Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 144 (всего у книги 350 страниц)

А с другой стороны, если она сейчас вернёт всё, как было, то потом это будет чревато. У неё же получается незакрытый гештальт. И очередной «Жасминов» опять сможет легко вскружить ей голову, и она опять бросит и Гришку, и Кольку. И тогда непонятно, чем всё закончится. А так пусть она хотя бы попробует. Я считаю, если бы был у неё талант, то её бы давно заметили. Как ту же Фаину Георгиевну. Её талант сам пробил дорогу. А когда она наестся всего этого, она поймёт, что для неё важнее всего – это семья, уют и сильное плечо, на которое можно опереться. Ведь Гришка-то чего так пьёт? Он же тоже всё чувствует. Вот и получается, что во всём Лиля сама виновата. Так что пусть отрабатывает.

Я так задумался, что даже не услышал, как в кабинет вошли девушки.

– Муля, – сказала Оля решительным голосом. – У меня общий вопрос от всего коллектива.

– Давай, говори, – вздохнул я.

– Когда у нас комсомольское собрание будет?

– Когда? – я с надеждой взглянул на Надежду, которая была секретарём комсомольской организации.

– Так в этом квартале были уже, – пискнула Надя. – Которые плановые.

– Слышала? – спросил я Олю.

– Ну, Муля! – Повысила голос та, – Ты же обещал! Мы же комсорга только ради твоих лекций сменили! Такой скандал устроили! А лекций, как тогда не было, так и сейчас нет. Тогда хоть причина была, а сейчас?

– Да, ты права, – сказал я, видя, что она начинает заводиться. – Собрание обязательно нужно. Только давай сделаем так…

Я чуть понизил голос и девчата наклонились ближе ко мне.

– Я хочу прочитать пару лекций, точнее небольших лекций с заданиями. Но эта информация… эммм… она, как бы не предназначена для широкого круга лиц. Так что ты бери всё в свои руки, собери самых надёжных девчат, которые интересуются такими темами…

– Так все интересуются, – пискнула Надя.

– Все, да не все, – покачал головой я, – та же Ксения Уточкина.

– Она тоже интересуется, – хмыкнула Оля, – просто мы не зовём её.

– А вот это вы зря, – неодобрительно покачал головой я, – но ладно, я блок этих тем для «наших» расскажу. А вот дальше, когда перейдём на общие занятия, можно и её, и остальных звать…

Девчата радостно закивали. Они сейчас были готовы на всё.

Оля оказалась отличной исполнительницей. В назначенное время актовый зал был забит девушками, активно «интересующимися» темами по саморазвитию. В этой разнопёстрой толпе я увидел только два или три мужские лица.

Ну да ладно, будем работать с тем, что есть под рукой.

Я дождался, когда все утихнут и успокоятся, и вышел на середину зала.

В любом выступлении очень важным моментом является умение оратора удержать внимание собеседников. Если зрители сидят прямо перед выступающим, то главное правило – нужно не прерывать зрительный контакт сразу со всеми. И сделать это необычайно трудно. Но когда зрители сидят кругом вокруг оратора, то держать их в фокусе – это целое искусство. И этим искусством я владел сполна. В том, прошлом мире, я неоднократно выступал перед многотысячными аудиториями, и часто они находились в амфитеатре. Поэтому я знал, как правильно встать. Как «играть» модуляцией своего голоса. Где делать больше паузу, где говорить торопливо и рвано, а где медленно и с нажимом:

– Как суметь понравиться? Как суметь удержать внимание и управлять эмоциями других? Как заставлять других делать то, что нужно вам, и так, чтобы они этого не поняли?

Глава 7

Вечером я пришел домой, уставший, как собака. Даже не ожидал, что этот чёртов отчёт займёт столько времени. Вышел на кухню, затянулся сигаретой и, глядя в темнеющее окно, задумался. Время шло, точнее бежало, а вопрос с продвижением Козляткина на замруководителя Комитета не двигался совершенно. Я уже и так подумал, и эдак. Остро не хватало вводных и моего знания реалий этого времени.

– Муля, – от звука собственного имени, я аж вздрогнул и торопливо обернулся.

– Ты что, опять куришь, да? – Фаина Георгиевна подошла поближе к окну, со вздохом вытащила сигарету и же закурила. – Сколько уже раз ты обещал бросить?

Мои уши запылали, но я промолчал.

– Молчишь? – обличительно хмыкнула она и молча затянулась, выдувая дым в форточку.

Помолчали, курили в тишине.

– Как дела в театре? – решил нарушить затянувшуюся паузу я.

– Плохо, – нахмурилась Фаина Георгиевна и тяжко вздохнула.

– Что уже случилось? – удивился я, ведь вроде бы всё у меня было под контролем, и тут на тебе!

– Поругалась я с ними, – сообщила Злая Фуфа.

– Вот те раз, – я так удивился, что чуть от дыма не закашлялся, но не удержался и беззлобно поддел, – а зачем поругались? Или так, ради любви к искусству, без повода?

– Не ёрничай, Муля, – настроение у Фаины Георгиевны было минорное. – Там опять Марецкая воду мутит.

– Марецкая? Так она же, если не ошибаюсь, у Завадского в театре работает?

– Да, в театре имени Моссовета, – подтвердила Злая Фуфа и подкурила новую сигарету.

– Но вы же у Глориозова играете? Что вам Марецкая? – никак не мог взять в толк я.

– Ох, Муля, бес меня попутал… Понимаешь, Завадский опять пригласил меня на роль, и я дрогнула, пошла. Начала играть, всё хорошо, репетиции отлично. А потом Марецкая…

У меня аж в глазах потемнело. Я ошеломлённо застыл, не обращая внимания, что сигарета догорела почти до конца. Очнулся только тогда, когда пальцам стало горячо. Чертыхнувшись, затушил окурок и, ни слова не говоря, развернулся и побрёл к себе в комнату.

Идёт оно всё к чертям!

Стараешься, тянешь человека, а результат – вот он.

– Муля! – послышался оклик с кухни.

Но я закрыл дверь.

Лежал на кровати, уставившись в потолок и думал. А правильно ли я всё делаю? Имею ли я право менять судьбы этих людей? И нужно ли им это? Может, они живут той жизнью, которую сами себе выбрали, сами захотели, а я практически насильно «причиняю им добро» и навязываю счастье по шаблону моей картины мира?

И главное, счастливы ли они теперь?

Муза торопливо шла по знакомой аллейке. Ветви вязов и ясеней приветливо шумели, а в дальней клетке в орнитосекции гулко ухнула какая-то пташка.

Муза спешила. Времени, конечно, было ещё с запасом, но она полюбила приходить сюда раньше всех и разговаривать с оленятами и зебрятами. Они такие миленькие. Муза усмехнулась. Особенно там есть один оленёнок, его назвали Алфонсо. Имя Музе не очень нравилось, но здесь учёные придерживаются таких правил: первая буква имени детёныша берётся по первой букве имени матери, а третья – по первой имени отца. Вот и вышло, что вышло. Но Муза для себя называла его Альфиком. Конечно же, когда они были наедине и никто не слышал. Она любила с ним подолгу разговаривать. Он всегда так внимательно слушал и смешно шевелил ушами.

Сейчас Муза торопилась как раз к Альфику. В сумочке несла ему шикарное лакомство – два яблока, морковку и кусочек хлеба. Яблоки Ложкина из деревни привезла, целую сумку. И угощала всех. Свои яблоки Муза есть не стала (хотя одно таки съела, не удержалась). А припрятала и теперь несла их Альфику. Вот он обрадуется!

Хлеб тоже несла. Но тайком. Хлебом кормить копытных животных не одобрялось руководством зоопарка. Прямого запрета как бы и не было, но не одобрялось. А Муза ничего не могла с собой поделать: Альфик так любил кусочки хлеба, густо посыпанные крупной солью. Ну, и как ему отказать? Он такой лакомка.

Муза добежала до препараторской. В коридоре были шкафчики со спецодеждой. Её был с номером 14. Она торопливо переоделась в синий спецовочный халат, натянула сверху прорезиненный фартук, переобулась в невысокие резиновые сапоги, с усмешкой натянула синюю же косынку (почему-то она её всегда сильно смешила), переложила гостинцы по карманам и заторопилась к Альфику. Ведь он так ждёт её…

Белла устало откинула прядь волос, прилипшую ко лбу.

Ну что за упрямая бабёнка!

– Милочка, я ещё раз тебе говорю, я не гадалка! И привораживать я не умею. Такая взрослая девочка, а веришь в сказки и в волшебство! – Она насмешливо хохотнула, надеясь смутить гостью.

Напротив неё, за столиком в гримёрке ресторана, где Белла обычно играла по вечерам, сидела полногрудая женщина в плюшевом жакете и неубедительной шляпке. Как говорится, в самом соку, мечта поэта, баба-ягодка и так далее. И эта баба-ягодка теперь с умоляющим видом взирала на Беллу:

– Но мне Ксения сказала…

– Что она тебе сказала⁈ – теряя терпение, возмутилась Белла, – что я приворожила ей жениха?

Судя по выражению лица дамочки, что-то подобное она и надумала себе.

– Брехня!

– Я тоже хочу жениха, – упрямо повторила женщина и умоляюще добавила. – Ну, пожалуйста.

– Милочка, я – сваха. Я могу подобрать тебе любого жениха, но дальше ты сама должна понравится ему. Понимаешь, сама!

– Но мне нужна стопроцентная гарантия, – опять повторила женщина и торопливо вытащила кошелёк.

Белла сдержалась (хорошо, что не выругалась). Несколько вкусно хрустящих купюр легли на столик. Белла торопливо накрыла их афишкой.

И тут в гримёрку заглянула Раечка:

– Белла, там ребята последний заход доигрывают и сразу твой выход.

– Спасибо! – с облегчением сказала Белла и схватилась за пуховку. Поправляя грим на лице, она сказала строгим голосом, – а знаешь, милочка, зайди-ка ты ко мне завтра, но минут на двадцать пораньше. Посмотрим, что можно сделать… И жениха тебе найду, есть тут у меня один толковый мужчина на примете, инженер между прочим, и вдовец. И научу как его заинтересовать… Ещё на свадьбе твоей погуляем!

Вредная дамочка обрадованно извинилась и ушла, а Белла вытащила хрустящие купюры, любовно пересчитала их и бережно положила к себе в кошелёк. Ещё немного и она купит себе новые сапоги. Старые-то совсем уж прохудились, сколько сапожник Захар их ни чинил, да он уже и браться-то не хочет. Но ничего. Скоро уже…

Она шла играть на пианино перед пьяной публикой, как ходила ежедневно, много-много лет подряд, и в этот раз на её лице играла довольная предвкушающая улыбка.

– Колька! – закричала Полина Харитоновна, выглядывая из окна в бревенчатой избе, – иди бегом домой, я козу только подоила, иди сюда, горюшко ты моё, молочка попьёшь, пока тёпленькое!

– Ну, ба-а-а-а, – возмущался Колька, потрясая палкой, которой он перед этим царапал по раскисшей глинистой земле, – ты не видишь разве, я рисую! Занят я!

– Иди сюда, чучело огородное, сиротинушка никому ненужная-а… – завздыхала Полина Харитоновна, – мать-то ещё хоть помнишь свою непутёвую?

– Ну ба-а-аа! Я рисую! Не мешай!

– Ладно, я полотеничком пока накрою, играйся, маленький, – улыбнулась Полина Харитоновна ласково и прошептала себе под нос, но тихо-тихо, – а ведь как внучек на покойного Виктора моего похож, как две капли воды прямо.

И добавила, взглянув на портрет над кроватью:

– А сделаю-ка я ему вареничков с вишней. Любит наш Колька варенички. Как ты, Витюшенька, когда-то любил…

Герасим топтался у входа. Он был в отглаженном сером костюме. Накрахмаленный воротничок рубашки больно впивался в шею, но Герасим даже не замечал этого, он был крайне взволнован.

– Заходите, товарищ! – строго сказала ему женщина в очках.

Герасим совсем растерялся, и уже было порывался сдать назад, но строгая женщина моментально разгадала его манипуляции.

– Товарищ, вы в библиотеку пришли записываться? – продолжила допрос женщина требовательным тоном.

– Да вот… я… – замялся Герасим и густо покраснел. Ему было стыдно. Стыдно, что он, взрослый человек, а вот так как-то…

Но женщина не выгнала его. Наоборот даже.

– Вы, пожалуйста, только не волнуйтесь, товарищ! – на лице женщины вдруг мелькнула хорошая такая улыбка, сочувствующая, и от этой улыбки она перестала быть строгой, так, чуточку уставшей только. – Вы проходите сюда, а я сейчас на вас карточку оформлю. По правилам так положено. Какая литература вас интересует?

– Мне это… – по привычке полез почесать затылок Герасим, но вспомнил, что он только что от парикмахера и волосы тот ему уложил каким-то пахучим зельем. Рушить такую красоту было жаль, и Герасим торопливо одёрнул руку и растерянно посмотрел на строгую женщину. А та уже начала заполнять бланк читательской карточки. Так что отступать было некуда.

– Вот и всё, – сказала она и протянула формуляр Герасиму, – а теперь здесь и здесь распишитесь. А потом мы подберём вам литературу. Так о чём вы почитать хотите?

– Мне это… как говорится, для развития, – робко сказал Герасим просительным голосом, и опять покраснел.

На крыльцо Герасим вышел где-то через час. Он любовно прижимал к себе две тоненькие книжки и толстый-претолстый журнал (зато с картинками). И на лице его блуждала мечтательная улыбка.

Лиля посмотрела в большое зеркало и покружилась так, чтобы юбка взвилась в колокол. Платье, белое, в огромный чёрный горох, очень ей шло. А волосы она уложила строго, огромную бабетту обвернула белым красивым бантиком.

Лиля ещё раз посмотрела в зеркало: выглядит хорошо. Вид у неё трогательный и наивно-беззащитный. Вот только туфли не в цвет к остальному костюму. Туфли были зелёные и это изрядно портило настроение. Нет, у Лили были и белые туфли. И чёрные – Гришка её всегда баловал. Но в них каблук был пониже. А Лиле хотелось сегодня возвышаться и блистать. Быть в центре внимания.

Она провела руками по мягкой ткани платья, улыбнулась отражению в зеркале заученной улыбкой.

Нет, нужно немного не так улыбаться. А то, если так, то получалась морщинка. Комиссия не должна думать, что она старая. А она и вовсе не старая.

Лиля развернула изрядно мятый листочек и ещё раз взглянула на текст. Нет, на память Лиля никогда не жаловалась. Но от волнения можно какое-то слово забыть. А вдруг оно важное.

Часы на кухне бамкнули несколько раз. Лиля чутко прислушалась. Ох и летит время! Уже скоро. Надеялась ещё пару раз слова повторить, да уже собираться пора.

Лиля нахмурилась, надела под платье кружевной подъюбник. Подол сразу стал пышным, как у принцессы, а талия теперь казалась тоненькой-тоненькой. Затем натянула красивые перчатки, обула туфельки, внимательно следя, чтобы стрелка сзади не перекрутилась. Последний штрих – шляпка. Брызнула на себя капельку духов и вышла из комнаты.

Пора. Комиссия ждать не будет.

На лице её блуждала предвкушающая улыбка…

Варвара Карповна дочитала письмо и украдкой смахнула слезинку.

– Что там? – в комнату вошел Пётр Кузьмич и принялся неспешно и деловито заводить ходики с кукушкой (подарок на свадьбу, между прочим).

– Да ничего, – вильнула взглядом Ложкина, торопливо сунула письмо в карман фартука и сказала, – я картошки с салом нажарила, как ты любишь. Сейчас из погреба капусты квашенной внесу и сядем ужинать. Ещё молоко есть. Эсмеральду недавно подоила. Ещё тёплое. Может, будешь с молоком?

– Варюня, ты мне зубы-то не заговаривай! – строго молвил Печкин, снял очки и аккуратно положил их в карман домашней куртки, – сказывай, что случилось?

– Да ничего…

– Я же вижу! Говори!

– Ну…

– Варюня!

– Да племянница у меня была, Катя, – тяжело вздохнула Варвара Карповна, – от двоюродного брата, покойного, дочка. А теперича вот знакомая пишет, что померла Катя.

– Да, горе какое, – пригорюнился и себе Печкин, но потом пристально взглянул на Ложкину и прищурился, – но ведь это ещё не все новости, да?

Та опять замялась, заелозила взглядом. Подошла к большому сундуку, поправила вывязанную салфетку, переставила красивую коробку с духами и помадой (тоже подарок на свадьбу) на другое место, на резную этажерку. Попробовала было зачем-то включить радио, но там сейчас было только шипение, поэтому обратно выключила. Расправила новёхонькие накрахмаленные занавесочки…

– Варюня!

И Варюня сдалась. Вздохнула и, словно в омут с головой, сказала:

– Там парень остался, сынок ейный, малой совсем.

– И что с парнем?

– Да в детдом его отправили. В Ярославль.

Повисла пауза: Варвара печально вздыхала. А Печкин думал что-то, хмурился.

Наконец, сказал:

– Завтра концерт колхозной самодеятельности у меня. Ответственный концерт очень. Поликарп Ксенофонтович из райцентра приедет даже. Награждать победителей будет. А вот послезавтра с утра поеду в Ярославль. Ты там мне собери в дорогу, что надо.

– Петя-а-а-а… – охнула Ложкина и зажала руками рот.

– Ну, а что? – степенно развёл руками Печкин, – мы тут с тобой как король с королевой, в эдаких хоромах вдвоём живём. В те две дальние комнаты даже не заходим. Что мы пацану места не найдём, что ли?

Каждый человек сам кузнец своего счастья. Банальная такая фраза, но на самом деле это основной закон жизни. Многие живут не своей мечтой, а чужими хотелками и понятиями. И всю жизнь они несчастные, всю жизнь откладывают свои мечты на потом. А потом вдруг оказывается, что жизнь-то прошла и уже некогда мечтать и реализовывать мечты.

В той, прошлой жизни, я добился колоссальных высот. И первой целью у меня было заработать много денег и купить себе небольшую быстроходную яхту и уютный домик на берегу моря. И я пахал так, что аж в глазах темнело. Не отказывался ни от одного проекта, тянулся, тянулся. И я довольно быстро заработал эти деньги. Купил себе и яхту, и домик. Потом квартиру в шикарном районе. Потом собственный ресторанчик. Потом завод. Потом…

Сколько этих потом было.

А сейчас я сижу в комнатушке коммунальной квартиры послевоенных пятидесятых годов и ясно понимаю, что всё это было зря. Я на яхте только один раз покатался, да и то, когда друзья потребовали обмыть её. А в домике даже не жил. Несколько раз, когда через этот город проездом был, заглядывал посмотреть, всё ли в порядке. И всё.

Шикарная квартира тоже чаще пустовала. Я регулярно задерживался на работе и, чтобы не тратить время на дорогу, частенько ночевал прямо там. У меня в кабинете была небольшая комнатка для релаксации, так я поставил удобный диван и часто ночевал прямо там.

И в Эфиопию я не съездил, хотя сколько мечтал. Делов-то всего – купить путёвку и собрать чемодан. А поди ты, времени всё не мог найти.

А теперь я сижу в коммуналке и не знаю, чем заняться: у меня куча времени, вот только таких возможностей больше нету. Да и начинать нужно всё с нуля.

Я вздохнул и пододвинул к себе чашку кофе.

Дуся с утра прибежала, прямо вся на взводе. Долго кружилась вокруг меня, пока я пил утренний кофе.

– Ну говори уже, – подбодрил её я, – я же вижу, что есть какие-то новости.

Дуся вспыхнула и вдруг смутилась.

– Дуся, – строго сказал я и отложил в сторону газету «Правда» (любил я утром читать какую-нибудь газету за неимением Интернета).

– Муля, тебя Надежда Петровна сегодня на ужин зовёт, – сказала Дуся и её уши предательски вспыхнули, а на щеках появился румянец в виде перевёрнутой буквой «Г».

– Но это ещё не всё? – разгадал её манипуляции я.

– Всё! – с самым честным-честным видом посмотрела мне в глаза Дуся.

– Не всё, – несогласно покачал головой я, – ты что-то знаешь, Дуся. Скажи мне, пожалуйста. Кто лучше тебя меня подготовит к неожиданности?

Дуся вздохнула и сказала:

– Надежда Петровна ещё Красильниковых пригласила.

– Ну и что? – удивился я, – они ужасные люди? Вредные? Что тебя смущает?

– Так это…

– ?

– У них Таня.

– Что за Таня? – не понял сперва я.

– Ну, дочка ихняя, – зарделась Дуся и вдруг выпалила, – невесту вам Надежда Петровна нашла. Смотрины теперь будут.

Глава 8

Мулины родители закатили шикарный ужин. Дуся расстаралась (даже на свадьбу Модеста Фёдоровича и Машеньки она так не выкладывалась, как сейчас). На вышитой кипенно-белой крахмальной скатерти триумфально воцарился семейный сервиз. Тарелки и салатницы аппетитно пахли выложенными горками салатами и нарезками в виде розочек. Дуся суетилась, подавала то какие-то эскалопы, то ромштексы, то лангеты (как по мне, они особо и не отличались, разве только названиями). Котлеты на косточке манили румяным жирком, холодец стойко дрожал прозрачными боками, фаршированная рыба укоризненно взирала морковными глазами на всё это безобразие, и я был с нею вполне солидарен. Да что там говорить, был даже маринованный виноград, и, представьте себе, свежие овощи – Надежда Петровна явно не желала ударить в грязь лицом, особенно перед Красильниковыми.

Шик и блеск, в общем!

При этом Дуся или не знала, или «забыла» сообщить, что Надежда Петровна, дабы не давать мне шанса вывернуться и с целью подстраховаться, пригласила, кроме четы вышеупомянутых Красильниковых с дщерью, ещё семью Белозёровых и семью Осиповых. И конечно же все были с дочерями, а Осиповы, так с двумя сразу. Чтоб уж наверняка, видимо.

– Скоро в театре Моссовета премьера будет, – аккуратно орудуя вилкой для рыбы, сообщила Анна Васильевна Осипова и ласково посмотрела на меня, – Муля, говорят, вы имеете доступ во все театры?

Я промычал нечто нечленораздельное.

– А вот наша Валентина очень любит театр. Правда же, Валентина?

Упомянутая Валентина, крупная плечистая девушка с внушительным бюстом и не менее внушительными плечами, в этот момент как раз алчно вгрызалась в утиную ляжку. Вопрос застал её врасплох и дилемма – бросить ляжку и отвечать, или же продолжить начатое, разрешилась явно не в пользу духовной пищи.

– Угу-м, – буркнула Валентина, могучим усилием заглотив ранее отгрызенный кусок утки и тыльной стороной ладони торопливо вытирая жир со щеки.

– Так, может, вы бы могли сходить на премьеру вместе? А то мы с Аркадием Наумовичем очень всегда заняты, а Валентине и сходить не с кем. А она у нас так любит театр.

Валентина при известии о том, что она так любит театр, даже об утиной ноге забыла и воззрилась на мать с явным недоумением.

– Ну, или с Ларисой, – уже менее уверенно добавила Осипова и посмотрела на младшую дочь.

Та поправила очки в роговой оправе на слишком длинном носу и серьёзно кивнула. Ей было всего шестнадцать или вообще пятнадцать, и это взрослое сборище её тяготило, но она старалась соответствовать. И хотя Ларисе тоже накрутили локоны и одели в нарядное платье, явно сшитое для этого мероприятия, но чувствовала она себя неуютно, и старалась прикрывать острые ключицы, которые при любом движении выпирали в разрезе платья.

Паузой Осиповых моментально воспользовалась Ирина Семёновна Белозёрова, которая тут же лукаво проворковала:

– Ах, какой замечательный пирог с грибами! Изумительно! Восторг! Просто восторг!

И хотя похвала явно должна была быть адресована Дусе, но Ирина Семёновна адресовала её хозяйке, Надежде Петровне. А та спокойно приняла комплемент и поблагодарила. Словно это именно она, а не Дуся, стояла у плиты с пяти утра.

– У нас летом всегда замечательные пироги с ревенем, Муля очень любит, – многозначительно сообщила Надежда Петровна и хитрая Ирина Семёновна моментально перехватила пассаж:

– А наша Ниночка печёт просто изумительные имбирные пряники в лимонной глазури! Приходите к нам в гости, Муля. Вам обязательно понравятся пряники.

Ниночка, кстати, вполне себе даже симпатичная такая блондиночка, особенно на фоне Валентины и Ларисы, проворковала:

– Ой, Муля, а вы прямо завтра и приходите! Я как раз завтра пряники печь буду. Как раз к ужину успею.

– Да, Муля, действительно приходите! – горячо поддержала Ирина Семёновна, – прямо с работы и заходите!

Я невольно улыбнулся. Эта незамысловато сыгранная сценка напомнила мне другую сценку, как в театре Глориозова бедняга Альфрэд изображал трактор-дыр-дыр-дыр.

И я сделал стратегическую ошибку. Не надо было мне улыбаться.

Потому что моя эта улыбка послужила тем триггером, от которого всё и началось.

Но буду по порядку.

В общем, я улыбнулся своим мыслям. Что было воспринято Ириной Семёновной, как согласие прийти отведать кулинарный шедевр, приготовленный лично ручками Ниночки.

Но с таким положением вещей не смогла смириться Анна Васильевна Осипова, которая, раздражённо прощебетала:

– Муля! А вы любите оладушки? Наша Валентина замечательно делает оладушки, – игнорируя обречённый взгляд Валентины, разливалась соловьём Осипова-старшая.

Я посмотрел на Адиякова и Мулин отец, который терпеливо и смиренно преодолевал весь этот торжественный ужин и «брачный» разговор, незаметно пожал плечами, мол, крепись, сынок, ты сам во всём виноват.

Ну, ладно, раз сам, то хоть поразвлекаюсь.

И я «взял быка за рога» и улыбнулся Валентине. Она дёрнулась, и я тут же задал ей вопрос:

– Валентина, а как вы относитесь к Софоклу? Вам нравится «Антигона»?

От такого каверзного вопроса Валентина чуть кулебякой не подавилась. Очевидно, шокированная моим коварством, она не нашлась, что ответить.

А я добавил с наивным видом:

– Ну, ваша мама говорит, что вы так любите театр.

Вместо неё ответила Анна Васильевна:

– О, да! Валентина просто обожает античные трагедии.

Глядя на Валентину, я бы предположил, что до этого момента она даже не подозревала об их существовании.

И в этот момент вмешалась чета Красильниковых. Ранее, они всё больше молчали, отделываясь общими фразами, вели светскую беседу ни о чём. А тут, видимо, сочли, что уже пора вступать в борьбу.

Матильда Фёдоровна, монументальная женщина южного типа с очами, словно расплавленное ночное небо, и такими выдающимися формами, от которых расплавилось бы небо даже над Арктикой, язвительно выдохнула:

– А вот Таня мечтает стать актрисой.

Таня, крупная девушка, явно старше Мули, и которая в будущем обещала стать не менее монументальной, чем её мать, послала мне ослепительную улыбку. Её можно было бы назвать даже красивой, если бы выражением лица и общей пучеглазостью она не была бы так похожа на свежезамороженного палтуса. Причем не просто свежезамороженного палтуса, а очень удивлённого свежезамороженного палтуса. Таня была просто копией отца, к сожалению.

– Чудесная мечта, – вежливо ответил я, а потом мстительно добавил. – Уверен, что ваш типаж вызовет интерес у режиссёров кино.

Таня зарделась. Это выглядело очень мило. Если вы когда-нибудь видели смущённого палтуса, который, к тому же, зачем-то зарделся.

А вот Анну Васильевну такое положение вещей совершенно не устраивало, и она торопливо сообщила:

– А наша Валентина очень красиво играет на скрипочке.

– А наша Ниночка – на рояле! – моментально взвилась Ирина Семёновна и победно посмотрела на соперницу.

– А на чём играет Лариса? – ради справедливости и больше даже из вежливости спросил я.

За столом повисла неловкая пауза. Видно было, как Анна Васильевна торопливо сочиняет подходящий ответ, как вдруг раздался спокойный голос Ларисы:

– Я ни на чём не играю. Терпеть не могу всё это.

– А что же вы тогда любите? – спросил я, чтобы помочь девочке выйти из щекотливой ситуации, в которую она попала по моей вине.

– Химию, – серьёзно ответила Лариса, хоть и смущённо.

Ирина Семёновна громко и насмешливо фыркнула, поэтому я не смог не поддеть вредную тётку:

– Прекрасное увлечение, – похвалил я девочку и мстительно добавил. – Для нашей семьи химия, между прочим, имеет огромное значение. Мой дедушка по маме был известным учёным-химиком, академиком и профессором. Моя тётя Лиза – знаменитый учёный в Цюрихском университете.

И видя, как закаменели лица присутствующих, добавил:

– Она старый коммунист, друг советского народа.

Все расслабились, заулыбались, и мои ставки на брачном рынке моментально взлетели до заоблачных высот.

Матильда Фёдоровна подключилась теперь более активно и проворковала своим глубоким, грудным голосом:

– Муленька! А что же вы не едите? А давайте я вам рагу положу. – И она схватила унизанными перстнями пальцами какую-то плошку и принялась торопливо выгружать её содержимое мне на тарелку.

– А бутербродик с икоркой будете? – утвердительно сообщила она и потянулась на дальний конец стола, невзначай задев меня своей необъятной грудью.

Я посмотрел на тарелку, которая теперь по высоте и консистенции больше напоминала пресловутое «Ласточкино гнездо» и подавил вздох.

А разговор за столом тем временем коснулся нового сорта брюквы (просто там стояло блюдо с фаршированной горошком брюквой, все попробовали, восхитились и разговор сам по себе переключился на брюкву).

– А я вот недавно вернулся из Кольского полуострова, – рассказывал похожий на палтуса мужчина (только не на удивлённого, а больше на свирепого) и я сразу понял, что это отец Танечки, товарищ Красильников.

– И что там? Зима и снег? – хохотнул Адияков, обрадованный, что можно хоть немного нормально поговорить.

– Конечно зима, там все девять месяцев зима, – кивнул Красильников и наложил себе добавки брюквы с горошком, – и представьте себе, они там летом собираются выращивать брюкву!

– На Крайнем Севере? – ахнула Надежда Петровна. – У них разве бывает лето?

– Мало того, за Полярным кругом! – азартно заблестел глазами Красильников, – причём им мало вырастить просто брюкву, они собрались Куузику выращивать! И это за два месяца, пока у них лето.

– А кузика – что это? – поморщилась Надежда Петровна. Она в своё время лодырничала и сейчас очень не любила, когда наружу вылезала её общая безграмотность.

– Это гибрид такой. Правильно называется брюква Куузику. – Охотно пояснил Красильников, – когда скрещивают брюкву с турнепсом…

Он хотел ещё добавить что-то о чудо-гибриде, но Анна Васильевна, Ирина Семёновна и Матильда Фёдоровна, видя, что моё внимание переключилось на вопросы выращивания гибридной брюквы в условиях Заполярья, категорически взбунтовались.

– Муля, а вы что больше любите, брюкву или капусту? – невпопад влезла в разговор Матильда Фёдоровна и тут же добавила. – А вот наша Танечка…

Её супруг с досадой крякнул и прервал рассказ о чудесных свойствах Куузику прямо на полуслове.

За столом повисла неловкая пауза, но недолго. Инициативу радостно перехватила Анна Васильевна, которая начала рассказывать, как Валентина в детстве любила капусту.

Глядя на Валентину, я даже не сомневался, что любовь к капусте она пронесла через всю свою жизнь. Как, впрочем, и к остальным продуктам питания.

– Муля, а вы с какими артистами знакомы? – задала вопрос Ирина Семёновна, – вы же все театры контролируете, мне Надежда Петровна рассказывала.

– Да я почти всех понемножку знаю, – пожал плечами я, – по работе изредка действительно приходится пересекаться. Но не сильно близко.

– А с кем больше всего? – влезла в разговор Таня и заработала от матери одобрительный взгляд.

– Больше всего? – задумался я и хмыкнул, – у меня в соседях Фаина Раневская и Орфей Жасминов. И Пётр Кузьмич Печкин ещё, но он сейчас переехал в Костромскую область.

При имени Жасминова глаза у девчонок затуманились. А вот мамашки ихние уцепились за знакомое имя Раневской. Имя Печкина впечатления не произвело.

– Вам нравится Раневская? – спросила Ирина Семёновна.

– Конечно! Она превосходная актриса, – уверенно сказал я. – Других таких нет.

– Актриса должна быть красивой, – заявила Матильда Фёдоровна и с гордостью посмотрела на свою палтусоподобную Таню.

– Актриса должна быть актрисой, – не согласился я, – и внешность для актрисы – это второстепенный вопрос. Главное, как она играет.