Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 182 (всего у книги 350 страниц)

Наконец, Надежда Петровна выдохлась и более внимательно посмотрела на меня:

– Ты меня не слушаешь. Муля! – истерически воскликнула она, – для кого я тут распинаюсь?

– Я за хлебом сбегаю, – тут же пошёл на попятную хитрый Адияков, поняв, что запахло жаренным.

Он смотался, а я остался. Пришлось выслушивать вторую часть сомнений и тревог Надежды Петровны. Минут двадцать это продолжалось, пока я не уловил небольшую паузу.

– Мама! – воспользовавшись моментом, перебил её я, – у меня к тебе тоже вопрос – это правда, что у меня детей не может быть?

Глава 23

– Ч-что? Муля, что ты такое сказал? – вскинулась Надежда Петровна и посмотрела на меня таким взглядом, что захотелось или провалиться сквозь землю, или, в крайнем случае, сдать всю кровь, до последней капли, в какой-нибудь донорский центр.

– Что мне рассказали, то я тебе и сказал, – тем не менее ответил я. – Так это правда, мама? Почему ты мне никогда ничего не рассказывала? И чем таким я в детстве переболел? В чём дело?

– У меня ужасно болит голова, Иммануил, – заявила Надежда Петровна слабым голосом смертельно больного человека, схватилась за виски и сделала попытку пройти в спальню. Но я не дал:

– Мне жаль, мама, но мы с тобой должны об этом поговорить. И прямо сейчас, – жёстко сказал я и тихо добавил. – Так, значит, это всё-таки правда?

– Ты всё не так понял, Муля, – заюлила Надежда Петровна и отвела взгляд.

– Я всё прекрасно понял, – кажется, и у меня закололо сердце, поэтому я добавил тихим голосом. – Дай мне валидол и рассказывай.

И тут Надежда Петровна перепугалась не на шутку.

Я был немедленно уложен на диване, мне выдали нитроглицерин и ещё какие-то вонючие капли (пить я их не стал).

Надежда Петровна сидела в кресле напротив и тревожно смотрела на меня. Руки её подрагивали.

– Рассказывай! – велел я.

– Ну, ты понимаешь, Муля… – залепетала мамашка.

Так как она всё никак не могла добраться до этой темы, я решил ей помочь:

– Чем я в детстве переболел? Это свинка, да? (я знал, что если мальчик в детстве перенесёт свинку, то могут быть осложнения в виде невозможности иметь детей. И вполне допускал, что это может быть причиной).

– Что? – удивилась Надежда Петровна, – ты в своём уме, Муля!

– А что тогда? – у меня немного отлегло, но оставались ещё другие причины, так-то травма, или же нарушения в хромосомах (хотя не думаю, что в эти годы уже научились делать такую диагностику).

– Да понимаешь, – тяжело вздохнула Надежда Петровна и начала рассказывать, – мы осенью, весной и зимой жили в Москве, а на лето всегда переезжали на дачу. Отец, то есть твой дед, считал, что это необходимо для нашего здоровья и правильного воспитания. И когда ты родился, мы так и продолжали ездить на дачу. И вот однажды, все мои уехали на дачу с вещами на машине, а мы с тобой ехали на следующий день, электричкой. И вот стою я на платформе, ты на руках, вещи в коляске. И тут подходит ко мне цыганка, с маленьким мальчиком. Ему лет пять, наверное, было. И просит она у меня денег на еду. А у меня особо и не было с собой много денег. Но билет я уже купила, поэтому взяла и отдала ей всё, что в кошельке было. А мальчик так смотрит, так смотрит. И я взяла и отдала ему твою игрушку, медвежонок у тебя был… такой… красивый, весь белый и с синим бантиком. А он как увидел – сразу схватил, к себе прижал и как засмеется. А цыганка и говорит: «всё у тебя будет хорошо, красавица, и любовь вернётся, и дом полная чаша станет… Вот только у сына твоего детей никогда не будет». И ушла. Я как стояла, чуть в обморок не упала. Хорошо, что электричка подъехала…

Губы у Надежды Петровны задрожали, и одинокая слезинка скатилась по щеке.

Мне захотелось выругаться. Но я смог только выдавить:

– То есть такой диагноз ты поставила на основания слов какой-то цыганки?

Надежда Петровна кивнула.

– Ты совсем с ума сошла, да? – я изумлённо посмотрел на неё.

– Она ещё кое-что сказала, – вздохнула Надежда Петровна и добавила, – но я сказать тебе не могу. Это касается только меня. Очень личное. И всё уже исполнилось.

И тут я начал хохотать. Я ржал как конь. Аж захлёбывался от хохота.

– Муля! – испуганно позвала меня Надежда Петровна, – может, я скорую вызову?

– Не надо скорую, – всхлипнул я, утирая слёзы, – а что Пётр Яковлевич сказал на всё это? Или ты ему не рассказывала?

Надежда Петровна вздохнула:

– Конечно я всё рассказала. И отец очень верил во всё это, между прочим.

– В чертовщину? – усмехнулся я, – никогда не поверю, что он – академик, с материалистическим научным мышлением, будет верить привокзальным цыганкам.

– Зря ты так, Муля, – укоризненно покачала головой Надежда Петровна, – твой дед, между прочим, на спиритические сеансы ходил. Меня брать туда отказывался. Хоть я его и упрашивала сто раз.

– Мама, – вздохнул я с облегчением, – спиритические сеансы в те времена, это был аналог богемных тусовок. Клуб по интересам. Со всей этой мишурой в виде мистики. На самом деле они там просто бухали, играли в карты и волочились за бабами. А чтобы это не выглядело прямо так уж нелицеприятно, то добавляли весь этот «оккультный антураж». А на самом деле, ерунда всё это. И о моём якобы бесплодии – тоже ерунда.

– Не знаю, – тихо протянула Надежда Петровна, – она тогда много чего странного сказала, – что твоя душа изменится и помолодеет на больше, чем семь десятков лет. Я ещё удивилась, как такое может быть…

Я вздрогнул, а Мулина мамашка продолжала, не замечая, как я побледнел:

– И ещё сказала, что ты великим человеком станешь, Муля.

Я усмехнулся – вспомнил в своём детстве соседку, которая очень любила детей и постоянно «пророчила» всем соседским мамашкам, что ихние чадушка обязательно будут министрами и генералами.

– Ну ладно, – махнул рукой на все эти суеверия я, – а что ты с отчимом устроила, мама?

– Что я устроила? – опять вскинулась Надежда Петровна и сердито поджала губы.

– Зачем ты из квартиры их выгнала? – тихо просил я, – Маша ждёт ребёнка, а ты её на улицу выгоняешь. Разве это по-человечески?

– Подожди, Муля! – рыкнула Надежда Петровна, – ты тут вообще не прав!

– Не прав?

– Не прав!

– Хорошо, объясни, в чём именно я не прав? – прищурился я.

– А в том, что это наша квартира! Ты меня слышишь, Муля? Наша квартира! Шушиных!

– Но ведь он тоже член семьи. Он меня вырастил и воспитал. И тебе, между прочим, именно он протянул руку помощи, – сказал я и Надежда Петровна разразилась гневом:

– Я разве что-то по этому поводу говорю? Да! Я ему благодарна за то, что ты не вырос безотцовщиной. И что мне люди не тыкали в глаза этим.

– Ну тогда зачем ты весь этот цирк устроила?

– Потому что, когда он жил там один, в этой квартире, я ему ни слова не говорила! – взорвалась Надежда Петровна, – да! Я ушла к Паше! Я забрала только личные вещи, любимую чашку и томик Цветаевой. Всё остальное я оставила ему.

– А теперь ты решила всё забрать у него к себе?

– Решила! Потому что когда он жил сам – то он там мог жить хоть до смерти! Никто ему ничего бы и не сказал. Так нет же! Он туда баб начал водить…

– Каких баб, мама? Маша – его законная жена…

– Ну пусть одну бабу, это не имеет лично для меня никакого значения! – закричала Мулина мать, – и они начали там активно размножаться. Сейчас они родят одного ребёнка, завтра – второго, а там ещё с десяток…

– Мама, да какая тебе разница?

– А такая! Такая! – не своим голосом заверещала Надежда Петровна, – и все эти дети… посторонние для семьи Шушиных дети, будут прописаны в нашей квартире. И будут там жить. И у них тоже будут дети! И они тоже будут там жить! А ещё, может быть, что эта молодая вертихвостка, пнёт под зад твоего отчима, дурака этого, когда он постареет и попукивать в постели начнёт, вместо того, чтобы быть мужиком! И приведёт туда нового мужа! И я знаю, что так точно будет! А теперь скажи мне, Муля, раз ты такой весь умный – почему мой родной сын должен жить в коммуналке, а в нашем семейном гнезде находятся посторонние люди?

Я аж икнул и не нашёлся что ответить, а Надежда Петровна зло ухмыльнулась и прошипела:

– Почему на любимом кресле твоего деда сидит какая-то посторонняя баба? А ты знаешь, что ей не понравился ковёр с лебедями на стене в гостиной и она его отнесла старьёвщику? А этот ковёр, между прочим, твоя прабабушка своими руками больше года вышивала на свадьбу твоего деда!

Я молчал.

– А теперь ей это, видишь ли, не по-модному, и она начала уничтожать наши семейные ценности! А куда делись альбомы с репродукциями готических замков и лошадей? Их твоя тётя Лиза рисовала… А дрянь эта выбросила куда-то! Да! Там не шедевры, конечно, но это были рисунки моей родной сестры, твоей единственной тёти…

– Ну так ты сама виновата, мама, – попытался как-то обелить Машины действия я, – когда ты ушла и до момента, когда отчим с Машей поженились – прошло много времени. Ты вполне могла забрать оттуда все ковры и альбомы…

– Ковры! Альбомы! А буфет в гостиной? Его, между прочим, твой дед у краснодеревщика аж в Варшаве заказывал! А гостиный гарнитур на двенадцать персон! Это я тоже должна была забрать? А куда?

Я чуть не рассмеялся – может, там тоже бриллианты были вшиты в стулья?

Но так-то Мулина мать была права. Та же Маша не должна была ничего выбрасывать, не спросив разрешения, хотя бы у меня.

С одной стороны, я её понимаю – почувствовала себя хозяйкой, это нормально, захотела навести уют по своему разумению. Но зачем же всё выбрасывать? Мда, тут ещё долго со всем этим придётся разбираться.

Я подавил тяжкий вздох и сказал:

– Ладно, мама, что сделано, то сделано. Я их пустил жить в мою квартиру…

– Как? – всплеснула руками Надежда Петровна, – как ты мог, Муля⁈ Ты получил квартиру и отдал этим? С какой стати?

– С такой, что у них скоро появится ребёнок, – жестко сказал я, – а ты их выгнала, мама. И им жить негде.

– Пусть бы в общежитие шли, – процедила Надежда Петровна, – как все остальные советские люди!

– Мама, а ты пробовала хоть когда-то пожить в общежитии? Хоть один день? – спросил я, – да ещё с новорожденным ребёнком?

Надежда Петровна промолчала и отвернулась, надувшись.

– Тем более, что если им и дадут там жильё – то это будет одна комнатушка. А они же ещё и Ярослава собираются усыновлять. Как они все там поместятся?

– Вот! Они хотели и Ярослава этого в нашей квартире прописывать! – опять взвилась Надежда Петровна, – устроили там цыганский табор!

– Тише. Не кричи, – вздохнул я и добавил, – в общем, как есть – так есть. Они будут жить у меня в квартире. А что ты теперь собираешься делать с квартирой деда?

– Ты туда переедешь, Муля, – пожала плечами, словно само собой разумеющееся, Надежда Петровна.

Я опять вздохнул:

– Мама! Сейчас по всей стране идёт реорганизация жилищных условий. Людей уплотняют. Вот Жасминов – оперный певец, а его поселили в чулане через проходную комнату Пантелеймоновых!

– Бабник и алкаш твой Жасминов, – буркнула Надежда Петровна, – пусть радуется, что хоть что-то дали! Он и это просрал.

– Впрочем, это не важно, – отмахнулся я, видя, что она не прониклась этим аргументом, – и как ты думаешь, мама, позволят мне жить одному, холостому, в пятикомнатной квартире?

– Жениться тебе надо, Муля! – сделала свои собственные выводы Надежда Петровна, – вот Танечка…

– Да погоди ты! – рыкнул я, – ты разве не понимаешь, что мы так точно этой квартиры лишимся⁈

– Не лишимся, – фыркнула Надежда Петровна, – у твоего деда был знакомый…

– Вот именно – «был знакомый», – перебил я её, – а сейчас деда давно нет. И это не твой знакомый, а его. А тебе он ничего не должен. Так что жди, что квартиру эту скоро отберут.

Надежда Петровна охнула и молча уставилась на меня круглыми глазами.

– Используй оставшееся время для того, чтобы спасти те семейные ценности, которые Маша не успела выбросить, – безжалостно сказал я, – а то их выбросят чужие люди.

Я встал и собрался уходить.

– Не сердись, Муля, – умоляюще сказала Надежда Петровна, – всё, что я делаю, я делаю только ради тебя.

– Я знаю, мама, – подошёл и чмокнул ее в щеку, – ладно, я пошёл. Постарайся больше ни с кем не ссориться.

– Хорошо, – слабо улыбнулась Надежда Петровна и вдруг добавила, – и это… в общем, Муля… в детстве ты переболел свинкой…

Я вытащил на середину комнаты скатанный в рулон ковёр. Рядышком поставил телевизор. Так-то телевизор стоял в комнате Пантелеймоновых. И хоть они уехали, а потом и Жасминов, но периодически Муза, Белла и Дуся смотрели там всякие передачи и новости. Поэтому телевизор я не забирал к себе в комнату (сам не любил смотреть ту ерунду, что показывали. А превращать собственную комнату в вечерний кинозал, не хотелось). Но так как Мулин отчим с семьёй переедет в квартиру на Котельнической, то телевизор им явно понадобится. И ковёр тоже. Я планировал забрать ещё кое-какие вещи туда, но тут уже всё решала Дуся. А вот основную мебель – мою кровать, Дусин старенький диван и шкаф со столом, я решил оставить Мише Пуговкину с супругой.

Всё-таки доходы у него несопоставимы с финансами Модеста Фёдоровича.

Дуся была уже в той квартире, а мне сейчас надлежало перенести туда ковёр и телевизор. Про остальную кучу узлов и баулов я даже говорить не хочу.

Хоть телевизор был и не очень большим, но при этом довольно тяжёлым. И я не представлял, как смогу сейчас утащить и то, и другое одновременно. Искать грузчиков в это время было уже поздно. Да, впрочем, советские люди были неприхотливы – старались сами и ремонты делать, и вещи таскать. Иногда помогали друг другу по-соседски.

О! По-соседски!

Я вспомнил это и обрадовался. Хоть в коммуналке мужиков уже, кроме меня, и не осталось, но вот сосед Василий был. И хоть мы вообще не общались от слова «никак», тем-не менее я решительно направился к двери их комнаты и постучал.

Некоторое время ничего не происходило, потом там что-то звякнуло, лязгнуло, грохнуло. Наконец, дверь распахнулась, и на пороге появился заросший патлами и седой щетиной Василий.

При виде меня он нахмурился и почесал тщедушную грудь через несвежую майку:

– Чего надо? – нелюбезно спросил он.

– Слушай, сосед, – дипломатично сказал я, – будь другом, помоги перенести ковёр на соседнюю улицу? Он не тяжёлый, просто я сам всё за раз не утащу.

– Гусь свинье не товарищ. Два раза сходишь, – буркнул Василий и захлопнул передо мной дверь.

Сказать, что я удивился – это будет ещё мягко сказано.

У соседей вообще-то было не принято отказывать на такие вот просьбы. Это я уже точно понял, прожив здесь больше трёх месяцев. А он взял и отказал. Беспричинно. И ведь просьба-то ерундовая.

Ну ладно. На нет и суда нет, как говорится.

Поэтому я сделал проще: сбегал в общагу к Мише Пуговкину и позвал его помогать. Ну а что, пусть поработает. Чем быстрее мы всё перенесём, тем быстрее они переедут.

А раз появился помощник – то носили мы всевозможное барахло аж до самого вечера. Дуся только командовала, что куда и откуда нести.

Я как раз тащил две тяжеленые сумки с Дусиными кастрюлями и чугунками, как во дворе ко мне подошёл дворник Матвей и спросил:

– Помочь?

Я уже так умахался таскать, что такой помощи отказываться не стал, поэтому лишь согласно кивнул, утирая пот со лба. Мы занесли баулы и вышли обратно во двор. Закурили.

Пользуясь уже считай, близким знакомством (ведь всем известно, что общий труд сближает даже врагов) я сказал:

– Первый раз встречаю дворника, который читает Спинозу.

Матвей прикурил и, пуская дым, улыбнулся:

– Разве где-то есть такой закон, который запрещает простому советскому дворнику читать Спинозу?

Я засмеялся:

– Нет, конечно. Просто для меня это удивительно. Никогда раньше такого не видел.

– Всё когда-то бывает в первый раз. – философски ответил Матвей и, видя мой разочарованный взгляд, добавил, – вообще-то я художник.

Я аж вытаращился на него, в немом изумлении. А Матвей продолжил:

– Война закончилась, и я понял, что жить, как все обыватели, в родном посёлке, я не могу. Решил поступать в художественный институт. Продал и раздал всё что осталось мне от родителей, и приехал в Москву. Не поступил. Решил пойти на курсы при институте. А, чтобы было где жить и что есть, пошёл дворником.

– Дела… – покачал головой я, – а как же Спиноза?

– А как постигать основы живописи, не зная метафизику бытия? – равнодушно пожал плечами Матвей и затянулся.

А на следующий день, рано-утром, на работе, не успел я зайти в кабинет, как прибежала (лично) взъерошенная Изольда Мстиславовна:

– Муля! Тебя к телефону! Иди быстрее! – воскликнула она, и, сделав большие глаза, добавила, – из Югославии звонят…

Глава 24

Дуся сидела и плакала.

Плакала горько и безостановочно. Уже почти час.

А я не знал, что мне с этим всем делать. Пытался уговаривать, успокаивать. Приводил доводы и аргументы, выстраивал логические цепочки – безрезультатно.

Дуся плакала.

– Ну, Дуся, ну, хватит уже, – в который раз попросил я.

– Муля-а-а-а… – наконец-то выдавила хоть что-то членораздельное Дуся.

– Что, Дуся? – забеспокоился я, – хочешь, я тебе воды принесу? Или, может, валерьянки накапать?

– Не надо мне валерьянки-и-и-и… – при последнем слове Дуся сорвалась на визг.

– А что, Дуся? – я уже начал терять терпение.

– Ы-ы-ы-ы-ы… – заголосила Дуся ещё сильнее.

– Так! – рявкнул я. – Молчать! Прекратить! Ишь, развела слякоть!

От неожиданности Дуся прекратила растекаться слезами и соплями и испуганно икнула.

– Вот так-то лучше, – проворчал я и протянул ей стакан воды, – пей и рассказывай! Кто уже тебя обидел?

Дуся, цокая зубами по стеклянным краям стакана, напилась и выдохнула:

– Ты оби-и-и-иде-е-е-ел…

Чего-чего, но вот этого я не ожидал. Аж растерялся.

– Да ладно, Дуся, – опешил я, – когда и как я тебя обидел? Жалуйся. Сейчас разберёмся.

– Ты меня выгна-а-а-ал… – опять скривилась Дуся и явно собралась разразиться очередным фонтаном слёз ещё на час.

Этого я никак допустить не мог. Поэтому опять рявкнул:

– Цыц! Не реветь! Рассказывай, откуда и куда я тебя выгнал?

– Из коммуналки-и-и-и-и… – протяжно и по-бабьи жалостливо всхлипнула Дуся.

– Погоди, Дуся, – покачал головой я и сел рядом с нею, – мы же с тобой говорили, что в этой комнате поселится Миша Пуговкин с Надей и Леночкой. Ты же была не против?

– Была-а-а-а… – приготовилась заголосить Дуся.

– Ну и вот, – развёл руками я, – ты же прекрасно знаешь, что мне выдали двухкомнатную квартиру. Так что эту комнату у меня заберёт государство. У нас, в советской стране так принято. Что тебя не устраивает? Ты же сама мечтала готовить на собственной кухне! И чтобы ванная отдельная была. Было такое?

Дуся надулась и кивнула.

– Ну вот, – словно маленькому ребёнку продолжил втолковывать я ей. – И зачем теперь плакать? Тем более, что почти все наши соседи из этой коммуналки уже разъехались. И Пантелеймоновы, и Жасминов, и Ложкина с Печкиным, и Герасим, и мы с тобой. Муза вон тоже послезавтра съезжает. Ты же сама это всё знаешь. Осталась только одна Белла. Но ты, если скучаешь, можешь же к ней сама в гости заходить. Или она к тебе.

Дуся насупилась, нехотя кивнула, вытащила из кармана юбки большой клетчатый платок и трубно высморкалась. Затем сложила платок и аккуратно сунула его обратно в карман.

– Ты сама подумай, Дуся, как хорошо будет жить в высотке этой, – рисовал безоблачное будущее, аки змей-искуситель, я, но лучше бы я этого не говорил – Дуся разревелась заново.

– Дуся… – растерянно пробормотал я: аргументы у меня закончились, терпение, кажется, тоже. – Если ты так будешь рыдать, то, конечно, ты мне намного ближе, чем все остальные. Поэтому никуда мы не переедем. Останемся в твоей любимой коммуналке. А Миша пусть разводится с женой. А дочурка их останется жить у бабушки в деревне. И от квартиры придётся отказаться. Государство не позволит мне иметь и квартиру, и комнату. Но я готов. Лишь бы ты не плакала. Отца с Машей и Ярославом, конечно, жалко. Но, думаю, они что-нибудь придумают…

Я понимаю, что мне нет оправдания и я веду себя коварно. Занимаюсь шантажом и манипуляциями. Но иначе Дусю не остановить.

– М-муля, – всхлипнула она, – не н-надо от квартиры отказываться…

– Но ты же так плачешь. Дуся, – возразил я.

– Я плачу не из-за квартиры, – начала оправдываться Дуся, и я обрадовался – кажется, «лёд тронулся».

– А из-за чего?

– Ты меня прогоняешь жить к ним! – выпалила Дуся и посмотрела на меня как-то вызывающе, – А я не хочу жить с ними! Я очень уважаю Модеста Фёдоровича, и хорошо отношусь к Маше. А Ярослав – так вообще хороший мальчик. Но жить я с ними, без тебя, не хочу!

Мда. Приплыли, называется.

– Дуся, – вздохнул я, – во-первых, это не навсегда. Я же через две с половиной недели уеду в Югославию. Надолго, между прочим. Поэтому ты это время поживёшь у отца. А потом я вернусь, и мы разберёмся.

– А эти две недели ты где будешь жить? – прищурилась Дуся и посмотрела на меня со свирепым подозрением.

И я пошёл «с козырей»:

– Да вот думал эти две недели поночевать здесь, в чуланчике Герасима, – пояснил я, и, видя, что Дуся аж вскинулась с возражением, торопливо добавил, – а ужинать планировал ходить к отцу. Но раз ты там жить отказываешься, то Маше будет тяжело в положении готовить на столько людей. Ну, что же, придётся ужинать всухомятку.

Дуся наморщила лобик. Это свидетельствовало о недюжинном мыслительном процессе у неё. Наконец, она что-то для себя решила и спросила:

– А завтракать и обедать ты где будешь?

– На работе, – ответил я и применил запрещённый манипулятивный приём, – так как, Дуся?

Нужно ли говорить, кто победил в этой «битве»?

Кстати, после возвращения от Надежды Петровны, я долго думал над этим нашим разговором. И пришёл к выводу, что старая цыганка была абсолютно права: и насчёт души её сына, которая помолодеет на семь десятков лет с хвостиком (я же перенёсся на столько назад), и насчёт того, что Муля станет великим человеком (если я в том мире стал, то здесь тем более стану). Поэтому я понял слова цыганки по поводу того, что сын Надежды Петровны не будет иметь детей очень просто – ведь её сын исчез, умер. Взамен появился я. Вот сын и не будет иметь детей. Потому что их буду иметь я.

И всё у меня будет хорошо! Или я – не я!

А вообще, всё завертелось – и на работе, и дома. После того звонка Йоже Гале из Югославии, работа закипела (там ничего особо мы обсуждать не могли, он просто сказал, что с их стороны всё готово, и они ждут только нас). Сейчас в подготовку к нашей поездке подключились и другие отделы нашего Комитета. Мне оставалось только руководить процессом, отчитываться Большакову и периодически делегировать полномочия.

Хотя за тот звонок я получил. Большаков рассердился, что Йоже Гале звонит лично мне. Ведь у меня есть руководство. Еле-еле удалось его убедить, что звонок был формальным, чисто из вежливости (ведь и я, и Йоже Гале прекрасно понимали, что ни о чём «таком» поговорить по телефону мы не сможем).

Но Адиякова я уже озадачил достать чёрной икры, шкурок чернобурки и песца. И хорошей русской водки. Он обещал. Когда я разговаривал на даче с Котиковым, тот мне сказал, что наша официальная делегация будет иметь особый дипломатический статус и нас досматривать не будут. Чем я и собирался воспользоваться.

А вот Козляткин меня задолбал в буквальном смысле слова. Выклевал мне весь мозг, хуже Дуси и Надежды Петровны вместе взятых. Он требовал от меня окончательно утверждённый список членов советской делегации, а я всё ещё никак не мог решить, кого же заменить на Аллу Моисеевну Мальц.

Я уже даже, грешным делом, хотел Рину Зелёную исключать и на её место брать эту Мальц. Практически уже решил. Но в этот момент Мальц пришла ко мне в Комитет и принесла документы (характеристику, комсомольский билет, ещё всякую ерунду, без которой не выпустят). Я посмотрел на её мясистый нос, на её черные усики. Послушал её бас и Рина Зелёная осталась в группе.

Но вот кого теперь вычеркнуть?

Я сидел за столом, уставившись остекленевшим взглядом в стенку напротив и всё думал, думал…

Лариса и Мария Степановна, видя меня в таком рефлексирующем сердитом состоянии, поумерили своё любопытство и вели себя очень тихо, старались не отсвечивать.

Итак, вот список тех, кто поедет в Югославию.

1. Я – руководитель проекта. Это понятно, что я еду обязательно.

2. Раневская Фаина Георгиевна. У неё главная женская роль старшей сестры милосердия. Она едет ещё более стопроцентно, чем даже я. Потому что именно ради неё, по сути, я и замутил весь этот проект.

3. Пуговкин Миша. Главная мужская роль. Роль того самого зауряд-врача в интерпретированном под советские реалии варианте. Он едет тоже стопроцентно.

4. Рина Зелёная. Вторая сестра милосердия. Молодая. Тоже едет.

5. Матвеев Ваня, звукооператор. Высококлассный профессионал (по рекомендации Эйзенштейна). Едет однозначно.

6. Товарищ Сидоров (человек «оттуда»). Едет однозначно, и это не обсуждается.

7. Товарищ Иванов. Ещё один руководитель. Занимается организационными и юридическими вопросами. Тоже «оттуда». Вопрос о том, едет или нет даже не обсуждается.

8. Тельняшев Богдан. Сын того самого Тельняшева, его отец работает в Главлите СССР большой и важной шишкой. Едет.

9. Чвакина Евгения. Сестра того самого В. С. Чвакина, который работает в Министерстве торговли СССР. Едет.

10. Лапина Екатерина. Ей мать работает в о тделе государственного бюджета и отчетности Министерства финансов СССР. Едет.

11. Павлов Альберт. Племянник руководителя Главного управления спиртовой, ликёро-водочной и дрожжевой промышленности Министерства пищевой промышленности СССР. Едет.

12. Болдырев Иван. Его дядя является заместителем административно-хозяйственного отдела Министерства строительства СССР. Едет.

13. Верёвкин Сергей. Его мама работает в отделе радиотехнической, электровакуумной и телефонно-телеграфной промышленности Министерства электростанций и электропромышленности СССР. Едет.

14. Ильясов Артур. Брат возглавляет отдел науки, культуры и искусства Министерства просвещения СССР. Едет.

15. Корнеев Юрий. Отец курирует отдел по энергетическому оборудованию в министерстве тяжелого машиностроения СССР, а мать работает в отделе международного права и протокола Министерства иностранных дел СССР. Едет.

16. Басюк Валерий. Отец работает в Институте философии, профессор. Едет.

17. Толстиков Денис. Отец тоже работает в Главлите СССР, занимается внутренней экспертизой перед общей цензурой. Едет.

И большим жирным плюсом – Мальц Алла Моисеевна, двоюродная племянница жены Первухина. Того самого Первухина. И она тоже едет.

Мда…

Задачка для пятиклассника. Как от 18 отнять 1, чтобы получилось 17?

Вроде всё просто. Бери и отнимай. А я вот решить задачку эту не могу. Потому что на месте этой единицы у меня «икс».

И вот кого вычёркивать?

А дома, когда я, вооружившись стульчаком от инсталляции со стены, решил вдумчиво обдумать данный вопрос в специально отведённом для этого месте, вошёл в сортир и изумлённо замер.

Почему-то в этот миг мне вспомнился до боли знакомый с детства стишок:

Я смотрю в унитаз хохоча,

У меня голубая моча,

И кал у меня голубой,

И вообще я доволен собой!

Только сейчас из унитаза задорно бил небольшой гейзер ядовито-фиолетового цвета, щедро разбрызгивая фиолетовым всё по стенам. Резко пахло каким-то реактивом.

Я моментально выскочил оттуда и заорал:

– Дуся! Ты этого гада Ярослава не видела⁈

Дуся, которая сейчас вернулась в коммуналку, чтобы, по её словам: «отмыть комнату до блеска, а то перед Мишей и его супругой будет стыдно, если они пятно где-то найдут. Ещё, не дай бог, подумают, что здесь какие-то свиньи жили». Так вот она выскочила в коридор и удивлённо спросила:

– Что случилось, Муля?

– Где Ярослав? – спросил я недобрым голосом.

– Так он же там, на той квартире, – растерянно сказала Дуся, – с Модестом Фёдоровичем всё расставляют там.

– И что, он не приходил сюда сегодня? – удивился я.

– Нет. Не приходил, – покачала головой она, – они же весь день носят вещи. Модест Фёдорович специально даже отгул на работе взял. Так что там случилось такого?

– Полюбуйся, – мрачно сказал я и пригласил её заглянуть в туалет.

– Чудеса, – пролепетала Дуся и попыталась смыть гейзер, дёрнув за верёвочку от бачка.

Но всё стало только хуже. Гейзер забил ещё более весело и высоко.

Мы стояли с нею на безопасном расстоянии и рассматривали данный перформанс.

Из комнаты выглянула удивлённая Муза. Она тоже паковала свои вещи. При виде застывших нас с Дусей, она спросила:

– Что случилось?

– Полюбуйся, Муза, – меланхолично отозвалась Дуся, продолжая, как завороженная смотреть на лиловое чудо.

Муза подошла полюбоваться и ахнула:

– Ярослав вернулся?

Мы с Дусей синхронно воскликнули:

– Нет!

– А кто это сделал и что это такое? – спросила удивлённо Муза.

А я ответил:

– Меня больше волнует, когда это безобразие закончится? И не ядовито ли оно для людей? Вдруг это радиация?

Но мои опасения не поддержали. И Дусю, и Музу волновало – кто это сделал и с какой целью. Они начали перебирать всех.

Так как себя и меня они вычеркнули сразу, Ярослав сегодня не приходил, а с утра всё было нормально, то оставалась только Белла и новые соседи.

– Белла уехала в ресторан ещё до обеда, – вспомнила Муза. – И сказала, что вернётся очень поздно. У них сегодня какое-то большое мероприятие.

– Тогда Августа с Василием? – предположила Дуся.

– Да ну! – усомнилась Муза, – они своей тени боятся и нос наружу, считай, из комнаты не высовывают.

– Но в нужник же они ходят, – не согласилась Дуся.

– У них фантазии на это не хватит, – Муза была непреклонна.

На меня напала весёлость, и я сказал, еле сдерживая смех:

– Муза, ты это не делала?

– Нет конечно! – аж задохнулась от возмущения Муза, – я вообще только из зоопарка пришла.

– Я тоже только вернулся с работы, – подчёркнуто озабоченно сказал я и добавил, – а раз ни ты, ни я этого не делали, значит, это сделала Дуся.

Надо было видеть лицо Дуси!

В общем закончилось всё тем, что она немножко поорала, повозмущалась, а потом замахнулась на меня полотенцем и погнала помогать ей приводить комнату в порядок.

А вот настоящего виновника мы так и не нашли.

На работу я пришёл хмурый и не выспавшийся. Потому что полночи мы воевали с гадским гейзером. Я около часа игрался, пытаясь бесконечным смыванием водой добиться того, чтобы весь реактив унесло в канализацию.

Но все мои попытки особым успехом не увенчались. Такое впечатление, что этот реактив жил прямо в трубе.

Наконец, не выдержала тяжёлая артиллерия в виде Дуси при поддержке Музы. Дуся взяла пачку соды и пошла воевать с лиловым безобразием. А Музе вручила бутылку уксуса.

– Когда мне надо потушить соду, я лью туда уксус, – поделилась народной мудростью Дуся, – а когда надо потушить уксус, я сыплю соду. Всё просто. Так что сперва попробуем соду. А, если не получится – выльем туда уксус.