круг вокруг пятнышка, обозначавшего шатер Темуджина. – Поэтому лучше знаю, что у него шансов выжить нет!

Филипп кивнул.

– Именно поэтому пойду я. Вы говорили, что со мной происходит при полнолунии. Нельзя делать вид, будто не понимаете, к чему все идет.

Никто не ответил. Лишь Савка, развлекавшийся выборочной уборкой в доме, подошел к Филиппу с объятиями.

– Больше нельзя затягивать, – сказал Олефир. – Каждый день все может измениться, каждый день Темуджин может двинуться дальше. Надо воспользоваться возможностью, пока она есть!

Одно дело – придумывать одно из самых дерзких покушений в новейшей истории, совсем другое – осознавать, что через несколько часов твой друг уйдет, чтобы никогда не вернуться.

– Выходит, мы просто будем сидеть здесь и ждать?

– Каждый внес вклад, Искро. Дальше все будет зависеть от Щезника и небольшой щепотки нрава.

Северин проглотил холодный комок в горле.

…Вторая граница. Часовые поразились размерами черного пса и согласились, что встретить такого волка ночью – до громкой воинской славы...

– Со взрывчаткой будь осторожен, – напутствовал Ярема. – Не бей ее, не ложись на нее, не губи ее.

– Буду, – пообещал Филипп.

Яровой перевел взгляд на Северина.

– Если вдруг внутри будут другие, то режь того, кто с большим изумрудом на шее.

Шляхтич, поначалу не веривший в замысел, теперь был одержим им, и даже на прощание продолжал обдумывать все возможные случаи.

– А если там все будут иметь большие изумруды на шее? – Спросил Чернововк.

Ярема смущенно посмотрел, а потом улыбнулся.

– Тогда убей всех. Veni, vidi, vici.

Савка приблизился к Северину, без единого слова встал на цыпочках и поцеловал его в лоб. Не успел Чернововк удивиться, как почувствовал, что телом разливается странная сила – такую же он почувствовал в ту ночь, когда дрались с борзыми у дома Чарнецких... Савка изнеможенно пошатнулся и упал прямо Малышу на руки, который осторожно перенес Павла на диван.

– Не забывай об Оле, – проговорила Катя.

Бледно. Встревоженная. Она ненавидела сидеть в беспомощном ожидании.

Не дай себя убить, читалось в ее словах.

…Третья граница. Перегар и храп – воины хорошо отпраздновали какой-то случай вином и водкой.

Северин не забывал о дочери ни на день. До сих пор не верилось, что сообразительная девочка с живыми глазками – его дитя, кровь от его крови, плоть от его плоти. В имении Яровых он радовался каждой минуте вместе, радовался, что дочери хорошо рядом с ним. Но ее отношения с Катрею были настолько глубокими, что Северин ловил себя на зависти, когда жена и дочь понимали друг друга из слова, жеста или выражения лица... Только время могло подарить такую крепкую связь. Год причудливого плена прошел для него как плохой сон; Катя же прожила каждый день вместе с Олей. Прожила с ней подольше, чем в браке с Северином.

Если бы у них был шанс провести это время вместе – изменились бы их отношения? Сблизились бы они или окончательно поняли, что ничего не получится? Полно. Бесполезные вопросы, словно вода из горького колодца, несли только неутомимую жажду и печаль.

Он наблюдал, как побледнело лицо Катри, когда она покидала дочь, а та не хотела выпускать ее из объятий; как плакала Оля, испуганная прощанием; как Максим выслушивал наставления характерницы и послушно повторял вслух; как нахмурился Шаркань под настроением всадницы, которая оглядывалась за плечо. Северин пытался разрадовать жену разговорами, но разлука так сильно ударила по Катре, что первые два вечера после выезда из Чорткова она плакала при нем, а это было неслыханной редкостью... По крайней мере, для той Катри, которую Северин знал в плен. Сейчас она изменилась – как и все остальные.

Эней превратился в пьяницу-нечупару, безразличного ко всему, Варган обернулся устрашающим песиголовцем, стоявшим на грани смерти, а Малыш стал Циклопом, думавшим только о войне. Только Павлин оставался таким же непонятным химером. Несмотря на перемены, всех объединяли события, которые Северин пропустил, воспоминания, которых не было только у него – от этого Чернововк чувствовал себя чужаком в некогда знакомом мире. Наверное, то же самое переживал Максим после изгнания Властелином леса.

Но совместное покушение на Темуджина должно было все изменить. Стереть незримую ощутимую границу, восстановить сплоченность, вернуть его к шайке полноправным братом по оружию.

– Не забуду ни о ней, ни о тебе, – пообещал Северин.

При условии, что Гадра не отнимет, подумал он, и прочел эти же слова во взгляде жены.

– Пусть Мамай помогает, – пожелала Катя вслух.

...четвертая граница. Здесь построили мощную баррикаду, а часовых скопилось больше, чем на предыдущих границах вместе взятых. Филипп свернул в неприметный переулок, и дальше, засоренными промежутками между домами, вывел Северина к дыре в стене, достаточно большой, чтобы пролезть зверю или ребенку. Пришлось вжиматься сквозь силу, потому что размерами Чернововк превосходил юркого Олефира.

Главная площадь страны до неузнаваемости изменилась. Ее аккуратно опоясывали многочисленные военные палатки, а в самом центре, на расстоянии от всех, на месте сброшенного памятника Хмельницкому, под изумрудным флагом Орды сверкало огромное металлическое шатро, окруженное десятью кругами одинаковых статуй. Только внимательный наблюдатель мог заметить, что эти статуи размеренно дышали. Приземистые, широкоплечие, одинаковые в зеленых униформах, просматривавших из-под кожаных доспехов старинного фасона, напоминавших панцири древних монгольских всадников, но на самом деле прятали в себе пластины легкого крика, которая не могла остановить шары, зато защищала от ударов холодного оружия. Головы осаждали шлемы с высокими плюмажами лошадиных хвостов, лицо закрывали металлические маски с одинаковыми гневными личинами. Обеими руками держали длинные копья, на плечах были винтовки, на поясах – кривые сабли.

Две сотни воинов караулили вокруг шатра без движения, ни слова; еще четыреста отдыхали в палатках вокруг. Сонгосон составляли только нойоны, то есть знать Изумрудной Орды, и каждый воин, надеявшийся в будущем быть избранным в Хамгийн Сайн, должен был пройти службу в рядах личной гвардии кагана.

Лагерь спал. Патрульные с факелами ходили за пределы палаток. Волки проникли в тень между двух палаток, замерли. Один выплюнул палочку и превратился в голого мужчину, покрытого кровью и черным мехом. Палочкой оказался замаскированный нож, которым мужчина аккуратно обвел выпяченного живота второго волка. Надрезанные ремешки разошлись, и обернутый мехом сверток с большой осторожностью лег на ладони.

Второй волк опрокидывался медленно, частями, с явными усилиями. Больше времени превращалась голова, долго не принимавшая человеческой формы. С едва слышным стоном Филипп завершил трансформацию и протер чумазый кровью лоб.

Совершенно сосредоточенный на покушении, Чернововк вдруг осознал: это их последние минуты вместе. Последняя задача. Последний разговор.

Последняя.

Почему так вышло? Почему он не понял этого раньше? Страх провала затмил ему мир.

– Отсюда около шестидесяти шагов, – прошептал Филипп.

– Вперед, брат. Не сомневайся в себе.

– Воргане, я...

Почему не удосужился подумать хотя бы над словами прощания? Слова, достойные этого момента, слова, которые не стыдно будет упомянуть потом!

– Ты поддержал меня, и...

– Брат, для себя я все давно решил. Просто ждал удобного случая. Спасибо, что подарил ее мне.

– Я... Был рад нашей дружбе... И...

– Я сказал тебе все, что имел, а ты услышал, – Филипп безошибочно истолковал его смятение. – Не забудь о потустороннем яде. Я в самом деле почувствовал ее в тебе.

– Не забуду.

– Я тоже рад нашим перекрестным тропам, Щезник, – он крепко пожал его руку. – Это была хорошая дружба.

Олефир всегда читал собратьев, как развернутые книги, но сам всегда оставался закрытым фолиантом. Позволял считывать только то, что хотел открыть. Благоразумный, собранный, бесстрашный. Многие несогласия они пережили вместе, и Чернововк всегда знал, что на Варгана можно положиться.

– Встретимся по ту сторону, – прошептал Северин.

– Пусть Мамай помогает, – ответил Филипп.

Чернововк посмотрел на побратима, которого знал почти десять лет. Попытался запомнить его загорелое, уставшее лицо. От Филиппа Олефира, которого он знал, осталась тонкая, как пергамент, оболочка, под которой свирепствовал сумасшедший зверь, но Северин до сих пор не желал мириться с мыслью, что их общая история завершится здесь и сейчас.

– Вперед, брат.

Порез. Тень. Прыжок. Кровь на веки и без сомнений – вперед.

Темная долина приняла его в мертвение. Он коснулся рассохшейся земли и стремглав помчался, считая шаги, сверток с динамитом в левой стороне, чем в правой. В крови звучала подаренная Савкой сила, ноги топтали хрупкие серые стебли: пятьдесят, сорок, тридцать шагов... Кровавые очертания шатра приближаются, что-то странное ждет внутри – пульсирует, словно сердце, сверкает яркими вспышками зеленого сияния. Никогда раньше Северин не видел такого в Потойбиче.

Двадцать шагов. Или Гадра уже узнала, что он нарушил границы ее владений? Мчится ли сюда на крыльях мрака или сбросит его в пропасть, откуда не будет спасения?

Десять шагов. Зеленый огонек мелькает в шатре, как маленький живой фонарик. Неужели удалось?

Он находится на месте. Собственная тень становится воротами родного мира. В глазах мерцает, телом струится пот, перемешивается с невытертой кровью.

Удалось! Гадра, проклятая потусторонняя пыль, поймала облизню.

Внутри шатра парко, тихо и темно. Тлеют оранжевыми точками несколько ароматических палочек, пытающихся развеять удушающий запах нагретого металла. Стены украшают гобелены, полотна, флаги, но Северин не теряет времени, чтобы рассматривать вокруг: цель лежит прямо перед ним на мягких коврах среди высоких подушек в кругу широких чанов с холодной водой. Из-за тяжелой стены глухо звучит ревиско, страшное и бесчеловечное, – вовремя, чтобы отвлечь внимание от середины шатра.

Северин осторожно кладет взрывчатку на пол, перехватывает нож, скрадывается к мужчине, разглядывая его волчьими глазами. Чингисхан, единственный наместник Тэнгри, Творца Миров и Истинного Владыки Беспредела на Земле Поднебесной, бессмертный каган Изумрудной Орды, спит глубоким сном, прихрапывая. Покрытый шелковым одеялом изумруд на груди мигает блеклыми вспышками. Что за камни могут сиять одновременно в обоих мирах? Недаром поговаривали, будто этот изумруд дарит волшебное долголетие. Зеленые вспышки освещают лицо лидера Орды: вытянутое, расслабленное, совсем не старческое. Северин дал бы ему не более пятидесяти лет.

One и есть легендарный Темуджин? Бессмертный, проживший две сотни лет, тиран, покоривший десятки стран, разрушил сотни городов и уничтожил тысячи людей? Похоже на самого обычного мужчину. Филипп был прав – их просто выбирают среди Хамгийн Сайн, когда приходит время.

В зеленом сиянии лицо кажется мертвенной маской. Многие ли люди в мире видели Темуджина так близко?

Чернововк делал это множество раз: замереть, остановить дыхание, быстро спланировать удар – цепь с изумрудом не помешает – так гибли чиновники, солдаты и ученые. Никто не выжил. Характерник какое-то мгновение собирается на силе. Левая рука ложится на рот, крепко запечатывает крики внутри, лезвие погружается в шею к хрящам дыхательного горла, освобождается и немедленно бьет в сердце по самую рукоятку.

Вот так просто история меняет путь. Сколько людей мечтали об этой гибели? За шатром несутся звуки боя, но Темуджин уже мертв, и никому...

Темуджин открывает глаза. Страшные, бесчеловечные, выцветшие глаза существа, прожившего несколько жизней – стертые бездушные зеркала. Они ужасают, опустошают, завораживают, в них мерцают отпечатки эпох на пепелищах человеческих чувств и страстей, стеклянное безразличие к миру сменяется веселым восторгом от того, что какой-то нахал осмелился лишить его жизни.

Это напоминает марево Гадры. Северин отдергивает руки, моргает глазами, однако ничего не меняется: из пореза на шее не стекает ни капли крови, а чем торчит внутри чужого сердца, словно нелепое украшение. Грудь большого хана поднимается от нового дыхания. Такого быть не может!

На темных губах расползается улыбка, словно Темуджин рад видеть своего асасина. Северин ошеломлен, и рефлексы не спасают, когда крепкие ладони хватают его за шею. Характерник летит судьбы, в следующее мгновение бессмертен – действительно бессмертен! – Темуджин склоняется над ним, обеими руками сжимает шею мертвой хваткой, его улыбка превратилась в хищный высот, из губ капает слюна. Зеленый изумруд тревожно мерцает перед глазами. Северин отвечает ударом колена между ног, шея освобождается, Северин глотает воздух и бьет ребром ладони по колючему борлаку. Инициатива перехвачена: сероманец прыгает за спину ошарашенного врага, душит его собственной цепью. Темуджин хрипит, продолжает сражаться, его сила не сдерживается. Северин закручивает цепи, позолоченные звенья врезаются в плоть, но Темуджин не кажется, еще чуть-чуть – и он освободится.

Звуков поединка не слышно из-за катавасии за пределами шатра, но Северин думает о другом. Как одолеть бессмертного противника? Что подействует? Волшебство крови? Но в этом ублюдке ни капли крови! Взорвать взрывчатку? Но где гарантии, что эта почварь, кукла, голем или кем там это создание, погибнет?

Цепь режет ладони. Темуджин выталкивает из глотки хрупкий хрип, дергается вперед, словно взбешенный бугай, и цепь не выдерживает, брызгает сломанными звеньями. Изумруд летит в сторону, катится коврами, Темуджин со стоном бросается вдогонку, но характерник хватает его за ноги – если уродина так хочет добраться до камня, то нельзя этого позволить!

Только теперь Северин замечает, что его противник тоже лишен одежды. Темуджин отчаянно тянет руку к ножу в сердце, замирает, и его тело корчится судорогами от ног до головы, хищное лицо становится неслышным криком, Темуд-жиновая плоть стремительно темнеет, словно от страшной болезни, поры расширяются и твердеют, кожа превращается в багр. Чернововк инстинктивно отступает, чтобы мерзкая парша не перекинулась на него, но нечего бояться: перед характерником замерла пепельная статуя. Из груди торчит рукоять ножа. Как только Северин решается пошевелиться, как фигура кагана превращается в щепотку бесформенного пороха, оседающего судьбы. Северин едва сдерживает чихание – дольки Темуджина забили ему дыхание – и утоляет дрожь, которая заставляет зубы трещать. Еще несколько секунд смотрит на рассыпанный под ногами багровый песок, осторожно берет с пола нож... Лезвие чистое.

Что это у черта было?!

Он рассуждает над этим спустя. Главное, что он убил Темуджина! Бессмертного Темуджина, двухсотлетнюю легенду, величайшего завоевателя и грозу всего континента! Мгновение после этого сомнения стирают его восторг: может, это ловушка? Искусное заблуждение зрения, хитрый чародейский трюк? Разве люди ходят с перерезанными глотками или рассыпаются в багряный прах? Как узнать, что это подлинный мир, а не иллюзия?

Северин в бессознательном порыве хватает с пола изумруд, огромный, многогранный, сияющий...

Человек!

Только не голос Зверя. Только не сейчас!

Не бросай меня, прошу.

Зверь бы такого не сказал... Кто это?!

Я на твоей стороне. Успокойся.

Изумруд мигает ярче... Неужели это он? Камень разговаривает с ним?

Только пока ты меня держишь. Я чувствую на тебе знакомые метки. Гадра и Гаад! Я знал их... Очень давно.

Не знаю, как это тебе удается, но не читай моих мыслей.

Так гораздо быстрее. Разве ты не торопишься?

Зависит от того, убил ли я Темуджина.

Да. И держишь источник его бессмертия в ладони.

Как узнать, что ты не обманываешь?

Никак. Убери меня с собой. Я все объясню, когда будет время.

Бес с тобой!

Изумруд умолкает, но Чернововк уже не удивляется: убийство Темуджина, превращение в песочную статую, болтливые драгоценности – все, как в сказке.

Осторожно он готовит взрывной заряд, солидный охапку динамитных шашек, объединенных зажигательным фитилем, ложащийся прямо на кучку багряного пепла. Северин разматывает фитиль во всю длину, благословляет его ароматной палочкой, и маленький упрямый огонек выползает на путь к большому взрыву.