Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 156 (всего у книги 350 страниц)

Я промолчал, только скривился. Ну, а что говорить, если он уже всё решил.

Хитрость Большакова и Козляткина я раскусил сразу. Поставить меня начальником отдела, вроде как временно, пока кандидатуру ищут. А искать её они могут и год. И два. А потом я привыкну, и так и останусь.

– Чего кривишься⁈ – возмутился Козляткин, – тебе доверие вон какое оказывают, а ты!

– Я не терплю, когда за меня что-то решают, – отчеканил я, – и не хочу тратить время на эту работу. У меня другие планы на жизнь. Да и к тому же, общественная нагрузка. Я – комсорг.

– Ты ещё пару месяцев будешь комсоргом, – хохотнул Козляткин, – а потом в Партию пойдёшь. Так что не выделывайся, а то характеристику хорошую не дам.

– Так зачем вы меня вызывали? – демонстративно тяжело вздохнул я, понимая, что сейчас я ничего сделать не могу.

– А! Да! – кивнул Козляткин и полез в пухлый блокнот. Немного полистал его, нашел нужную страничку, пробежался взглядом по ней и поднял на меня глаза. – Нужно вот этот акт оформить.

Он положил передо мной бумажку и добавил:

– Поэтому прямо сейчас пойдёшь на «Мосфильм» и всё подпишешь.

Глава 3

– У меня другие планы вообще-то были, – начал набивать себе цену я.

– Бубнов! – нахмурился Козляткин.

– Если я пойду сейчас на «Мосфильм», то потрачу весь день, – развёл руками я, и опять отчёт доделать не успею…

– Скажи, пусть Лариса доделает, – отмахнулся Козляткин, но потом, спохватившись, добавил, – так, нужно же тебя сейчас коллективу представить, как нового начальника отдела кинематографии и профильного управления театров.

– И аргументировать, каким это я невероятным образом из методиста сразу в начальники запрыгнул, – мрачно добавил я, – а, кроме того, я не хочу эту должность.

– Я знаю, ты квартиру хочешь, – вздохнул Козляткин и вдруг посмотрел на меня странным взглядом. Глаза его при этом приняли хитрое выражение.

– Хочу, – подтвердил я и, понимая, что он не зря это начал, уточнил, – причём не просто хочу квартиру, а, во-первых, двухкомнатную, как минимум. Во-вторых, на Котельнической набережной, в высотке. И в-третьих, чтобы окна выходили на улицу, а не во двор.

– Ого! – вытаращился на меня Козляткин, – а не обнаглел ли ты, Муля?

– Почему обнаглел? – пожал плечами я, – там, насколько мне известно, есть свободные квартиры. Да, я знаю, что туда заселяют артистов. Ну, так и я к артистической среде кое-какое отношение имею.

– Это ведь там живёт Раневская? – проницательно спросил Козляткин и тотчас же нахмурился, – вот далась она тебе. У нас в Москве столько юных прекрасных актрис. Это я ещё не говорю о провинции. А ты зациклился на этой…

– У всех свои слабости, – не стал оправдываться я, – хочу, чтобы она была у меня под контролем.

– А твоя комната в коммуналке? – проявил осведомлённость шеф.

– Пропишу туда Дусю, – отмахнулся, как от несущественного, я и опять повернул разговор в нужное мне русло. – В общем, ситуация у меня такая, Сидор Петрович. Мой отец, только не Бубнов, а Адияков, настоящий отец… так вот он хочет, чтобы я поехал в Якутию на пару лет и продолжил там его работу. А я ссориться с ним не хочу. Моя мать только-только стала счастлива. Я просто не могу её расстраивать, понимаете?

Лицо у Козляткина вытянулось.

– И единственный аргумент, который отец может учесть – это то, что мне дали благоустроенную квартиру, и я теперь должен её отработать, – с честным видом пай-мальчика вздохнул я.

– Бубнов, это шантаж, – пробормотал Козляткин. – Это недостойно советского человека! Какие-то совершенно мещанские у тебя заморочки!

– Нет, Сидор Петрович, – не согласился я, – шантаж – это то, что сейчас творится у меня дома. А я вам честно обрисовал ситуацию. И на данный момент я или уступаю воле родителей и уезжаю в Якутию. Или я доказываю им, что мне лучше остаться здесь. И единственный аргумент, который они вынуждены будут принять – это то, что я от работы получаю определенные блага…

– А зарплата тебе, значит, не благо? – холодно спросил Козляткин.

– В Якутии тоже будет зарплата, – подчёркнуто смиренно вздохнул я, – только заполярная, сами понимаете.

Козляткин понимал. И крыть ему было нечем. От этого он начинал злиться.

Я не мешал. От стадии гнева к стадии смирения нужно, чтобы прошла хотя бы минута. Поэтому терпеливо ждал.

Наконец, Козляткин принял для себя какое-то решение и вздохнул:

– Ладно, Бубнов! Будет тебе квартира!

– На Котельнической? – еле сдержал усмешку я.

– На Котельнической! – взорвался Козляткин, – да, двухкомнатная! И имей в виду, Бубнов, ты теперь так просто не отделаешься! Так что с завтрашнего дня приказом будешь начальником отдела кинематографии и профильного управления театров! А сейчас дуй на «Мосфильм» и подпиши уже эти чёртовы акты!

Я покачал головой и с невозможной печалью в голосе душевно сказал:

– Сидор Петрович! Прежде я хочу получить ордер на квартиру. А потом – приказ и всё остальное…

– Ты что, мне не доверяешь⁈ – аж задохнулся от возмущения Козляткин, но я покачал головой:

– Я вам доверяю, Сидор Петрович, как себе. Но система может в последний момент дать сбой, и я останусь и без квартиры, и с удвоенными обязанностями…

Козляткин хотел сказать что-то язвительное, но передумал и лишь покачал головой:

– До конца недели будет тебе ордер.

– Тогда представите меня коллективу как начальника отдела в понедельник, – с довольным видом кивнул я.

Расстались мы не очень довольные друг другом. Нет, я-то был доволен. А вот бедняга Козляткин… я ему сочувствовал. Деваться ему некуда, он уже просёк, что со мной можно получить больше плюшек, чем без меня, и не хотел упустить такой козырь. А я не мог не воспользоваться ситуацией. Иначе будут ездить все, кому не лень.

Ну ладно, раз надо – значит, надо. Пора поближе познакомиться с «Мосфильмом».

Мне собраться – секунда дело. И вот я уже на улице.

Шёл я по апрельской Москве, задумчиво позвякивая в кармане мелочью. Недавно пролил дождь, но вода уже сбежала в канавы, оставляя кое-где на асфальте маленькие чёрные лужицы, в которых кувыркалось и отзеркаливало солнце. Я легко перепрыгивал их. Да, мог бы и обойти, но сейчас было такое настроение, что хотелось вот так – перепрыгивать. От «Мосфильма» до центра – рукой подать, а вот желудок напомнил: с утра – ни крошки (проспал потому и не успел позавтракать). Решил завернуть в столовую по дороге.

Завернул.

Там в это время было ещё безлюдно. Вкусно пахло капустой, гречкой и лавровым листом. В зале – практически ни души. А вот за дальним столиком неожиданно сидел Мишка Пуговкин, уткнувшись в стакан портвейна. Сидел так понуро, будто хотел прожечь в столе дыру взглядом.

Я сильно удивился.

– Миша! – окликнул я, когда расплатился на кассе и подошел к нему с подносом. – Ты чего это среди бела дня? Случилось что? И разве у тебя сегодня нет репетиции!

Пуговкин поднял голову. Глаза красные, как у кролика после весеннего загула.

– Репетиция… – он апатично мотнул головой. – Да кому я нужен? Никто и не заметит.

– Как кому? – я уселся напротив, отодвигая полупустую бутылку и стакан с портвейном подальше. – Я с Большаковым и Козляткиным обсуждал твою роль в советско-югославском фильме. Между прочим, это будет главная роль. Немного комичная…

Я осёкся, обнаружив, что он меня почти не слушает:

– Главная роль… – он безразлично фыркнул. – От меня жена уходит, Муля. С Леной.

Я замер. Лена – его крошка-дочка, в которой он души не чаял.

– Куда уходит?

– Сказала, сначала к подруге. Говорит, в коммуналке жить больше не может. А я что могу сделать? – он стукнул кулаком по столу. – Комната шесть метров, соседи – алкаш да старуха с вечно орущим котом.

Я вздохнул. Знакомо. У меня самого новые соседи не ахти.

– Миш, – начал я, – давай поговорим нормально? У меня комната в такой же берлоге. За ту комнату, что я тебе говорил, я пытался выяснить, но там какие-то мутные люди вселились. Документы не показывают, бухают. Я ещё день-два попытаюсь разобраться. Попрошу Беллу в ЖЭК сходить. Ты держись. Думаю, после роли в советско-югославском фильме, у тебя уже персональная квартира будет…

– Ох, Муля, – он горестно махнул рукой. – До этого проекта ещё дожить надо. А роль… Это вы там у себя порешали. А сейчас, когда все узнают, каждый из режиссёров своего артиста протолкнуть постарается. Мне там ничего и не светит…

– Так сценарий мы под тебя писали…

Сердобольная повариха принесла ещё одну тарелку супа, кивнув на Мишу, мол, пусть закусит хоть. Суп был холодный, но пах изумительно. Только Миша всё равно потянулся за стаканом, проигнорировав суп.

Я ещё немного поуговаривал его, дождался, когда он-таки съест суп и портвейна ему больше не давал.

Из столовой мы вышли вместе. Немного прошлись по улице и разошлись, каждый по своим делам.

И тут я ещё раз убедился, что когда ничего такого не ожидаешь – оно обязательно случится.

И вот да, я шёл по улице дальше, досадуя на Пуговкина, когда буквально нос-к-носу столкнулся… с Надеждой Петровной, маменькой Мули. Она с двумя такими же «светскими львицами» стояла у витрины магазина и возмущённо обсуждала выставленную там радиолу.

При виде меня, она сбилась, запнулась и торопливо сказала подругам:

– Я сейчас!

Затем она рванула ко мне с таким видом, что я уже решил, что меня сейчас будут бить, и уже раздумывал, как бы так аккуратно ей не позволить, чтобы и не обидеть, и не позволить.

Но Надежда Петровна подскочила ко мне и возмущённо сказала:

– Муля! У тебя совесть есть?

Я отстранённо пожал плечами. Когда женщина задаёт такой вот риторический вопрос – любой ответ может быть неправильным. Причём со стопроцентной вероятностью.

– Муля! – Надежда Петровна вся аж кипела (и, кстати, с ответом на вопрос я оказался прав – он ей и не потребовался), – ты почему с отцом разругался?

– Я не ругался, – сказал я, размышляя, как бы эдак закруглить разговор и аккуратно свалить. Потому что Надежда Петровна явно приготовилась воевать долго. А мне на «Мосфильм» пора.

– Он был огорчён! – указательный палец Мулиной мамашки чуть не ткнулся мне в глаз.

– Он хочет, чтобы я взял фамилию Адияков, – буркнул я.

– Давно пора! – согласно констатировала Надежда Петровна.

– Это не обсуждается, – сказал я и, чтобы перевести разговор, торопливо добавил, – мама, я, наверное, женюсь.

У Надежды Петровны глаза округлились и стали по пять копеек:

– К-как? – пролепетала она, – а как же Таня? Как же Валентина?

– На Валентине женюсь, – будничным тоном сказал я и для аргументации зевнул, – ты была права.

– Но Муля! – сразу же возмущённо затараторила Надежда Петровна, начисто забыв и об обиженном Адиякове, и о всех семейных неурядицах.

Я промолчал, давая ей возможность выпустить пар (нет, на Валентине я жениться не собирался, как и на любой другой кандидатуре, предложенной Мулиной мамашкой. Просто нужен был веский повод, чтобы отвлечь её).

– Но Муля! Давай ты не будешь торопиться? – с надеждой заглянула мне в глаза Надежда Петровна.

– Так ты же сама недавно советовала мне на ней жениться? – еле сдержал усмешку я. – Вот я и решил…

– Муля! – брови Надежды Петровны сошлись на переносице, а голос подозрительно дрогнул, – мы ещё не всех невест посмотрели…

Я, конечно, понимал, что нельзя отбирать игрушку у Надежды Петровны, но мне реально нужно было уже бежать на «Мосфильм». Поэтому я сказал:

– Устрой очередной праздничный ужин. Передашь через Дусю, когда прийти. Только не сегодня и не завтра. Лучше заранее. И чтоб Валентина обязательно была. Остальные – на твоё усмотрение.

Оставив озадаченную Надежду Петровну в глубокой задумчивости, я заторопился на «Мосфильм».

Там мне нужно было найти некоего Виктора Парамонова и подписать у него акты.

Кто это такой и где он точно находится, я у Козляткина уточнить забыл.

К моему огорчению отдел кадров оказался заперт «на клюшку». Причём никто из пробегающих мимо людей ничего внятного ответить, где кадровичка, не смог.

Поэтому решил искать народными методами. Заодно с киностудией познакомлюсь.

Первый павильон «Мосфильма» встретил меня запахом табака и гвалтом. Там снимали эпизод военного фильма, похожий на «побег из плена». Лысый мужик, очевидно «главный герой», в рваной гимнастёрке люто орал на массовку:

– Вы что, не видели, как немцы бегают⁈ Они же не как курицы!

Массовка – с виду, три студента из Щукинского, и один пожилой бухгалтер (так я его окрестил по внешнему виду, а как оно на самом деле – не знаю) – переминалась, пытаясь изобразить «панику фрицев». Бухгалтер, видимо, решил, что «паника» – это когда чешешь затылок и оглядываешься на режиссёра.

– Гражданин! – артист заметил меня и начал багроветь. – Что вы здесь забыли⁈

Почему посторонние на съемочной площадке?

Дальше слушать его визг я не стал. Тихо спросил у бородатого и волосатого парня, явно осветителя, тут ли находится искомый Парамонов, и, получив отрицательный ответ, ретировался.

Пошел искать дальше.

Бутафорский цех находился в подвале, куда даже крысы боялись спускаться без спецразрешения. Там, промеж груд старых декораций и поломанных макетов танков, копошился толстяк – явно главный «мастер на все руки». Сейчас он красил «немецкие каски» серебрянкой, напевая «Кирпичики».

– Товарищ, – не выдержал я. – Каски же должны быть чёрные!

– Краска закончилась, – буркнул он, не отрываясь. – Серебро тоже сойдёт. На фоне сойдут за стальные.

– На фоне чего? На фоне пожара?

– На фоне бюджета, – он хмыкнул. – Наш главный сказал: «Экономить!».

Я покачал головой, вежде одно и то же, и пошел искать дальше.

Костюмерная – место, где даже воздух пропитан нафталином, старыми сладкими духами и амбициями. Там пожилая толстая портниха, штопала суконный мундир.

– Виктора Парамонова не видели? – спросил я с надеждой (обычно такие вот дамочки всё обо всех знают).

– А кто это? – флегматично вздохнула она, намётывая эполеты.

Я ответить не успел, так как тут вбежала прехорошенькая юная ассистентка:

– Срочно нужен костюм крестьянки! Для эпизода с хором!

– Какой размер?

– Ну… чтоб на всех хватило!

Толстая дама начала багроветь и раздуваться от гнева. Я поспешил ретироваться.

Затем я заглянул в павильон №4, где снимали «лирическую сцену» – свидание героя и медсестры под звуки разрывающихся снарядов. Актриса, явно студентка училища, никак не могла заплакать «по-настоящему». Режиссёр уже собирался лить ей в глаза глицерин, но тут послышался голос за спиной:

– Девонька, представь, что твой жених – вот этот удлинённый лилипут. И он тебе изменяет с той костюмершей с большими грудями.

Девчонка посмотрела на нас, и вдруг разревелась навзрыд. Сняли с первого дубля.

Я обернулся – передо мной стояла и насмешливо улыбалась Фаина Георгиевна личной персоной.

– А вы что здесь делаете? – спросил я удивлённо.

– Что обычно артисты делают в киностудии? – фыркнула Злая Фуфа, – урожай картошки собирают, разве не ясно?

У неё явно не было настроения.

– Пробы прошли неудачно? – спросил я.

– Да я сюда больше ни ногой! – рассердилась Раневская, – мы как-то с Сухоцкой, после съемок «Пашки» даже поклялись смертельной клятвой на Воробьевых горах – «больше в кино ни ногой»! Как Герцен с Огаревым.

– То-то я смотрю, то вы, то она сюда бегаете, – поддел я её и Злая Фуфа вспыхнула:

– Много ты понимаешь!

– Если надо, то много, – ответил я серьёзно, – вы бы сейчас на это всё время не тратили, Фаина Георгиевна. Когда запустим наш проект, там у вас будет шикарная роль.

– А главная мужская роль у кого будет? – подозрительно прищурилась Фаина Георгиевна.

– Думаю Мишу Пуговкина взять, – честно ответил я.

– Что⁈ Пуговкина⁈ – возмутилась она, – даже и не думай! Я думала, ты шутишь! Главную роль должен играть Михаил Кузнецов! Только он и никак не иначе!

Я попытался вспомнить, кто это, и не смог.

– Почему он? – спросил я.

– Он со мной в «Александре Матросове» играл, – похвасталась она, – Хороший такой мальчик. Его все за это называют Тигр. Я буду с ним сниматься.

– Дома поговорим, – не стал раздувать скандал прямо тут я. Да и надо было торопиться.

Злая Фуфа кивнула и заторопилась по каким-то своим делам.

А я пошел искать дальше.

Вышел в коридор и наткнулся на высокого тощего парня с длинными волосами и в странной кепочке. Так как в коридоре поблизости никого не было, то решил спросить у него:

– Извините, а вы Виктора Парамонова не видели?

Тот посмотрел на меня каким-то сумеречным взглядом и печально покачал головой:

– Нет.

Ну нет, так нет, я пошел дальше. Буквально в трёх шагах стояла группа явно студентов из театрального и что-то весело обсуждала.

– Извините, а вы Виктора Парамонова не видели? – опять спросил я.

Все мгновенно замолчали и удивлённо уставились на меня. Наконец, одна девчуля, самая мелкая, и оттого, видимо, самая бойкая, отмерла и удивлённо сказала:

– Так вы же только что с ним сами разговаривали…

Глава 4

Я посмотрел на длиннющий коридор: заново искать Парамонова было лень. Особо не раздумывая, решил – скажу Козляткину, что не нашел. Пусть завтра опять посылает.

Время уходило к вечеру, и я отправился в тот ресторан, где работала по вечерам Белла. Пора разобраться, что это за конфликт у них такой вышел.

Ресторан от «Мосфильма» был довольно-таки далеко, пока добрался, да ещё прямого автобуса не было, пришлось с двумя пересадками ехать. Времени угробил уйму. Что настроения мне отнюдь не прибавило.

Я легонько толкнул задребезжавшую стеклянную дверь и зашёл в ресторан, не как ответственный служащий при портфеле и с суровым взглядом, а как простой гражданин, которому захотелось пюрешки с котлеткой по-киевски.

Ресторан встретил меня шумом, сквозь который прорывались звуки рояля, луково-шершавым ароматом шашлыка, чуть отдающим то ли барбарисовой кислинкой, то ли кинзой, запахами свежесмолотого и только что сваренного кофе, и той таинственной атмосферой почти детского предвкушения, за которым всегда следует праздник.

Беллу заметил сразу. Сидела за роялем, играла вальс Шопена, пальцы порхали над клавишами, словно бабочки. Лицо у неё было печальное, бледное, под глазами залегли тени. А вокруг уже потихоньку разгоралась вечерняя развесёлая ресторанная жизнь – гул посетителей, звон бокалов, смех. Атмосфера вечного праздника: столики на четверых застелены белыми скатертями, в вазах живые цветы, всюду улыбки.

– Мне, пожалуйста, салат «Столичный», шашлык по-карски, жюльен из грибов с луком, запечённый под сырной шапкой, – сказал я официанту, садясь за столик у колонны, спиной к стене. Отсюда было видно и Беллу, и дверь в директорский кабинет.

– Десерт не желаете? – окинул меня профессиональным взглядом официант, одобрительно отметил мой добротный костюм, югославскую обувь.

– Мороженое с шоколадной крошкой и сиропом, – задумчиво кивнул я, продолжая незаметно наблюдать.

– Что будете пить? Шампанское, коньяк, грузинские вина? Могу предложить вишнёвый ликёр.

– Обычный морс, пожалуйста, – усмехнулся я.

Официант ловко скрыл гримасу разочарования под профессионально-вежливой улыбкой и пошел выполнять заказ. А я стал смотреть дальше (Белла пока меня не заметила).

Через пять минут лысоватый толстяк, похожий на перекормленного по сусекам колобка, выкатился из своего кабинета. Видимо, это и есть пресловутый Тарелкин. Он был красным, как рак. Подошёл к роялю, и прошипел Белле:

– Прекращай этот джаз!

– Это не джаз, это Шопен… – попыталась она вставить, но Тарелкин уже рыкнул.

– Шопен, жопен! Мещанство! Я же сказал, у нас теперь народные песни положено!

За соседним столиком вдруг грохнул хохот, там дружно зааплодировали. Я поморщился, ничего не слышно. Белла что-то пролепетала неразборчиво, явно заискивающе, мне сквозь такой шум слышно не было. Я выпрямился на стуле, кулаки сами сжались, но… не время. Надо по-тихому.

Принесли заказ. Съел, даже не почувствовав вкуса. Залпом выпил стакан морса. Официант, парень лет двадцати с прыщами на лбу, опять спросил:

– Может, всё-таки коньяк? У нас есть замечательный коньяк, заграничный…

– Нет, спасибо, – улыбнулся я почти по-дружески. – А что, у вас тут музыкантов часто меняют?

– Вы эту имеете в виду… – он снисходительно махнул рукой в сторону рояля, где уже Беллы и Тарелкина не было, а вместо неё присаживался новый пианист, длинноволосый и с гусарскими усами, задолдонивший нечто развесёло-разудалое. – Старушку давно уже поменять пора. Играет ерунду всякую, не по уставу.

– По какому ещё уставу? – прикинулся простаком я.

– Ну, чтоб весело и… – официант замялся.

– И без Шопена, – подсказал я.

Он засмеялся, будто я выдал анекдот.

– Слушай, – наклонился я, доставая пачку сигарет. – Ты ведь старший здесь?

– Ну… да, – он приосанился, затем черканул спичкой, поднёс огонёк к сигарете.

– Проводи меня к директору, будь добр. У меня к нему дельце, – я оплатил счёт, докурил и пристально уставился на него.

Парень растерянно заморгал, но кивнул. Щедрые чаевые сделали своё дело.

Директор, тот перекормленный колобок Тарелкин, сидел в кабинете и с удовольствием жевал бутерброд с икрой. Перед ним стояла целая тарелка с бутербродами. Увидев меня, он чуть не подавился.

– Что-то случилось? – он торопливо дожевал веточку петрушки.

– Да нет, – улыбнулся я. – Я посетитель. Поговорить зашёл.

Тарелкин напрягся.

– Ну и…?

– Да вот, – я сел напротив него без приглашения. – Хочу банкет заказать. Нужен шикарный банкет. В честь открытия нового… советского учреждения.

– Какого? – насторожился Тарелкин и отодвинул тарелку с бутербродами подальше, за вазу с цветами.

– Учреждение полусекретное. Химия там, реактивы… – отстранённо махнул я рукой. – Неважно. Народу человек сто будет. Профессора, академики. Даже министр будет. Нужно всё, чтобы по высшему разряду: икра, водка, культурная программа…

– Будет! Всё будет! Программу организуем! – директор аж засветился. – Артисты, танцы!

– Прекрасно, – улыбнулся я, – на днях зайдёт мой человек, скажет, что от комитета. И уточнит детали и дату банкета…

При слове «комитет» толстяк побледнел, и на его лбу выступила густо испарина.

– Смета неограничена, – ласково улыбнулся я, и толстяк расцвёл ответной улыбкой, явно уже подсчитывая барыши. – До встречи, товарищ Тарелкин.

Расстались мы вполне довольные друг другом.

Город был весь в огнях. Я шел по вечерней Москве, вдыхая пряные ароматы распускающейся зелени и влажноватые от земли, и улыбался – крючок заброшен. Теперь осталось чуток подождать.

Дома была ворчливая Дуся, и несло чем-то подгоревшим из кухни так, что смрад было слышно даже сквозь закрытую дверь моей комнаты.

– Ну и вонища, – сказал я, и Дуся рассыпалась в многословных возмущениях.

– Это всё Потатуевы, – буркнула Дуся.

– А кто это?

– Стыдно соседей новых не знать, – покачала головой Дуся, но не осуждающе, а так, для порядку, – Василий Петрович и Августа Степановна они.

– Как? – вытаращился я и расхохотался, – Орфей у нас уже есть, Муза – есть, Белла – есть, теперь будет ещё и Августа Степановна. Для полного счастья только Августы и не хватало!

– Чего смеёшься? – недовольно нахмурилась Дуся, – как батюшка поглядел в святцах, так и назвали.

Дуся была человеком осторожным и, на всякий случай, уважала всё начальство подряд – от попов до милиционеров.

– Мда… – счёл нелишним не комментировать дальше я, затем вдруг вспомнил и осторожно спросил, – а дочку их как зовут?

– Какую дочку? – не поняла Дуся.

– Ну, девушка у них живёт. Такая… – сделал неопределённое движение пальцами в воздухе я, – светленькая.

– Ты про Нинку что ли? – не поняла Дуся, – так это и не дочка ихняя. И она не живёт, она приходит.

– А кто? – спросил я, в душе радуясь, что хрустально-колокольчиковая девушка не приходится им дочкой. Таких родственников я не вынесу… да и гены… Ой, о чём это я…?

– Невестка это ихняя, – ответила Дуся, а я выпал в осадок.

Это известие я переваривал, очевидно, долго. Потому что Дуся уже давно что-то рассказывала, рассказывала, а потом, обнаружив, что я совершенно не слушаю, возмутилась:

– Муля!

– А? – ошалело посмотрел на неё я.

– Я говорю, что мамка твоя в субботу ужин праздничный заводить решила, – укоризненно покачала головой Дуся, – опять невест тебе искать будет. И вот что ей неймётся?

– Так мама же, – машинально пробормотал я, всё ещё не отойдя от неожиданного известия. – Добра мне желает.

В комнату потянуло чем-то пригорелым.

– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! – возмутился я и поспешил на кухню выяснять отношения.

Там хозяйничала давешняя юркая женщина, как сказала Дуся – Августа Степановна.

Она стояла у плиты и, словно сомнамбула смотрела, как огонь лижет что-то в сковородке. Оттуда шёл густой жирный дым. И вонючий, до рези в глазах.

– У вас же горит! – возмутился я, схватил сковородку и бросил её в раковину. Тут же открыл воду. Раздалось адское шипение. Сковородка сварливо заплевалась черной водой напополам с сажей. Кухню ещё больше заволокло пеленой едкого дыма.

Августа Степановна закашлялась, продолжая так и стоять на одном месте.

– Хоть бы окно открыла! – я торопливо распахнул форточку и, дуя на обожженную до волдыря руку (схватился за горячую ручку, без тряпки), принялся чьим-то первым попавшимся под руку полотенцем выгонять чад из кухни в окно.

Августа Степановна вдруг заплакала навзрыд и выскочила вон из кухни.

– Что тут творится⁈ – на кухню выскочила гневная Муза, увидела меня и смутилась, – у тебя что-то сгорело, Муля?

– Да не у меня, – возмущённо сказал я, – у соседки нашей, новой. Вот же, блин, везёт с соседями. Лучше бы уже Желтков был.

– Надо дверь в подъезд открыть, – сказала Муза и рванула в коридор, но я удержал её за руку:

– Стойте! Вы сейчас дверь откроете, так все соседи из подъезда проклянут нас. Скандал будет.

– Но мы же задохнёмся! – чуть не плача, запричитала Муза, – и одежда вся гарью провоняется… уже провонялась.

Я с сожалением посмотрел на свой новый костюм, который надел всего-то второй раз. Да, он был безнадёжно испорчен. Нужно теперь нести в химчистку. Но только я не знал, были ли уже химчистки в это время, или ещё нет. А если нет, то что тогда?

Придётся опять подключать Дусю.

Желание съехать на новую отдельную квартиру вспыхнуло с новой силой.

Всё! Я таки дожму Козляткина, и он меня переселит. Прямо завтра с утра начну. Или лучше дожму Надежду Васильевну и свалю в Цюрих, чтобы там не ворчал и не планировал Адияков. Надоела мне эта бытовая борьба за существование! Хочу нормально жить! Не в коммуне с подгоревшей сковородкой!

Дуся тоже выскочила к нам, и мы втроём, под её опытным руководством, принялись уничтожать последствия хозяйничанья Августы Степановны.

– Хорошо, что я вовремя на кухню вышел, – сказал я, когда мы уже всё сделали (с горем пополам), и теперь умытые и в чистой одежде, сидели у меня в комнате и пили липовый чай с малиновым вареньем из Дусиных стратегических запасов. – Иначе сгорело бы всё к чертям!

– Я так испугалась! – пожаловалась Муза, накладывая себе варенья на блюдечко, и добавила, – надо к Василию уже съезжать, наверное. Он всё зовёт, зовёт, а я никак не решусь. А тут такое. Это судьба. Знак…

– Как съезжать⁈ – всплеснула руками расстроенная Дуся. – Как это съезжать⁈ Зачем же⁈

Музу Дуся уважала. Потому что Муза была балериной, из благородных профессий. А нос перед Дусей не драла, в отличие от той же Беллы. И Дуся ею хороводила, как хотела. Что ей необычайно льстило.

– Да не желаю я каждый день эдакое вонище нюхать, – возмутилась Муза. – Кошмар какой-то!

Я аж удивился. Обычно смирная и кроткая бывшая балерина сейчас рвала и метала. Словно тигрица.

– А в прошлый раз она селёдку бросила в буфете и забыла. И та завонялась. А мы ходим и понять не может – откуда воняет. Потом Белла нашла. Ругалась так, что ой.

– Да, Белла долго ругалась, – поддакнула Дуся.

– Нужно сначала поговорить с этой Августой, – ответил я, – по-хорошему. А если она будет регулярно нарушать технику безопасности – то это будет отличный повод, чтобы мы всем коллективом соседей написали на семью Потатуевых жалобу и потребовали переселения.

– Не выйдет, – сокрушённо покачала головой Муза.

– Почему это? – удивился я, щедро намазывая малиновое варенье на кусочек белой булки с маслом.

– Да мы когда-то уже на Ложкину жалобу писали, – смущённо сказала Муза и умолкла (видимо, вспомнила, как Варвара Карповна конфликтовала с её Софроном), – точнее Белла писала, а мы все подписи поставили. И ничего из этого не вышло.

Я вспомнил, как вела себя Ложкина до момента, когда я познакомил её с Печкиным.

Да уж.

В том случае всё благополучно завершилось: Ложкина обрела своё семейное счастье, а остальные жильцы квартиры вздохнули с облегчением.

Где бы и для Августы Степановны найти такого Печкина? Хотя у неё же вроде как есть Василий…

Я задумался и размышлял всё оставшееся время. Мы уже допили чай, Муза давно уже попрощалась и ушла, а я всё ещё никак не мог придумать выход.

А ведь из любой ситуации выход есть.

Ну ладно, потом придумаю.

В квартире всё ещё пахло неприятно. Дуся ушла мыть посуду на кухню, а я остался в комнате один. Посидел, поскучал. Книгу читать не хотелось. Можно, конечно, было пойти в комнату Пантелеймоновых и посмотреть телевизор. Но, во-первых, Жасминова не было, во-вторых, я как-то не особо любил по чужим комнатам ходить. Да и не показывали в это время по телевизору ничего особо интересного.

Поэтому я накинул старый пиджак и вышел на улицу на полчасика прогуляться.

Город стал уже серым. Повеяло влажноватым ветром от Москвы-реки. Я поёжился и застегнул пиджак на все пуговицы.

Зато пахло просто божественно – начали зацветать первые цветы и их медовый запах благоухал в вечерней тишине. Вдалеке и вокруг горели огни Москвы, а высокое тёмно-серое небо начало зажигаться первыми робкими звёздочками.

Дышалось так хорошо. Молодое тело отзывалось на каждый мой импульс чётким движением.

Я шел и улыбался – как хорошо быть молодым! Когда впереди целая жизнь! Да, сейчас послевоенный период, бытовые трудности. Но скоро наступит «оттепель» и станет легче.

Навстречу мне шла парочка влюблённых. Они держались за руки и ворковали. Увидев меня, они быстро разжали руки и разошлись на «пионерское» расстояние.

Я мысленно усмехнулся. Молодежь в это время ещё неиспорченная. На людях не принято открыто демонстрировать похоть.

Парочка прошла мимо, а мои мысли перекинулись на Нину. Оказывается, она замужем. Почему-то от этой мысли стало неприятно. Не то, чтобы я влюбился на неё по уши, но, честно скажу, девушка меня чем-то зацепила.

Жаль. Очень жаль. Я, конечно, при желании мог бы её и увести, но зачем? Я даже в той, моей прошлой жизни был кардинальным противником воровства семейного счастья. Ну, нельзя строить свою жизнь на обломках чьей-то чужой.

Нельзя.

Сам не понял, как я дошел до улицы Большая Полянка. Думаю, я бы даже не понял этого, если бы не столкнулся… с Верой Алмазной.