Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 100 (всего у книги 350 страниц)

Голова женщины дернулась, брызнула каплями разбитого граната, тело заточилось в снег. Несколько секунд все пялились...

А потом разразилась резня.

Через мгновение я почувствовал, что и застреленная мной характерница: голову пробило пулей от щеки до затылка. Я упал под грохот выстрелов.

Роман кричал, пытаясь остановить битву. Бесполезно! Из-под прищуренных век я наблюдал, как кололи серебряные лезвия, как душили помороженные руки, как щелкали волчьи клыки. Взбудораженный снег цвел кровавыми цветами. Чистый воздух пятнал грязной бранью. Мой замысел сработал, хоть и пришлось заплатить простреленной головой.

Орден подумает на мятежниках, Стая подумает на лоялистов. Война продолжится без шанса на примирение: свободные волки будут мстить за вожака, волчьи рыцари – за есаул. Кто виноват? Никто не расскажет.

Когда на ногах не осталось никого, я встал. Подхватил попавшийся под руку нож и бил каждого по очереди. Мертвые и раненые смешались, на залитых кровью утесах не разобрать, кто имеет одну, а кто три скобы. Те, что обернулись волками, студели в клочьях изорванного смуха. Лошади топтались между трупов.

– Ты, – послышалось за спиной.

Я обернулся.

– Ты... – шептал Роман.

Надо было ударить его первым.

Пуля попала чуть выше первого. Правый глаз заслеп.

Я бросился на недобитого сероманца. Сколько сил кипело в том смертнике! Он что-то хрипел, но я не слушал; охваченный ненавистью, воткнул пальцы ему в раны и превратил его кровь в кипяток. Бледная кожа покраснела, словно у сваренного рака, радужки глаз залило багрянцем. Я бил ножом, пока от его лица не осталось месиво без признаков человеческих черт.

Из последних сил я прирезал остальных делегатов, опрокинулся на птицу и, чуть не падая, ринулся в ближайший тайник зализывать раны.

Моя природа изменилась. Несмотря на две пули в голову, тело восстанавливалось гораздо быстрее – на этот раз все заняло десяток лет, которые я в основном проспал без сновидений. Желания есть и пить окончательно исчезли. Глаз вытек к пробитому Романовым шаром отверстию, где приобрел удивительные свойства. Правую половину лица обезобразил отвратительный шрам на щеке... Однако я больше не волновался внешностью. Не испытывал ни ярости, ни радости – никаких сильных эмоций. Сердце билось ровно и спокойно.

Волчья война шла еще четыре года, пока жена Романа не признала поражение Свободной Стаи. Из-за роковых ранений я не смог помочь, и мой первый замысел провалился: Орден проклятый, обессиленный и обесславленный, продолжил существование. Продолжил каждый год присылать юных болванов по проклятию.

За свою неудачу я заплатил многое – слишком много. Может, подумалось мне, стоит разыскать настоящий способ расторгнуть сделку? В конце концов он должен был существовать. Кому, как не самому старому ученому этих земель, разгадать тайну?

Год-другой пошел на подготовку: собрать золото, обустроить исследовательский тайник, найти неубежавших Стаи, которые до сих пор помнили меня. Возможное освобождение от кровавого соглашения они встретили радостно, ревностно принялись помогать – после поражения Вдовиченко их жизни не имели цели. Рассказывали, что Игорь Чернововк, бывший друг Романа, до сих пор охотится на свободных волков, потому что на переговорах убили его жену, поэтому он поклялся мстить...

Я принялся за исследовательскую работу. Если найти рецепт увольнения, он разлетится среди характерников со скоростью молнии. Совет семерых ничего с этим не сделает!

Вспомнились опыты, которые проводил когда-то с Соколом: мог ли ключ к свободе прятаться в двойственной натуре оборотень? Если проклятый будет оставаться на одном месте более трех месяцев, а его Зверь дойдет до экстремума, может ли оказаться та незримая нить, соединяющая соглашение и подписант? Мой искаженный глаз мог видеть такие вещи, поэтому я начал поиски.

Подчиненные силой и подвохом похищали молодых характерников: мне думалось, что свежесть подписей должна способствовать лучшему результату. К тому же неопытность делала из юношей лучших испытуемых.

В ожидании третьего полнолуния я проверял действия эликсиров и различных испарений, экзорцизмов и операций. Месяцами отвергал неудачные попытки, совершенствовал свои методы. В начале пленники погибали, однако уже вскоре только теряли смысл... Но все равно проклятие царило над ними. Когда показалось, что я нащупал правильный путь, последний испытуемый стал тому доказательством, все сошло на псы.

Барлог разоблачили сероманцы... А этого испытуемого в конце концов приютили вы. Я узнал его слабоумное лицо, когда собирал ваш мех... Разве не удивительное совпадение?

Когда я искал лекарство для Мамая, меня опередила смерть; на этот раз изменила чужая алчность. Мои подчиненные не выполнили приказа убивать безумных, остававшихся после опытов, а продавали их обезумевшему богачу, который развлекался охотой на оборотней. За свою глупость вольные волки поплатились жизнями, а второй этап моей борьбы провалился.

К черту опыты! Разочарованный, я отверг научные экзерсисы и решил искать союзников внутри страны. Изучал политиков гетманата, исследовал главных игроков, путешествовал, слушал, общался. Случайно услышал перегуды о сероманте, который во время Островной войны впал в кровавый безум и убил своих товарищей... Новый замысел, простой и совершенный, родился сам собой. Сообщников я выбрал заранее – глава Тайной стражи и глава православной церкви, птицы высокого полета, однако я не жалел ни времени, ни денег, чтобы получить авдиенцию.

После знакомства с Кривденко и Симеоном, которые ненавидели Серый Орден, – не так сильно, как я, но достаточно для решительных действий, – оба приняли предложение. Патриарха не отпугали даже мои нескрываемые волшебства крови. Уничтожение волчьих рыцарей стало вопросом времени.

Я рассчитал все: глупую славу со времен Волчьей Войны, вонючие слухи, речи наемных актеров, отвратительные открытки, проповеди священников, сфальсифицированная Летопись Серого Ордена, выборы нового гетмана... И деньги, много денег. Склеенные золотом фрагменты сошлись вместе, и ненависть к характерникам достигла неслыханных высот. Яков Яровой упразднил охранную грамоту Тимиша. Монастырские байстрюки под знаменем Святого Юрия начали свою большую охоту.

Убитые есаулы. Серебряные шары. Срубленные дубы.

Я наблюдал, как третий удар стал роковым. Я наконец отомстил Соколу, отомстил другим изменникам. Я посвятил последней воле Мамая почти двести лет, и выполнил ее... Надеюсь, он простит мне поругание над могилой – видит Аллах, я не хотел, чтобы это случилось.

Вот такова моя история.

Вы, господа, последние друзи проклятого Ордена, который никогда не должен был существовать. Такова правда. Хотите – верьте, хотите – нет.

За окном уже рассвет... Я видел немало рассветов с этой башни. Смотрел на город, восставший из одного хутора. Смотрел на горку с телом моего единственного друга. Смотрел на пройденный путь.

Отец ошибался. Он должен был завещать не поиск бессмертия, а продолжение рода... И тогда жил бы в новых потомках.

Не было бы множества жизней, потерянных моим братом. Не было бы поколений, проклятых соглашением Мамая. Кто мог бы подумать, что смерть одной любимой женщины приведет к стольким трагедиям?

Поначалу я жил поиском. Затем я жил местью. Зачем жить теперь? Я не знаю. Напыщенно считал себя мудрецем... А на самом деле ничего не знаю.

Я все думал о встрече с братом, но вы опередили меня. На отмеченном поцелуем мой глаз видит яркие крошки красной пыли. Я узнаю родную кровь, и радуюсь гибели жестокого честолюбца Мехмеда. Люди не созданы для бессмертия!

Совесть моя нечиста, но сейчас на сердце удивительно легко... Впервые, когда умер мой единственный друг.

Слышите шаги? Похоже, у нас гость.

*** 

Проигрыш. Вихрь. Головокружение.

Вокруг росли стены: толстые, непробиваемые, глубоко укоренившиеся в каменный шершавый пол, тянулись верхушками к молочному небу, с еле слышным стуком сходились без всякой щели, перерождая Лабиринт заново.

Он оглянулся: как обычно стена. Гигантская, гладкая, незыблемая. Каждая попытка начиналась с тупика. Он не плакал и не свирепствовал, даже разочарования не испытывал – чувства давно сгорели, а их угли едва тлели под пеплом всеобъемлющего безразличия.

Итак, новая попытка.

Лабиринт блистал непорочной чистотой. От сплошного белья кололо в глазах. Он двинулся вперед, разбивая тишину шагами.

Поворот, развилка, направо, налево, прямо... Вскоре путь преградят черные ворота с волчьим черепом посередине. Ее размеры удручают: одни клыки на черепе длиной со взрослого человека. Ни один таран не пробьет эти монументальные ворота, ни одна пушка не уничтожит ее.

Чтобы пройти дальше, нужно правильно отгадать. Если повезет семь раз подряд, то за последними воротами будет ждать выход из Лабиринта.

Выход!

Единственная мечта. Единственная цель. Единственный смысл.

Недоступный выход.

Двадцать два уникальных врат, семь из них образовывали произвольную последовательность, которая менялась каждый раз после вихря перерождения... Во всем мире не соберется столько нравов, чтобы отгадать семь ворот подряд. Лабиринт – бесконечная ловушка.

Но он все равно пробовал. И пробовал.

Пробовал.

И пробовал.

При его приближении пустые глазницы черепа загораются багровым сиянием. Первые ворота легкие, с ними никогда не ошибаешься, будто Лабиринт подыгрывает, притворяется твоим сообщником, подтасовывает – стремится, чтобы ты взбодрился и шел смелее... Чтобы вскоре насмешливо разлететься вдребезги и забросить тебя в начало.

Волчий череп дрожит, словно в лихорадке. Стучат клыки на пожелтевших челюстях.

– Дурак.

Стены Лабиринта трясет от оглушительного хохота. Ворота летят паклей разорванной карты, шут танцует, его остроносые туфли и колпак оглушительно звонят бубенчиками.

...Как ни пытался вспомнить родителей – ничего не получалось. Словно он всегда жил в большом холодном доме с другими детьми, которыми занимался Кнур. Шепотели, будто Кнур получал от города несколько дукачей ежемесячно на содержание детей, однако в приюте свободной была разве что ночлег на полу: пищу надо заслужить, а одежду каждый искал себе сам.

– Интересно, где сейчас моя мама? – размышлял Савка.

Омелько посмотрел на него мрачно и принялся обрывать малину.

– Собирай, пока хозяев нет.

У Кнура работали все: малыши воровали еду и всевозможные безделушки, старшие – кошельки и драгоценности. Старших питомцев отпускали на свободную жатву, где они сбивались в банды, что кастетами и ножами делили между собой столичные улицы. Кнур пользовался большим уважением среди горожан, потому что никто не хотел оскорблять благодетеля, который меньше чем через сутки мог созвать армию головорезов.

– Вкусная малинка, – Савка набивал рот больше, чем бросал в ведро. – Ты чего не ешь?

– Мяса хочу, – буркнул Омелько.

– А я хотел бы узнать, где моя мама, – завел свою Савку.

– А я хотел бы никогда не рождаться.

Так они и подружились – веселый болтал и мрачный молчун. Вдвоем обносили огороды по всему правому берегу Днепра, вихрем пролетали столичными базарами и лавочками, кошмарили уличные торговки и сонные рыбаки. Искусные, стремительные, вьющиеся, они знали каждый лаз в каждом заборе. Кнур, довольный их успехами, решил применить таланты ребят там, где они могли достичь настоящих высот.

И это было легче, чем тянуть сладости из лотка! Особенно в толпе на многолюдных праздниках. Любимым местом Савковой охоты стала опера, где по вечерам толпились богачи в дженджуристых костюмах, громко хохотали, болтали о спектаклях и актерах, и никогда не смотрели под ноги. Савка с Омельком крутились, словно в чужом саду, срезали спелые кошельки и исчезали быстрее, чем их замечали. На чужие деньги приобрели то, чего украсть не могли: сшитые на заказ костюмчики. Умылись, причесались – и теперь у оперы сновали не уличные сопляки-разбойники, а вежливые юные панычи, на которых о воровстве никто и подумать не смел.

Савка с Омельком, вдохновленные успехами, придумывали название своей будущей банды, но не могли прийти к согласию: один хотел «Бриллиантовых соколов», другой – «Кровавых ножей». Быстро согласовали, какой магазин обчистят первым: выбор пал на ювелирный салон, куда не пускали даже в обновках, потому что тамошний охранник имел хорошую память на лицо. Савка мечтал о золотом перстне-печати, Омелько – об инкрустированном жемчугом крестике. Они фантазировали о знаменитой будущей, независимой от Кнура, и рассуждали, кого еще пригласить в ряды своей шайки.

– Слышал о Тарасе?

– Какому шляхтичу руку отрубил? – Савка фыркнул. – Пусть бы сначала воровать научился.

– Научился раньше нас. Карманы чистил мастерски. Просто не повезло, – нахмурился Омелько.

– С нами такого не случится, – отмахнулся Савка.

В тот же вечер он достиг рукой за набитым кисетом, чьи тугие круглые стороны обещали состояние... Как же жаль будет делиться такой королевской добычей со скрягой Кнуром! Правило первое: всегда плати наставнический процент.

Савка то ли не заметил, то ли не обратил внимания на три скоба – тот толстый кошелек завладел его вниманием.

– А ну не занимай!

Запястье сдавило тисками. Омелько бросился прочь. Правило второе: всегда беги, когда кумпана схватили с поличным.

Савка съежился. Или отрубит руку, или позовет сердюков... Одно хуже другого. Пропал!

– Ловкий ты воришка, – на удивление, мужчина улыбался.

– Да я ловчее!

– Извините, – пробормотал Савка.

Неужели повезло? Неужели он наткнулся на одного из блаженных, какие только...

Затмение.

Небо истекает кровью на угольно-черные стены. Густая лоза трещин ползет по полу, разбрасывает гроздья пройм, откуда клубится млистное ничто – надо следить за шагом, ведь падение в дыру считается ошибкой.

Под красным куполом под кожу вползает тревога. Трещины под ногами размножаются, проймы расширяются. Когда-то он ложился на край этих ям и смотрел вниз... Никого. Ничего. Бескрайняя тишина серого тумана. Сколько бы ни кричал, никто не отзывался.

Туманные оспины пожирают пол. Кое-где она исчезает, путь обрывается над пропастью – приходится возвращать на последнее развилку. Уменьшается места для ног; когда за поворотом произрастают ворота, от дороги остается тоненькая полосочка. Раскинув руки, словно канатоходец, он уверенно шагает над озером тумана. Когда-то после нескольких шагов он летел в объятия мерцающей пропасти... Теперь это стало простеньким развлечением.

Тоненький мостик остается за спиной. У ворот места чуть больше, можно сесть. Впрочем, желания отдохнуть нет: сейчас он ошибется, Лабиринт переродится, и он переродится вместе с ним – целый, невредимый, полный сил.

Волчьи клыки нетерпеливо стучат. Как раздражает этот звук! Когда-то он пробовал добраться до тех челюстей – думал, будто в черепе может скрываться секретный механизм или тайный ход. Тщательно простукивая ворота вдоль и поперек, куда только мог достичь, все искал потайную дверь. Ничего.

Если на первых воротах ошибиться невозможно, то на вторых ошибка ничего не значит. Большинство поражений встречаются именно на вторых воротах.

Сначала казалось, что украшение пути содержит скрытый намек или подсказку, но после тысяч ошибок пришлось признать, что это не имело никакого отношения к секрету ворот. Декорации выбирались произвольно.

Впрочем, можно попробовать. Почему бы нет?

– Дьявол.

Пол исчезает из-под ног. Ворота загораются огненной картой, рогатая фигура смахивает гигантскими черными крыльями, кровавое небо плачет пламенным дождем.

... Ни клинок, который он должен вогнать себе в сердце, ни мертвое пустырь Потустороннего не пугало его. Однако вид здания, к которому вывела аллея мертвых деревьев, заставил Савку вздрогнуть. Собравшись с силой, он двинулся внутрь приюта.

Готовился к встрече с Кнуром, однако там был другой – багряноглазый, насмешливый, в дорогом костюме, каждый раз менявший цвет, когда моргаешь глазами. Хозяин курил коричневую папиросу в длинном костяном мундштуке, небрежно сбрасывая пепел на дубовый паркет. Струи ароматного дыма вырывались из ноздрей, разлетались змейками под потолком роскошного кабинета, гадились между антикварной мебелью, ныряли к фарфоровым вазам прошлых эпох, обнимали античные статуи из голубоватого мрамора, прятались в скважины позол. Кнур не имел и десятой доли такого богатства!

Вдруг он понял, что замазал драгоценный ковер грязными ногами. Кнур за такое упущение бил нещадно.

– Старые привычки умирают неохотно. Не так ли, Савко Деригор?

Гаад знал о джуре все, но это не помешало ему засыпать юношу вопросами. По совету учителя Савка отвечал честно.

Потом появился сверток – Гаад бросил его на пол, и древний свиток завертелся сам собой. Перед глазами Савка промелькнули подписи первых характерников, их джур, их преемников, поколение за поколением, десятки, сотни, тысячи подписей, сначала кириллицей, потом латинкой, расплывчатые и красные, они текли пестрой рекой пожелтевшей бумаги, и тот остановился, и тот остановился – и Савпин остановился – и Савпин остановился – и Савпин остановился – и Савков остановился – и Савков. удара себе в сердце. Пустое место впитало кривенькую подпись из порезанного пальца.

Бандита из него не получилось – будет характерником.

Под Гаадом хохот свиток исчез.

– Хочешь напоследок сыграть? – вспыхнули багровые глаза.

– Почему бы и нет, – дерзко ответил Савка.

Когда уже нырнул по ту сторону и познакомился с самим дьяволом бояться уже нечего...

Ветер.

Беспрестанно бьет в лицо, дергает за одежду, режет глаза, вытачивает слезу за слезой. Лицо немеет; приходится наклоняться вперед и прикрываться изогнутым локтем. Стены, на этот раз кирпичные, а на самом деле такие же гладкие, как всегда, не защищают. Пусть куда повернет, куда пойдет – ветер всегда будет бить прямо в лоб.

Чем быстрее идешь, тем сильнее становятся встречные порывы. Если сорваться на бег, то шквал ударит так, что опрокинешься. Приходится ползти черепашьим шагом, изредка приподнимая голову, чтобы торопливо окинуть взглядом путь.

Он прошел вторые ворота. Бывает.

Третья и, когда очень сильно повезет, четвертая – вот где настоящее сито, из которого он всегда летит к началу, а Лабиринт перерождается. За все эти бесчисленные попытки до последних ворот он доходил один раз, и до сих пор не простил себе упущенного шанса, хотя сознавал собственную невиновность: все зависело от счастливого случая.

Ветер стихает, когда он подходит к воротам. Бродить по Лабиринту в поисках другого выхода бесполезно. Есть только ворота. Костные глазницы встречают багровыми шарами огня.

Бозна-сколько раз он срывался, бил руками и ногами, разбивал голову, умолял, молился, каялся во всех грехах и грязных помыслах, всячески унижался и обещал что-либо за освобождение...

Лабиринту безразлично. Он может никуда не уходить, ничего не угадывать. Лабиринт не требует и не подгоняет. Времени здесь нет, смерти также, сзади и впереди – бесконечность.

Он решает попробовать удачу.

– Колесо удачи.

Со скрежетом, от которого закладывает уши, ворота разрываются поделенной пополам картой. За ней крутится гигантский, как солнце, диск, резной таинственными символами, вспыхивающими золотом.

...Кротко сияет солнышко.

За прошедшие годы столица изменилась, но оставалась его родным городом. Савка с наслаждением нырнул в забытый шум запыленных улочек, полных вечно спешащих людей, в стук копыт и тарахтение экипажей по брусчатке, в крики газетчиков и чистильщиков обуви... Он оставил город беспризорным воришкой-драконом, который бросил воровку-дракона, который бросил воровку-дракона, который бросил город бездомным; любого случая, а вернулся молодым сироманцем, который стыдился своего прошлого. Его новые знакомые шагали рядом в черных кунтушах, чересы сверкали новыми клямрами, и люди учтиво расступались перед их шайкой – не как перед вооруженными преступниками, а как перед волчьими рыцарями. Чудесное чувство!

На родных улицах хотелось мечтать о будущем, о величественных подвигах и званиях есаулы – самого молодого есаулы в истории Серого Ордена. На пальце тяжело поблескивал золотой перстень, тот самый, что он когда-то мечтал похитить, а приобрел (с почтенным поклоном от того же охранника в придачу).

– Как тут гноем шныряет, – скривился Гнат брезгливо. – А еще столица!

– Во Львове такого они не встретишь, – серьезно кивнул Ярема.

– Светлейший господин, вы с тем Львовом уже обручились, или пока не решились признаться? – поинтересовался Савка, раздраженный шпильками галицкого высокомерия.

Северин хохотнул, а Филипп еще раз натянул маску к переносице. Крепкий орешек! Таких развеселить труднее, чем сбросить лунное иго.

За углом несколько нищих просили милостыню. Савка отвел глаза, когда заметил однорукого юношу – лицо его обрезкло, под глазами опухли пиацкие синяки, но мрачный взгляд из-под лба остался прежним.

Омелько поднял щербатую глиняную кружку, тряхнул, прохрипел:

– Господин характерник, бросьте ряд несчастной увечье...

Пальцы бессознательно дошли до карманов, схватили пригоршню монет, бросили щедро, словно откуп за благосклонность судьбы. От такой милостыни Омелько улыбнулся, лицо сразу помолодело, и Савка ушел, пока бывший друг не успел узнать его.

– Что случилось, Павлин? Привидение увидел?

Перед глазами качался пустой засученный рукав грязной рубашки.

– Да, – криво усмехнулся Савка. – Призрак прошлого.

Все молодые нищие работали с разрешения Кнура

иначе до утра нахал не доживал...

Темнота.

Под ногами хрустит песок, его звук – единственное доказательство движения. В густом мраке свободное пространство и стены не отличаются; надо идти наощупь, долго и медленно искать дорогу на перекрестках, ругаться в тупиках, возвращаться, чтобы наугад попробовать другой незримый путь.

Он ненавидит тьму. Лабиринт наказывает ею за угаданные ворота, высасывает силы, водит кругами... Омелько, учитель, Северин, Игнат, Ярема, Филипп приходят из-за спины.

– Жалкое посмешище.

– Зачем ты хочешь выйти? Здесь тебе и место!

– Твоей характерной грамотой можно только подтереться.

– Наконец-то мы сдышались тебя!

– Лабиринт? Ты даже сдохнуть не можешь, как полагается.

– Не стоило тебе рождаться.

Он молча отмахивается от химер, растворяющихся во мраке.

Песок, единственный настоящий спутник, тихо шуршит. Но настоящий ли? Если набить в рот, песок растает, без влаги или сухости, без холода или тепла, без вкуса – будто пригоршню воздух проглотил. В Лабиринте нет пищи или воды, равно как нет необходимости их потреблять. Здесь можно только спать. И уходить.

Уходить.

Уходить.

Пока посреди смоляного пустоши не загораются два багровых указателя. Здесь, перед четвёртыми воротами, начинается настоящая игра. Одна отгадка – случайность, две – совпадение, третья – рубеж, отделяющий беготню по кругу от пути на свободу.

Каждые раскрытые ворота заполняют незримое бревно, несется к ним новой силой. Чем больше отгадок, тем мощнее бревно; с ней можно творить настоящие чудеса. Откуда ему это известно? Просто чувство. Иногда бревно опустошилось в ответ на какое-то событие в настоящем мире, а затем наполнялось снова...

Неважно. Пока он прозябает здесь – это не важно. Безразлично к бревнам, чарам и всем...

Мысли обрываются. Блуждание тьмой сделало свое дело: он обессилел. Надо поспать, но сон, как назло, не идет. От проклятого песка всюду чешется! И почему он исчезает только во рту?

Волчий череп слегка покачивается. Волшебство, говорите? Пусть будет волшебство.

– Маг.

Темноту крушит голубое эхо заклятия. Ворота, рассеченные наискось, осыпаются очередной картой. Чумной врач подбрасывает кинжала, клюв его маски пахнет дымом, в следующее мгновение кинжал летит в грудь новой жертвы...

С

П

…Агония, медленная агония – она стала его жизнью.

Холодная решетка воняла железом, пол вонял дерьмом. Клетку никто не убирал, поэтому он выбрал уголок для нужд. Рядом стояли другие клетки в ожидании новых жертв – таких же наивных слабоумий.

Лишь бы собратья поняли, что не надо верить его посланию! Савка был себе противен. В глупых мечтах представлял, как мужественно терпит допросы, а в жизни... Он сдался сразу, когда его ладонь прицвяшили к стволу дуба.

Стража торчала наверху, в хижине, откуда ведет один-единственный путь к подземной застенке. Его посещали дважды в день: вода с хлебом по утрам, вода с хлебом и яблоком вечером. Так Савка следил за течением времени.

Уже второе полнолуние он провел в этом месте. Зверь овладел его телом, и когда Савка очнулся, на нем не осталось живого места. Решетка погнулась изнутри, тело разрывало эхом нуртующей боли. Во сне нашептывалось о крови и смерти...

И все это не сравнить с пытками этого урода.

Раздались шаги; скрипнула дверь. О волке молва! Савка вскочил, завопил:

– Прошу! Умоляю! Не надо!

Никто не способен сохранить собственное достоинство в этой клетке.

Двое мужчин силой вытащили его, скривив писки от вони, потащили к столу, над которым уже разжигали светочи.

– Это твой вклад в общее благо, – сказал Кривой Глаз.

– Ради вашей свободы.

Голос звучал спокойно и дружески. Уродливое лицо улыбалось. Безумный, настоящий сумасшедший!

– Отпустите! Я никому не прохватлюсь...

Пока Савка торопливо выпрашивал пощады, его повалили на стол и стянули ремнями каждую концовку.

Зачем он поперся расследовать своими силами? Почему, когда отрезвел, не повернул назад? Что он пытался доказать? Кому?

Кривой глаз выкладывал на стол ножи, иглы и пилы, все сияют серебром. Савка пронзительно завизжал.

– Пожалуйста, ради всего святого, молю, не нужно...

В рот запихали кляп. Голову пристегнули ремнем над бровями.

Не стать ему самым молодым есаулой. Не сравниться во славе с легендарным Мамаем. Он сдохнет здесь, глупый напыщенный мальчишка, ничего в жизни не достигший.

– Сегодня выдающийся день, – объявил Кривой Глаз, пока его помощник брил голову Савке. – Я освобожу тебя от кровавого соглашения.

Омелько говорил правильно, я хотел бы никогда не рождаться...

Вознаграждение?

Стены желтоватые, как кость. Некоторые сочятся ручейками, другие поросли темными полукругами грибов. Он припадает губами к воде, упорно грызет грибы. После праздничной учты во рту не остается ни крошки, как после песка или собственных лахов (их он тоже пытался есть – все равно Лабиринту безразлично, одет ты или нет).

Издевательство!

Он срывает самый большой гриб и выламывает из него человеческий облик. Почему бы и не поразвлечься, когда есть такая возможность? В Лабиринте это случается нечасто.

А еще нечасто случается перейти аж за четвертые ворота. Такие случаи можно пересчитать по пальцам одной руки! Можно не спешить и насладиться – дальше он точно ошибется.

Грибочки превращаются в силуэты, разыгрывающие целый спектакль. Гуляют по столице, покупают сладости, ухаживают за девушками, насмехаются и шутят.

Он улыбается. Как простые вещи могут утешить...

Радость одновременно сменяется яростью.

Он топчет куклы, пока от них остаются плоские крошки, а затем сбивает все грибы, до которых может дотянуться.

Полно! С него полно!

Ярость испаряется так же быстро: приходит опустошение. Он замечает, что кукла, устроенная первой, уцелела – он крутит ее в руках и так доходит до ворот.

Кому принадлежала эта гигантская голова? Не потому ли сказочному волку, что солнце проглотил? После того кто-нибудь скапустится.

Кукла падает ему из рук. И вместо задуманного он говорит:

– Верховная жрица.

Лабиринт заливает мягкий свет. В один момент становится тепло и уютно. Из открытых ворот выступает женщина в сияющих белых одеждах.

С

...Путаница. Все путалось, вертелось, не могло остановиться ни на мгновение.

Выдумка и подлинность, прошлое и нынешнее, день и ночь – все сплеталось, цеплялось одно за другое, громоздилось, бурлило ежесекундно растущие хаосом... Савка не успевал. Не успевал почувствовать, не успевал понять, ничего не успевал!

– Тихо, тихо, птенчик... Твой сон может оборваться ежесекундно.

Кроткий голос.

– Ты ошарашен и испуган, потому что не можешь вернуться. К сожалению, я не способна помочь: ты должен выбраться оттуда сам.

Она подразумевает Лабиринт!

– Ах, если бы тот злодей мне попался, я иссушила бы из него кровь до последней капли!

Нежное прикосновение пальцев убирает капли пота с его лба.

– Не беспокойся за тело. За ним приглянет обломок твоей личности, что мне удалось спасти. Кое-что детский, но удивительно чуткий, сообразительный и преданный. Ты в надежных руках.

О чем она?

– Пробуй снова и снова, снова и снова. Не теряй веры! Я знаю, что это невероятно сложно, но ты выберешься оттуда, храбрый Савко.

Так хорошо от этой искренней заботы. Так уютно...

– Возвращайся к нам. Возвращайся как можно скорее!

Наконец-то он увидел ее

мечтал в детстве

она нашла его мама...

Любимая карта.

Призрачный женский силуэт взмахивает руками. Лабиринт угасает, а он укладывается на пол, который кажется мягким пером. Через мгновение погружается в глубокий сон с улыбкой на устах.

Хочется проснуться с перепой в комнате дорогой гостиницы на Контрактовой площади. Рядом будут друзья, будут шутки, будет первая задача десятника Серого Ордена. Будет будущее. Он покинет стены Киева, чтобы вернуться легендарным серомателем...

Он просыпается в Лабиринте.

Рядом возвышаются ворота. Призрак мамы касается его щеки – он ничего не чувствует – и поднимает палец так, словно указывает на что-то над собой. С ласковой улыбкой мама исчезает, и он не сдерживает слез, когда глыба одиночества возвращается на грудь, их встречи были такими редкими.

Он размышляет над подсказкой. Несколько раз повторяет жест, чтобы правильно разъяснить его. Уверенно говорит к волчьему черепу:

– Башня.

Подлинность.

За спиной в первых лучах рассвета умирал город. Савка хотел оглянуться, но у него не было времени: дорога звала в ратушу. Он должен был подняться вверх – там ждала судьба. Никогда раньше Савка не слышал такого зова.

Преодолевая поверх за этажом, он пытался впитать в себя каждый миг, каждое ощущение этого восхождения, как старатель добросовестно выбирает намытые золотые крошки. В руках он почему-то сжимает странную мотанку.

Последний этаж. Приоткрытая дверь. Знакомый голос.

Савка клепнул.

Он стоит в Лабиринте перед последними воротами. Он смог добраться до нее во второй раз.

Внутри него бурлит буря: сомнения, страх, безумие от короткой встречи с настоящим миром, который лежит на расстоянии одной отгадки. Он почти вышел. Надо только правильно выбрать.

Одну из шестнадцати.

Одну.

З.

Шестнадцать.

Гинко стучит сердце. Кожа проступает потом. Второе поражение он не переживет.

Не переживет.

И Савка говорит, пока не успел усомниться:

– Смерть.

Ворота рассыпаются вместе с Лабиринтом. Мечи пронизывают сорванца, солнце заливает вином из чаш, влюбленные сражаются против императора с императрицей на жезлах, луна рассыпается монетами.