Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 148 (всего у книги 350 страниц)

Улыбаясь, словно мартовский кот перед полной миской жирной сметаны, я вернулся к Козляткину и прямо с порога заявил:

– Сидор Петрович! Я разработал стратегию и готов её вам рассказать!

Глава 14

Я сидел в своей комнате, за столом, размышлял о сегодняшнем разговоре с Козляткиным, и сосредоточенно точил ножи.

Дуся уже дня два или три подряд ворчала, ворчала, и я не выдержал. Так-то у нас во дворе периодически появлялся вечно угрюмый дед Никита. Он точил всем ножи, ножницы, делал всяко-разную мелкую починку – от примусов до шпульных колпачков (не знаю, что это такое, но соседки обсуждали и я услышал). Говорят, мог даже часы починить, если не очень сложная поломка была. А в последнее время его давно что-то не было, ножи затупились, поэтому Дуся ворчала.

И вот я решил спасать ситуацию и точил по старинке, бруском.

И, как обычно, в дверь постучали.

– Открыто! – буркнул я, не прерывая занятия.

В комнату заглянул Герасим.

– Дарова! – сказал он и спросил, – Не помешаю?

– Заходи, – кивнул я.

После того случая с неудавшимся самоубийством, Герасим сильно изменился. Сейчас он был чисто выбрит, подстрижен, одет в чистую рубашку с накрахмаленным воротничком и в видавший виды костюм, но опрятный и отглаженный. Пахло от него одеколоном, а ботинки были начищены до блеска. И главное, он был абсолютно трезв (после того случая, справедливости ради, следует отметить: пьяным или выпившим я его ни разу не видел).

– Чай будешь? – спросил я, и, зная, что он вечно голодный, добавил, – там Дуся картошки с грибами натушила. Будешь?

– Благодарствую, Муля, – степенно ответил Герасим, – но я уже поужинал. А вот поговорить хочу.

– Давай поговорим, – кивнул я, продолжая точить нож.

– Муля, ты брусок неправильно держишь, – вздохнул Герасим и строго сказал, – дай сюда.

В его ловких руках брусок порхал, словно бабочка-ночница, туда-сюда. Уже через пару минут все ножи были наточены до идеального состояния.

– Ты только бабе своей скажи, Евдокии, а то порежется ведь, – предупредил Герасим.

– Благодарю, – сказал я и добавил, – что-то давно не видно тебя было.

Тот посмотрел на меня с мрачным видом и признался:

– Так я же в деревню ездил, Муля.

– В какую деревню? – сначала не понял я.

– К Валюхе, – вздохнул Герасим.

– И как там она? Как приняла тебя? – от удивления я обо всём забыл, даже о Козляткине с его проблемами.

– Не очень она, – опять вздохнул Герасим, – работы там шибко много. Всё на материных плечах, а там дом же, хозяйство. Отец-то её с войны не вернулся, и мать сама всё тащит. И девки там, сёстры её, подрастают. И дочка. Вот Валюха, как приехала, так и впряглась сразу в работу. Головы поднять некогда, исхудала вся…

Он опять вздохнул и мрачно посмотрел на меня:

– А я же вижу, как ей тяжело. Она с лица совсем спала. Да и бабы там, в деревне, шпыняют её, за дочку, что нагулянная, и вообще.

Он немного помолчал, пожевал губами и продолжил:

– Она же, Валюха, хоть и незлобливая, а дурная. В село своё забитое приехала и на следующий день там свадьба у соседей была. Так она вырядилась и попёрлась туда, вся разряжённая. Ну, так, как она по ресторанам этим гулять привыкла. Ещё и, говорят, жёлтые румынки одела и плясала так, что кошмар. Вот бабы и осерчали на неё всем селом.

Я изумлённо покачал головой, это ж надо было додуматься.

– Так что совсем несладко ей там. И в колхоз не берут её. Там жена главного бухгалтера на неё окрысилась, что она на свадьбе с ейным мужем плясала, и велела, чтобы не брали её, даже в огородную бригаду.

– Мда, – покачал головой я. – И что ты дальше делать думаешь?

– Да вот, Муля, мысли у меня в голове, всякие. А как правильно – не знаю. Подскажи, а?

– Излагай, – кивнул я.

– Да вот я так полагаю, что обратно сюда ей возвращаться нельзя. Никак нельзя, – сказал Герасим и хмуро посмотрел на меня, – она, как только сюда вернётся, опять по ресторанам этим пойдёт. А так-то нехорошо. Неправильно это…

– Согласен, – поддержал его я и Герасим даже чуть улыбнулся, с облегчением.

– А вот думаю я, в деревне ей совсем плохо, – он опять взглянул на меня, – бабы её там точно заклюют…

– Вполне может быть, – сказал я, – Деревня. Патриархальное общество. Там нельзя вести себя, как в ресторане.

– Отож и я говорю! – обрадовался Герасим, но дальше сбился с мысли и умолк.

– И как ты думаешь разрешить ситуацию? – подбодрил его я.

– Да вот думаю я, но не уверен, – он замялся и смущённо посмотрел на меня.

Я немного подождал, пока он соберётся. Но он молчал и тогда я не выдержал:

– Да говори уже! Чего тянешь?

– Да вот думал я, что надо мне туда поехать… к ним… в деревню…

– Ого! – присвистнул я, – но ты же понимаешь, что там просто сожительствовать не получится? Это деревня. Там жениться придётся…

– Так я готов! – тряхнул головой Герасим, – поеду и женюсь. Я в селе вырос. В детстве жил в селе. Знаю, как и чего. А бабам в доме мужская рука всяко нужна. Там у них всё рушится уже.

– Это я понимаю, – терпеливо попытался донести главную мысль до сознания Герасима я, – а Нонна, в смысле Валентина, к этому как относится?

– Да нормально она, – недоумённо пожал он плечами, – а как ей ещё быть? Кто её такую замуж теперь возьмёт?

– Герасим, – опять сказал я, стараясь сдержать раздражение от его наивности, или глупости, уж не знаю, – замуж-то она за тебя выйдет. Даже не сомневаюсь, раз деваться ей некуда. А как вы жить дальше будете?

– Да как будем? – встрепенулся Герасим и охнул, – да ты что, Муля, думаешь, что я, раз контуженный, то по этому делу не того? Нет! Даже не думай так! Мы с нею ещё парочку пацанов заделаем. Пусть по дому бегают.

– Погоди, Герасим, – вздохнул я, – меня другой аспект вопроса интересует…

– Ох и хорошо сказал ты, Муля, – заулыбался Герасим, – «спект вопроса». Надо запомнить. Я страсть как умные слова люблю. Даже книжечку себе такую завёл и туда слова всякие интересные выписываю.

– Не «спект», а «аспект», – механически поправил его я и разозлился, – да прекрати ты мне голову морочить! Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму!

– Чё? – не понял Герасим.

– Я не сомневаюсь, что из тебя муж хороший будет, – сказал я, и Герасим зарделся, похвала ему понравилась, а я продолжил развивать мысль и пытаться донести её до разума Герасима, – а вот какая жена будет из Валентины? Ты об этом подумал?

– Да какая жена? – удивился тот, – жопа у неё и сиськи справные, так-то она бабёнка в самый раз. Жратву сготовить умеет, козу выдоить тоже. А что ещё надо?

– Герасим! – я вконец потерял терпение, – но её моральные качества какие⁈ Тебя это устраивает?

– Что не так? – никак не мог взять в толк Герасим.

– А то, что стоит в вашу деревню приехать какому-нибудь командировочному из города, к примеру, как сразу упорхнёт твоя Валентина к нему. Ты что, будешь её от всех мужиков всю жизнь оберегать и прятать? Всё равно ведь не уследишь…

– Нет! Валюха не такая! – возмущённо закачал головой Герасим, – она не упорхнёт.

– Ну, сам тогда смотри, – сдался я, – а раз ты давно всё решил, то какой совет ты от меня хочешь?

– Да я не совет хочу, – вздохнул Герасим, – слушай, Муля, продай ковёр, а?

– Что-о? – опешил я.

– Ну, ты же Ложкиной один ковёр подарил… – начал Герасим и смущённо умолк, сконфузился.

– Так то ж на свадьбу, – сказал я.

– Так и у нас свадьба будет. Ну, или просто роспись, – хоть и робко, но парировал Герасим, – но я же не в подарок прошу, Муля, а купить. Деньги у меня кое-какие есть. Ты просто сам подумай. Я к ним в дом приеду и в приёмыши пойду. Несерьёзно для мужика это. А так я с ковром буду, уже оно как-то посолидней.

– Калым, – усмехнулся я, но Герасим не понял, мечтательно рассуждая о том, какой завидный жених он будет с ковром, первый парень на деревне.

– Да забирай, мне не жалко, – отмахнулся я, уже представляя, какой бой придётся опять выдержать с Дусей (она мне ещё прошлый ковёр не простила, а тут опять).

– Я куплю! – не согласился Герасим.

– Подарок! – настойчиво сказал я, – выбери сам. Там ещё три осталось.

Я кивнул на три рулончика, которые сиротливо лежали под кроватью (Дуся уже несколько раз порывалась развесить их по стенам, но я ни в какую не давал):

– Забирай, какой тебе больше нравится.

Выпроводив счастливого Герасима, я вышел на кухню покурить. Там стояла и что-то помешивала в кастрюльке, Лиля.

При виде меня, она зло поджала губы и на моё «здравствуй» даже не ответила. Торопливо забрала своё варево и упорхнула к себе в комнату. Молча.

Сердится на меня Лиля.

Я уже докуривал, как на кухню заглянула Белла. Была она, как говорится, «при параде». При виде меня, она заулыбалась:

– Муля! – воскликнула она, – ты опять куришь! Это же вредно! Что ты нам с Фаиной Георгиевной прошлый раз обещал, а?

Я демонстративно вздохнул и скорчил скорбную рожицу.

– Кривляйся, кривляйся, – покачала она головой. – А я вот возьму и всё Дусе расскажу.

– Нехорошо Дусе на соседей ябедничать, – укоризненно сказал я, затушил бычок и прикурил новую сигарету.

– И меня угости, – попросила Белла.

– Так курить же вредно, – мстительно напомнил я.

– Не будь таким занудой, Муля! – возмутилась Белла, и сама вытащила сигарету из моей пачки, которую я бросил на столе.

Она прикурила от конфорки и посмотрела на меня пристальным взглядом:

– А что ты такой задумчивый, Муля? Случилось что?

– Да Герасим меня беспокоит… – вздохнул я.

– Как же так? – удивилась она и выпустила струю дыма в форточку, – он в последнее время не пьёт ни капли, книжку читает…

– Да не в том смысле, – пояснил я, – он к Нонне в деревню собрался. Жениться хочет.

– О! Хорошее дело! – обрадовалась Белла.

– Да в чём оно там хорошее⁈ – возмутился я, – какая из Нонны жена будет, сами подумайте, Белла!

– Нормальная жена из неё будет, – отмахнулась соседка, – сготовить Нонна может вкусно, я это точно знаю, стирать-убирать тоже будет. Да она молодая, ещё и ребёночка ему родит.

– До первого командировочного! – отчеканил я, – а потом будет, как Лиля.

– Может и так, Муля, – покачала головой Белла, – но тут уже не угадаешь. Если слюбится, то никакие командировочные ничего не сделают. А если так себе, то до первых брюк, тут ты прав.

– Так, может, не надо… – начал развивать здравую мысль я, но Белла меня перебила:

– Молодой ты ещё, Муля, всё у тебя впереди, вот ты и не понимаешь, – она тяжело вздохнула и глаза её затуманились, – а таким, как мы, любовь и не светит уже. Вот Вальке повезло, в смысле Нонне, жених у неё есть. Хоть и Герасим. Дурой, конечно, будет, если уедет. Но пусть у них даже недолго брак будет, но хоть немного они в семейном тепле поживут. Друг друга согреют. Понимаешь? А под все кочки и колдобинки на жизненном пути соломки не напасёшься.

Помолчали. Я обдумывал слова Беллы, а она просто мечтательно курила.

– Так что пусть едет себе. Получится – хорошо, значит. Не подучится, ну что же…

– А если она его бросит и уедет, – я никак не мог перестать рассматривать негативный сценарий, – что он делать там, в чужом селе, среди чужих людей, будет?

– Ой, Муля! – рассмеялась Белла, – поверь, не пропадёт там твой Герасим! В стране сейчас одиноких баб, вдов, много. Тяжко им, самим хозяйство вести, жить там. А тут мужик, ещё не старый и жена бросила. Да за него там ещё и война среди баб будет. И подхватят его моментально. Так что не переживай, не пропадёт он.

Я в душе согласился, что Белла права и успокоился.

– И пусть себе едет, – подытожила наш разговор Белла, – тут он не просыхал. А там работы много, если и дадут выпить, то только в праздник. Так что будет он огород садить, как миленький, в колхозе работать и парное молочко по утрам пить.

Я согласился.

– А меня вот другая проблема волнует, – Белла взглянула на часы и пояснила, – не хочу в ресторан опоздать. Я туда сегодня позже, там молодёжный ансамбль сначала выступает. Так что ещё немного времени есть.

Она затушила окурок и схватила у меня из пачки ещё сигарету.

– Я беспокоюсь, что комната Ложкиной пустует, чулан Герасима сейчас тоже пустой. В комнате Пантелеймоновых только одна Лилька живёт, а в чулане Жасминова вообще никого. Хоть бы с Мосгорисполкома опять эта швабра не узнала. А то снова припрётся и новых жильцов приведёт. Только-только вздохнули свободно….

Я был абсолютно согласен.

Сейчас стало посвободнее в нашей коммуналке. И уже утром не нужно было на час раньше вставать, чтобы успеть в сортир и в ванную. А к хорошему быстро привыкаешь.

Да и с соседями мы как-то незаметно помирились, сдружились и стали жить одной большой семьёй, почти как родственники.

А если придут сюда жить чужие люди, то ещё непонятно, как оно там будет. Притрёмся ли.

– Да и моя комната лишние метры имеет, – вздохнула Белла и опять выпустила дым в форточку.

– А вот у меня десять метров, – сказал я.

– Ой, Муля, ты прямо математик великий! – хохотнула Белла, – у тебя комната мебелью забита. Ещё и Дусе кровать поставили. А как это всё поместится на десять метров, ты головой своей подумал?

– Но эта сотрудница…

– Балда эта твоя сотрудница! – передразнила меня Белла, – она поленилась перемерять твою жилплощадь. А иначе подселили бы тебе прямо в комнату молодую семейную пару.

– Мне Гришка сказал, что там десять метров.

– Ну да, Гришка как скажет… – хмыкнула Белла, – мало ли что ему с пьяных глаз показалось. Было бы за кем повторять. Бедный Гришка, сколько ему ещё в этом изоляторе сидеть?

– Суд ещё не назначен?

– Вроде нет, – задумалась Белла, – мне бы Лиля сказала.

– Обижается Лиля на меня, – пожаловался я.

– Да ей, конечно, на кого-то нужно обижаться, – махнула рукой Белла, – на себя же не будешь. Не каждая может признать, что она дура и профукала семью и работу непонятно зачем.

Мы ещё немного посплетничали, обсуждая то Лилю, то Гришку, то Ложкину с Печкиным. Перемыли соседям косточки в своё удовольствие. По-доброму, конечно же.

Потом Белла упорхнула на свою работу в ресторан, а я вернулся обратно в комнату и крепко призадумался. Если соседка права, то мне скоро обязательно подселят новых соседей прямо в комнату. Нужно перемерять площадь и, возможно, прописать сюда Дусю.

И, главное – не тянуть. Завтра же с утра и займусь этим вопросом.

Додумать не успел – вернулась Дуся. Она была груженная коробками и сумками.

– Помоги! – устало выдохнула она и принялась выгружать на стол продукты.

– Ого! – уважительно присвистнул я, подхватив сумки.

– Ага, – вздохнула она, – пришлось знакомую Надежды Петровны подключать. Не будешь же твоего министра несвежими продуктами кормить. А так всё по наивысшему разряду. Я завтра утречком встану и начну готовить. Как раз до вечера всё успею. Только готовить я пойду к Модесту Фёдоровичу. У него плита хорошая и духовка.

– Так, может, я помогу тебе всё это перетащить? – предложил я.

– Нет, мне Герасим поможет, – отмахнулась Дуся, – ему всё равно заняться нечем. А так при деле будет.

– Слышала, что он женится собрался? – спросил я, помогая перекладывать продукты в холодильник.

– Так он мне все уши прожужжал, – вздохнула она и неодобрительно покачала головой, – на этой своей шлюшке. Будто бы нормальных, порядочных женщин нету вокруг. Вот почему мужики всегда потаскушек выбирают?

Я пожал плечами. Ну не буду же я объяснять Дусе, что у так называемых женщин с низкой социальной ответственностью женственность прокачана на максимум. Что мужикам с ними легко и просто. Что они не грузят проблемами и истериками. На первых порах, во всяком случае. Вот и выбирают их, а не серьёзных женщин, обременённых комплексами, непроработанными гештальтами и психологическими затруднениями.

– Дуся, а ты где прописана? – спросил я.

Ответить Дуся не успела – в дверь позвонили. Я пошел открывать и обалдел в буквальном смысле слова. Там стоял мужчина в костюме и шляпе. При виде меня, он смутился:

– Здравствуйте, Иммануил Модестович, – сказал он. – Меня зовут…

– Я знаю: Михаил Пуговкин, – улыбнулся я.

Глава 15

Он удивился:

– Вы меня знаете?

Я неопределённо пожал плечами. Ну, не буду же я ему свою историю рассказывать. Вместо этого сказал:

– Заходите.

Пуговкин вошел, окинув взглядом небогатое убранство Мулиной комнаты и потоптался на пороге.

– Присаживайтесь, Михаил Иванович.

Я присмотрел к нему. Ровесник Мули, ему сейчас тоже было двадцать семь или двадцать восемь лет, и до всесоюзной популярности ещё, как до Китая пешком. Насколько я помню, он уже начал понемногу сниматься и даже играл в каком-то театре, правда особых успехов пока ещё не было.

Пуговкин неловко плюхнулся на стул и посмотрел на меня.

А я – на него.

Повисла пауза. Я уж было решил, что он на мне манипулятивные техники отрабатывает, а потом заметил, что это он смущается, заметил испарину на лбу, и понял, что нет. Поэтому решил брать инициативу в свои руки.

– И что же привело вас ко мне, Михаил Иванович?

Пуговкин густо покраснел и негромко сказал:

– Я, наверное, неправильно сделал, что пришёл…

Он замялся.

– Ну, вы всё равно уже пришли, – подбодрил его я (мне и самому было любопытно).

А так как он всё ещё мялся, я решил помочь ему и задал наводящий вопрос:

– И почему именно ко мне? Кто вам посоветовал?

Пуговкин просиял. Спасительная палочка-выручалочка в виде правильно заданного моего вопроса здорово его мотивировала:

– Понимаете, я же из Рамешек! – он посмотрел на меня, ища понимания.

Но я, честно говоря, совершенно не знал, что это такое, что за «рамешки».

– Я дико извиняюсь, а что такое «рамешки»? – спросил я.

– Ах! – усмехнулся Пуговкин, и тут же смутился, – село это, в Костромской губернии. Сейчас это область.

– Понятно, – с усмешкой протянул я, уже догадываясь, – у меня из знакомых в Костромской области, только Печкин. Уж не он ли вам подсказал?

– Именно! Именно он, Пётр Кузьмич! – вскричал обрадованный Пуговкин, потирая руки.

– Ага, понятно, – кивнул я и задал второй вопрос, – и что же именно посоветовал вам многоуважаемый Пётр Кузьмич?

– Посоветовал посоветоваться, – простодушно сообщил Пуговкин со своей «фирменной» детской улыбкой, – я с ним недавно виделся у деда Захара на именинах и говорю, мол, не знаю, как быть. А он мне говорит, что есть бывший сосед Варвары Карповны, Муля. В смысле Имманул Модестович, конечно же. И вот он всё знает и надо идти к нему за советом. И он, то есть вы, обязательно подскажет.

– Это я уже понял. А в чём нужно посоветоваться? – сказал я и мысленно усмехнулся: Пуговкин оказался простым деревенским парнем, безо всякого там столичного лоска. Он робел и путался.

– Да вот понимаете, какая штука, играю я в театре, и даже начали меня в кино снимать, а всё как-то не то, – вздохнул он. – Я и стараюсь, и живу ролью, а не играю, а вот царапает что-то изнутри, хоть ты плачь. Может, играть – не моё это? – он посмотрел на меня печально и вздохнул.

Так как я довольно неплохо знал его творчество, да и какие-то моменты из его жизни помнил, то давать советы было легко:

– В каких фильмах вы снимаетесь, Михаил Иванович?

– «Дело Артамоновых», «Кутузов»… – начал перечислять Пуговкин.

– Понятно, – остановил его я, – а в театре вы кого обычно играете?

– Солдат, приказчиков…

– Вот! – поднял вверх указательный палец я, – все эти роли – они драматические. А вы – комедийный актёр. Вот и всё. Измените амплуа, начните играть в комедиях, и сразу всё станет на свои места.

– В комедиях? – удивлённо посмотрел на меня Пуговкин и растерянно добавил, – но в комедиях – это же не серьёзно, Имманул Модестович. Да и не смогу я в комедиях. Там же особый склад ума нужен.

«Угу, угу» – подумал я, вспомнив незабвенного Якина или отца Фёдора. Да и в «Свадьбе в Малиновке» он себя тоже показал на ура.

– Нет, это невозможно, – опять замотал головой Пуговкин и разочарованно посмотрел на меня, – но спасибо за совет. Извините, что отнял время. Я, пожалуй, пойду.

Ну вот и что ты тут скажешь?

Но сказать я ничего не успел, как в дверь постучали. Пока я собирался только крикнуть «открыто, заходите», как дверь распахнулась и в комнату буквально ворвалась Фаина Георгиевна. Она была вся взвинченная, вся какая-то издёрганная.

– Муля! – возмущённо воскликнула она, – Ну как этому Глориозову объяснить, что его этот Серёжа – он полный болван! Ну, вот кто так играет⁈ Это же безобразие, а не игра! Пищит как комар и вдобавок похрюкивает!

Она набрала воздуха в лёгкие, чтобы разразиться возмущённой тирадой, как я перебил:

– Серёжа – это который в прошлой пьесе «трактор дыр-дыр-дыр» играл?

– Именно он! – всплеснула руками Злая Фуфа, – там у них ещё один такой же есть, но Серёжа – это воистину выкидыш Глориозова!

Я усмехнулся. Пуговкин сидел тихо, как мышь, вытаращившись на Раневскую во все глаза.

– Муля, я не могу с ним работать! – с надрывом вскричала Раневская, – там комедийная роль. Всего-то нужно Аполлона сыграть! А он не может! Блеет, как баран!

– Ну, да, Серёжа мало похож на Аполлона, – задумчиво произнёс я, вспомнив снулого, невыразительного Серёжу. – Мне кажется, лучше бы ему роль какого-нибудь Циклопа дали. Только загримировать надо посильнее.

– Муля! – возмутилась Злая Фуфа, – какого ещё Циклопа⁈ Серёжа играет Аполлона Викторовича Мурзавецкого, моего непутёвого племянника.

Я всё ещё не особо врубился. Но тут Пуговкин тихо произнёс:

– Это пьеса Островского «Волки и овцы». Комедия. А роль Меропии Давыдовны Мурзавецкой.

Я не успел ответить, а вот Злая Фуфа услышала. И сразу воскликнула:

– Вот, Муля! Даже твои друзья и то знают пьесы Островского! А вот ты плаваешь в русской классике. А ещё в Комитете искусств работаешь!

Я не сдержался и хрюкнул.

И тут из кухни через весь коридор донёсся возглас Музы:

– Фаина Георгиевна. У вас каша убегает!

– Я сейчас! – коротко рыкнула Злая Фуфа и метнулась прочь из комнаты.

Мы опять остались вдвоём.

– Это же она? – с восторгом в голосе спросил Пуговкин.

– Она, – вздохнул я.

– Но как… – договорить он не успел, в комнату вернулась Раневская.

– И вот что мне делать, Муля⁈ – опять напустилась на меня Фаина Георгиевна, – ты меня к этому Глориозову затащил, я Завадскому отказала! Но я же не думала, что моим племянником будет Серёжа!

Она возмущённо уставилась на меня.

Я вздохнул:

– Фаина Георгиевна, вашего таланта хватит и на вас, и на Аполлона Серёжу, и на остальных…

– Нет, Муля! – яростно перебила меня Злая Фуфа, – Ты не понимаешь, о чём говоришь! Это важная роль! Я не могу, чтобы из-за одного дурака, вся пьеса посыпалась! Хватит, что Евлампию Купавину эта Леонтина играет!

– Ну, типаж ей подходит, – аккуратно сказал я, но Злая Фуфа опять взорвалась:

– Какой там типаж, Муля⁈ Ненавижу, когда блядь строит из себя невинность! Да ещё так топорно!

– Но ведь как-то же играет она…

– Я не признаю слова «играть», Муля! Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно! Где только Глориозов таких набирает⁈

Она тяжко вздохнула и расстроенным «детским» голосом пожаловалась:

– Где б хоть одного хорошего актёра найти? Загубят же такую пьесу!

И тут меня осенило. Но я, зная Злую Фуфу, сказал невозможным склочным голосом:

– А что мне будет, если я вам найду актёра на роль племянника?

– А что ты хочешь?

– Одно моё желание выполнить, – сказал я.

– Какое? – напряглась Раневская и с подозрением посмотрела на меня, – ты опять что-то задумал, да, Муля?

– Да, Фаина Георгиевна, – не стал отпираться я. – Сейчас нюансы раскрывать не могу, но вскоре это будет очень сложный проект. И вы сыграете там главную роль.

– Какую? – заинтересованно вскинулась она.

– Потом, – отмахнулся я, – всё потом. Так вы согласны?

– Согласна! – выдохнула Злая Фуфа, – а что за актёр?

– Знакомьтесь, если вы незнакомы, – жестом фокусника сказал я, – Михаил Пуговкин. Блистательный комедийный актёр.

И Пуговкин и Раневская воззрились на меня с превеликим удивлением.

Особенно удивился Пуговкин. Он даже попытался что-то там возразить:

– Я не…

– Тс-с-с, – я наступил ему под столом на ногу. Пуговкин всхрюкнул и умолк.

– Михаил Пуговкин, – задумчиво пробормотала Злая Фуфа, – мне как будто ваше лицо знакомо. Где вы играли?

– У Григория Рошаля, – начал Пуговкин, и уже хотел продолжить перечисление, как она перебила:

– Прочитайте мне монолог Аполлона.

– Только не у меня в комнате! – возмутился я, – и так голова болит.

– Это просто свинство, Муля! Ради искусства мог бы и потерпеть! – воскликнула она, но затем, видимо, сжалилась надо мной и обернулась к смущённому Пуговкину:

– Как там вас? Леонид? Идёмте скорее на кухню и прочитаете мне монолог, – и широко шагая, устремилась прочь из моей комнаты.

За нею преданно засеменил смущённый и обрадованный Пуговкин.

Я лишь хитро ухмыльнулся, потирая ручонки. Вот такой вот коварный я.

Только-только я выдохнул после товарищей артистов, как в дверь опять постучали. Как же заколебали меня эти посетители! Особенно по вечерам! Вот возьму и заколочу дверь досками. Пусть вон к Белле за советами ходят.

Тем не менее пришлось кричать «открыто» и «зайдите».

Дверь распахнулась и в комнату вошла… Лиля.

Сейчас она была не такой, как в прошлый раз. Я сильно удивился: она была в строгом тёмно-сером платье. В отличие от предыдущих нарядов, это было действительно строгим. Без всех тих оборочек и рюшей. Но более всего меня поразило, что она остриглась.

– Лиля, – удивлённо сказал я, – ты обрезала волосы.

У неё действительно были прекрасные густые волосы, не обезображенные краской и всеми этими средствами, которыми уничтожают их женщины в моём мире. Волосы были густые и длинные. А сейчас она их обрезала практически «под мальчика».

– Зачем, Лиля?

– Продала на шиньоны, – хрипло вздохнула она и я понял, что ей жаль волосы.

Но не успел я сказать вежливые слова в поддержку, как Лиля встряхнула головой и посмотрела на меня очень серьёзным взглядом:

– Уезжаю я, Муля.

– В деревню? – брякнул я.

– Нет, не в деревню, – покачала головой она и вдруг сказала, – сегодня был суд. Утром.

– И что?

– Гришку приговорили к принудительным работам в поселении, – всхлипнула она.

– Лиля, я сочувствую… – начал я, – но она меня перебила, – это я во всём виновата! Понимаешь, Муля⁈ Если бы не моё скотское поведение, если бы я не уехала с этим скотиной Жасминовым, то ничего бы этого не было!

Я не стал её разубеждать. Конечно, тут была не только её вина. Все трое были виновны. Но Лиля должна сама понести наказание за своё поведение.

– Я долго думала, Муля, над твоими словами, – сердито вытерев слезу тыльной стороной ладони, всхлипнула она, – и потом я поняла, что ты прав! Ты во всём прав!

Она зыркнула на меня недовольно и вздохнула.

Я пожал плечами, мол, ну, а что поделать.

– Его отправят в колонию поселение, в Пермский край, – опять не удержалась и всхлипнула она, – там лесоповал и лесозаготовка.

– Сколько ему дали? – спросил я.

– Пять лет, – она таки разрыдалась.

– Ну, пять лет – не маленький срок, – нахмурился я, даже не пытаясь её успокоить, – если будет хорошо работать и хорошо себя вести, то могут немного и скастить.

– Я еду с ним, Муля! – Лиля с вызовом взглянула на меня, и взгляд её был неожиданно твёрдым.

У меня, честно говоря, аж челюсть отпала.

– В смысле с ним? – не понял сперва я.

– Я еду тайгу валить с ним! – опять повторила Лиля, – там колония-поселение, но если семья, то потом можно. Не сразу, но можно.

– Но там тяжело очень, Лиля, – попытался донести до неё всю абсурдность её поступка я, – там бараки, холодно, летом комары. Посёлок в глуши. Хорошо, если там хоть магазинчик какой будет. Но, скорей всего там вообще ничего, кроме лесоповала, и нету. Что ты будешь там делать?

– Гришку поддерживать! – процедила Лиля. – Я накуролесила, мне и разгребать.

– Но пять лет молодости, – предпринял последнюю попытку донести до неё правду я, – подумай хорошенько. Гришка поймёт.

– Нет, Муля, я долго думала и уже всё решила, – отозвалась Лиля, – а волосы обрезала и сдала, чтобы денег заработать.

– Но вас за казённый счет туда отвезут и жить вы будете тоже в казённых бараках, – сказал я. Честно говоря, мне жаль было её волос.

– Так я не для нас, – покачала стриженной головой она, – я после суда в село съездила. К матери. Деньги им с Колькой оставила. Так-то мы присылать будем. Но когда ещё это получится…

Она осеклась и вздохнула. Повисло молчание. Лиля молчала, в душе оплакивая и загубленную молодость, свою и Гришкину, и свои прекрасные волосы, и свои мечты…

А я же молчал, не в силах справиться с потрясением.

Лиля. Есть женщины в русских селеньях. Прав был классик. Есть женщины в русских селениях, которые не могут жить нормальной, счастливой жизнью. Им обязательно страдать нужно.

Вот смотрю я на неё. Ведь было всё. И могло быть ещё больше.

Но разрушила всё, расколотила. А теперь едет в глухую тайгу, в сложные условия. А ведь по глазам видно – она почти счастлива.

– А как же Колька? – спросил я.

– Останется у мамы, – вздохнула она, – ему там делать нечего. Климат тяжёлый. И школы там точно не будет. А ведь ему через год в школу.

Я молчал, потрясённый.

– Колька всё понял, – пояснила она, – он у меня умный сын. Сказал, чтобы я поддерживала отца, а он будет поддерживать бабушку.

Я кивнул. У таких вот родителей дети, как правило, взрослеют очень быстро. И почему-то такие дети всегда золотые. Не то, что капризные «одуванчики», взлелеянные яжематерями в тепличных условиях.

– А Гришка что? – спросил я.

– Поначалу сильно ругался, – поморщилась Лиля, – а потом рукой махнул. Но я его знаю – в душе он обрадовался. Просто не показывает этого.

– Когда уедешь? – уточнил я.

– Через три дня, когда этап подадут, – губы у Лили задрожали. Она всё ещё никак не могла привыкнуть к своей новой роли, – Как раз успею все дела здесь закончить.

– А с комнатой что?

– Как что? – удивилась она, – запру её и всё. Мы потом вернёмся и будем опять здесь жить.

– Сюда вас могут потом и не пустить, – покачал головой я, – да и Гришку на завод с судимостью вряд ли возьмут.

– Ну так обменяем её на комнату в другом месте, – легкомысленно махнула рукой Лиля, – может, даже в Одессу переедем. Там красиво, там море… акации цветут, каштаны…

Лиля уже ушла, а я всё думал. Бросил в ящик стола запасной ключ от её комнаты. Удалось убедить, что как вернётся Жасминов, то лучше пусть живёт у них в комнате, чем им кого-то подселят, пока они будут отсутствовать. А потом они вернутся через пять лет. А этих новых жильцов уже и не выгонишь.

Размышлял о Лиле, о женщинах, которые сами создают такие вот драматические ситуации, и сами же потом с упоением всю жизнь эти ситуации разруливают.

В дверь постучали.

– Открыто! – в третий раз за вечер воскликнул я.

Дверь распахнулась и в комнату заглянул Пуговкин:

– Я на секундочку, – извиняющимся голосом сказал он.

– Да заходите! – обречённо махнул рукой я, всё равно вечер почти заканчивался, и я не успел ничего.

– Иммануил Модестович! – со счастливой улыбкой выдохнул Пуговкин, – я вас поблагодарить хочу! Фаина Георгиевна мою кандидатуру одобрила.