Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 178 (всего у книги 350 страниц)

– Бонжур, мадам, – тотчас же встал и галантно поклонился Вениамин Львович и тут вдруг он разглядел, кто это, и восхищённо ахнул, – о боги! Неужели это вы⁈

От восторга его усы моментально приняли вертикальное положение кончиками вверх, как у боевого кота.

– Je suis contente de te voir*, – ядовито парировала Фаина Георгиевна и едко добавила. – Вы ошиблись. Это не я.

От такого отпора Вениамин Львович сконфузился, чуть замешкался, но потом вдруг выдал чётко, по-военному:

– Laissez-moi me presenter – Вениамин Львович**…

Не знаю, до чего они бы договорились, но мне это быстро надоело, и я совершенно невежливо перебил распоясавшихся старичков-хулиганов:

– Messieurs, est-ce que je vous dérange?***

На минуту воцарилась абсолютная тишина. Слышно было, как дышит Букет и как тикают ходики в коридоре. И Фаина Георгиевна, и Вениамин Львович – оба смотрели на меня с изрядной долей удивления.

– Муля! – всплеснула руками Фаина Георгиевна.

– … не нервируй меня! – радостно подхватил Вениамин Львович и схлопотал от Злой Фуфы злой взгляд.

А жёлтый Букет возмущённо тявкнул.

* * *

* Рада вас видеть,

** Позвольте представиться…

*** Господа, я вам не мешаю?

Глава 16

– Чёрте что это такое! – Большаков в сердцах швырнул на стол пачку листов, – это ещё хорошо, едрить туды его мать, что они ко мне сперва попали! А если «наверх» попадут⁈ Чего молчите⁈

Мы с Козляткиным молчали, низко склонив головы.

– Что за мура! – Большакова опять понесло минут на несколько.

Козляткин тяжело вздохнул и посмотрел умоляющим взглядом на меня, мол, давай, Муля, выкручивайся, раз затеял это всё.

Я тоже вздохнул, но деваться было некуда. Проблема действительно нарисовалась и её как-то нужно было решать:

– Давайте обсуждать по порядку, – сказал я, и у Большакова лицо аж побагровело от злости:

– По порядку⁈ Да тут хоть в лоб, хоть по лбу, всё едино! – Большаков ещё немного поорал и уже более спокойно заметил, – хочешь по порядку, Бубнов? Изволь. Будет тебе по порядку!

Он метнул гневный взгляд сперва на меня, потом на Козляткина, подтянул к себе поближе листки и взял верхний:

– Вот, на пример! – Он нахмурился и прочитал: – «… М. Пуговкин неоднократно был замечен в состоянии алкогольного опьянения в общественных местах. С супругой они давно уже не живут вместе. Ребёнка безнравственно сбагрили престарелым родителям в деревню, чтобы не нести воспитательной функции на благо Родины…»

Лицо Большакова вытянулось и побагровело ещё больше. Он зло сплюнул:

– Тху, уроды какие. Вот насочиняют такого, аж читать противно.

Козляткин моментально, с готовностью, закивал головой, как китайский болванчик. Он всё ещё надеялся, что гроза минует.

– Что скажешь, Бубнов? – Большаков вонзил тяжелый взгляд на меня, – отвечай, раз по одному хотел.

Я пожал плечами и стал отвечать:

– Да здесь всё понятно, Иван Григорьевич. Старые, к тому же непроверенные сведения.

– Иммануил, аргументируй по каждому обвинению, – вроде как поддержал меня Козляткин, а на самом деле ловко перевёл стрелки, мол, сам теперь отдувайся.

– Аргументирую, – кивнул я, – ребёнка они действительно отправили к дедушке и бабушке погостить. В деревню, на свежий воздух и коровье молоко. Оба родителя – люди творческой профессии, актёры. Периодически у них бывает плотный график съемок и выступлений. Ребёнка тогда отдают в деревню. Они могут нормально работать, а дедушка с бабушкой потетешкать внучку. И все довольны. Что тут такого ужасного?

– Ну, так-то да, – с компетентным видом поддержал меня Козляткин, – мы тоже с женой своих пацанов на всё лето в деревню увозим… Старший уже косить научился…

– Ладно, – чуть спокойнее проворчал Большаков, – а пьянка? А что не живут? Они развелись, что ли? Кто его в Югославию неженатого теперь отпустит?

При этих словах у меня нехорошо ёкнуло сердце.

– Да нормально они живут, – поспешил успокоить начальство я, – сам лично бывал у них в гостях. Пару раз да, было дело, ссорились, но дело молодое, а так-то живут вполне нормально. Как остальные молодые советские семьи.

– Он пьёт?

– Несколько раз с парнями в рестораны заходил, не без того, – не посмел соврать я, – Обмывали с ребятами какой-то повод. День рождение было, ещё что-то, я не помню уже. Может, в праздники. Так в праздники кто не выпьет-то? Ну да вы же сами его видели на природе, Иван Григорьевич. Разве он пьяница?

– Да он тогда вообще почти не пил, – мечтательно вспомнил наши посиделки Козляткин. – Зато такой хозяйственный, домовитый…

– Чего люди только не придумают из зависти, – поддержал Козляткина теперь уже я, – конечно, парню-сироте из забитого села дали главную роль с советско-югославском фильме. Вот у многих и подгорело!

– Ладно, с Пуговкиным… – озабоченно нахмурился Большаков и пристально посмотрел на меня, – давай по другим кандидатурам…

– Давайте, – кивнули мы с Козляткиным синхронно.

– Раневская, – подтянул к себе следующий листочек Большаков и начал зачитывать фрагменты, – « наличие нежелательных родственных связей в виде семьи, проживающей на Западе на постоянной основе…». Смотрим дальше. «… социальное происхождение. Мало того, что Раневская из семьи буржуя, так она ещё и еврейка. Её настоящее имя Фанни Гиршевна Фельдман. Кроме того, Раневская активно поддерживает связи с враждебными антисоветскими элементами…».

Большаков в сердцах аж сжамкал листок и зло выругался:

– Муля, если это попадёт «туда», то весь проект накроется медным тазом! Ты понимаешь это⁈ Чем ты думал, когда актёров подбирал⁈ Может, пока не поздно, давай переутвердим состав? Вместо Раневской возьмём Марецкую, а вместо…

– И будете всё делать сами! – зло закончил за Большакова я.

Козляткин посмотрел на меня встревоженно, а Изольда Мстиславовна, которая тихо, как мышка, сидела на стульчике в уголке и даже, кажется, не дышала, сдавленно пискнула.

Большаков побагровел.

– Иван Григорьевич, – более миролюбиво сказал я, не давая ему возможности опять начать ругаться на два часа, – мы это уже всё обсуждали. И не раз. Раневская, Пуговкин и Зелёная будут. Точка. Кроме того, разве у этих дам, которых вы предложили, всё намного лучше?

Большаков посмотрел на меня с непониманием. А я пояснил:

– Ходят слухи, что происхождение у Веры Марецкой самое что ни на есть кулацкое. И с семьёй там тоже не всё в порядке. Если у Раневской они выехали в Прагу, в Чехословакию, а это было вообще-то официально тогда разрешено. То у Марецкой там, если покопаться, можно много всего неожиданного найти. Я вам это говорю не для того, чтобы её потопить, а чтобы вы видели, что это по сути «шило на мыло». С одним только отличием, что Раневская крайне талантлива, а Марецкая – просто умеет нагло пробиваться по жизни. Как и Орлова. В молодости, я не спорю, она была смазливенькая. Но таких красоток и на западе хоть жопой жуй. Мы же должны потрясти западного зрителя совсем другим. А именно – советским мастерством перевоплощения. Зритель должен смотреть фильм и рыдать – то от счастья, то от горя. Нужно сделать мощные эмоциональные качели. И именно это трио: Пуговкин-Раневская-Зелёная – смогут выполнить мою задумку. А когда мы им всем покажем, как надо делать кино – тогда, в последующие фильмы, берите хоть всех этих смазливых фавориток хором.

Большаков и Козляткин аж заржали.

Напряжение в кабинете чуть спало.

– Ладно, – вздохнул Большаков и взял ещё один листочек.

Но перед тем, как развернуть его, он посмотрел на меня долгим, рентгеновским взглядом.

Я молча и с достоинством (надеюсь, что с достоинством) выдержал его взгляд.

Большаков усмехнулся одними глазами и развернул очередную анонимку:

– «… Бубнов Иммануил Модестович…» – он опять зыркнул на меня, но у меня лицо оставалось бесстрастным. Тогда Большаков продолжил читать:

– «…является провокатором и врагом народа…», – Большаков опять поднял глаза и насмешливо посмотрел на меня.

Я невозмутимо пожал плечами, мол, бывает. Козляткин громко икнул.

Большаков нахмурился и продолжил чтение:

– «… сейчас этот обманщик, ловко скрыв то, что его родная тётка по материнской линии проживает в Цюрихе, пытается получить выезд за границу, чтобы потом там остаться. Бубнов, кстати, не женат, поэтому выезжать за границу ему нельзя. У Бубнова в институте были друзья – некто Швец, внук белогвардейского добровольца, и Зименс. Сейчас Зименс находится в эмиграции, в Италии. Пребывание Бубнова на должности комсорга Комитета позволяет ему скрыть свои денежные махинации и имитировать искреннюю преданность советской власти. Прошу проверить, куда делись средства по госконтракту № 43/2547−1277/3…».

– И без подписи, конечно же? – подала голос из своего угла Изольда Мстиславовна.

– Конечно, – кивнул Большаков и уставился мрачно на меня. – Что скажешь, Иммануил Модестович?

Слова «Иммануил Модестович» он произнёс с ядовитым сарказмом.

Я всё это время сидел, словно голой жопой на сковородке. И только моя выдержка из прошлого мира не дала мне показать свои истинные эмоции. Вместо этого я хмыкнул, равнодушно пожал плечами и спросил:

– О чём именно говорить? О тётке моей знают все. Она – давний друг советского народа, старый коммунист, вся только в науке. Это уже сто раз всё обсуждалось. Однокашники в институте были, и много их было, всяких. Как и у всех, у нас. Но после обучения никаких связей с ними я не поддерживаю. Да и не знал я ничего этого. Считаю, что, если их приняли в советский ВУЗ – значит они были этого достойны. И не мне в семнадцать лет сомневаться в компетентности органов, что допустили их поступление туда. А раз допустили – значит, ничего там такого прямо уж опасного и нет… А если что-то и есть – то, согласитесь, вопросы не ко мне.

Я передохнул (потому что выпалил это всё на одном дыхании). Большаков, Козляткин и Изольда Мстиславовна сидели молча и смотрели на меня.

Почему-то в голову пришла мысль, что я сейчас как на допросе.

– Что касается госконтракта, – я импровизировал отмазки прямо на ходу, – то мне сложно что-то сказать. Я обычный методист, через мои руки прошло много разной документации и помнить наизусть все номера я физически не способен. Нужно поднимать и смотреть. От себя скажу, что не в курсе, что за деньги. Все финансы по госконтрактах проходят, в том числе, через бухгалтерию. Существует аудит учреждения, в конце концов! Если за столько времени ничего не выявлено – значит, там всё нормально…

Я опять вдохнул чуток воздуха. Судя по лицам присутствующих – верят. А ведь с госконтрактом у Мули рыльце в пушку конкретно так. Но я-то реально не в курсе. Если бы меня сейчас проверяли на детекторе лжи – ни за что бы не поймали.

– Я на все претензии ко мне ответил? – развёл руками я и обаятельно улыбнулся.

Кстати, моё достижение, что я немного подкорректировал тельце Мули с помощью диеты, пробежек по утрам и постоянного движняка из-за шила в заднице, и сейчас он (то есть я) не напоминал то жалкое зрелище, когда я впервые его увидел в зеркале. Сейчас Муля был эдакий крепыш. Да, нужно бы ещё килограмм пять-шесть сбросить, но это уже на мой вкус, сформированный эталонами моего прошлого мира. Как на моду этого времени – именно такие вот крепыши наибольше всего нынче котировались. Особенно если с усами. На усы я решиться не мог, это было выше моих моральных сил, а вот обаятельную мальчишескую улыбку перед зеркалом натренировал. Чем в последнее время пользовался без зазрения совести.

– Про комсомол ещё не сказал, – вставил Козляткин.

– А что про комсомол говорить? – удивился я, – да, меня назначили комсоргом. Потому что я хорошо выступаю. Это не я просил, а товарищи комсомольцы так проголосовали. Кроме того, у меня скоро день рождения и из комсомола я выбываю по возрасту. Я уже в Партию готовлюсь вообще-то…

– Похвально, – одобрительно кивнул Большаков. – тогда вопросов больше по твоей кандидатуре нет.

– Как это нет⁈ А по поводу женитьбы что? – внезапно ни к селу, ни к городу влезла Изольда Мстиславовна.

Я, наверное, на лице переменился. Потому что она сказала:

– Ты, Муля, на меня не злись. Здесь не враги тебе собрались. Лучше сейчас всё честно обсудить и все преграды убрать, чем потом тебя перед самым выездом не выпустят…

Я понимал, что она права, но всё равно в душе злился. Причём даже не из-за этой женитьбы, а что на такой ерунде я срезался.

– Нет жены? – спросил Большаков.

Я отрицательно покачал головой. А что тут говорить, чего нет – того нет.

– А надо, – сказал Большаков.

Я скривился.

– И что ты всё никак себе жену не выберешь? – опять влезла Изольда Мстиславовна. – У нас столько девчат хороших, на любой вкус. Любая за тебя с радостью пойдёт. Особенно сейчас.

– Стеснительный такой? – хохотнул Большаков.

– А у моей жены племянница… – внезапно выдал, глядя куда-то на потолок, Козляткин, – могу познакомить. Люда такая хорошая девочка…

Я чуть не добавил, что на скрипочке, небось играет и стихи пишет, но в последний миг сдержался.

– В общем, Муля, у тебя есть ровно три недели, чтобы стать женатым мужчиной, – хохотнул Большаков, – иначе поедет Завадский, а ты останешься холостяковать тут и дальше.

– Это уж точно! Вот уж у кого нет проблем с жёнами, – едко прокомментировала из своего угла Изольда Мстиславовна.

В общем, из кабинета я выходил изрядно озадаченный.

А дома было всё также. Ну почти всё также.

Я вышел на кухню покурить. К моему несказанному удивлению, на столе стояла трёхлитровая банка с огромным букетом белых лилий. Сначала я решил, что это цветы подарили синеглазой Нине.

Но потом на кухню вырулил Ярослав (причём вырулил в буквальном смысле слова – он ролики привязал к лыже и на таком импровизированном самокате вырулил. Причём сидел он на лыже, на манер аборигенов в пироге, а отталкивался от пола поленом). И я спросил его:

– Откуда цветы здесь?

– Это Фаина Георгиевна принесла и поставила тут, – буркнул Ярослав и торопливо умчался обратно в коридор. С недавних пор у нас с ним была молчаливая конфронтация.

Я докурил и постучался к соседке.

– Открыто! – послышалось из-за двери.

– Можно? – заглянул в комнату я.

– Заходи, Муля! – разулыбалась Фаина Георгиевна.

Сейчас она была в тёмно-розовом шерстяном платье (цвет – нечто среднее между цветом дождевого червя и цветом бедра испуганной нимфы). В советские времена было принято поношенные вещи донашивать дома. Специальной домашней одежды особо не было, да и средств лишних не было, чтобы покупать её специально у для дома. Но платье Фаины Георгиевны, хоть и было явно неновым, но домашним его можно было назвать с натяжкой. Возможно, из-за чопорных кружевных манжеток, возможно из-за чего другого, но создавалось впечатление, что она только что вернулась из театра.

И причёска. На голове Фаины Георгиевны была причёска! Честно скажу, я так привык её видеть или просто расчёсанной, или вообще в бигудях, что тщательно уложенная укладка меня изрядно удивила и озадачила.

– Смотрю, на кухне появились цветы, – сделал заход я издалека, но не смог её чуточку не поддеть, – что, Фаина Георгиевна, выставили на кухне, чтобы все подумали, что у вас появился поклонник?

Фаина Георгиевна вспыхнула от моих слов и не менее едко выдала:

– Ты знаешь, Муля, раньше у врача мне приходилось каждый раз раздеваться. Даже если это окулист. А теперь достаточно просто язык показать. Даже если это гинеколог. Так что мне вам демонстрировать? – и она сердито отшвырнула вязание.

Я удивился. Никогда бы не подумал, что Злая Фуфа будет сидеть в старом Глашином кресле и вязать, словно какая-то самая простая домашняя тётка.

– Вы что, вяжете, Фаина Георгиевна? – удивился я, рассматривая жёлтое вязанное нечто, что с первой попытки было сложно идентифицировать.

– Это шарфик, – самодовольно усмехнулась Раневская, – а чему ты так удивляешься, Муля?

– Никогда бы не подумал, что вы любите вязать, – покачал головой я. – Всегда считал, что вы такая… такая…

Я замялся, не в силах подобрать слова.

– Возвышенная? – хмыкнула она, – увы, нет, Муля. Жизнь, такая зараза, что поневоле приземлишься и всему научишься. А у меня было такое образование, какое сейчас не дают. Девушек тогда обучали всему – и дом как вести, и танцам, и языкам, и этикету. Я могу музицировать на нескольких инструментах. Писать стишки каллиграфическим почерком. Могу болтать на английском, французском, немецком и так далее. Иногда мне кажется, что, если было бы надо, я и с неграми найду общий язык. Вот только готовлю я скверно, но тут уж ничего не поделаешь. А вот сестра моя, Белла, хорошо готовит.

– Ого, – уважительно протянул я.

– Если надо, я и перевязку умею сделать, и ногу отрезать, – она чуть запнулась, но добавила, – не сама конечно, но ассистировать на операциях могу и в обморок не свалюсь. Нас, Муля, тогда всех готовили к жизни. А жизнь, она такая – сегодня здесь, завтра там… Надеюсь, мы с Изабеллой скоро уже увидимся…

Она надолго замолчала, уставившись в окно. Задумалась.

Я вышел, тихонько прикрыв дверь.

О том, что на неё написали в анонимном доносе Большакову, я ей ничего не рассказал.

Глава 17

Где-то через два дня я столкнулся нос к носу прямо на улице с Мулиным отчимом.

При виде меня, тот просиял:

– Муля! – воскликнул Модест Фёдорович и бросился обниматься, – сто лет тебя не видел, обормота! Как жизнь? Как Дуся? Маму давно видел?

Вопросы сыпались из него, как из рога изобилия. От избытка эмоций очки у него сползли на кончик носа, а галстук сбился на сторону.

– Стоп! Не так быстро, – рассмеялся я, обнимая отчима, – ты сейчас куда? Сильно торопишься? Может, давай зайдём в кафе, полчасика посидим, поболтаем, раз встретиться всё некогда?

– Бегу на межотраслевой научно-технический совет, – Модест Фёдорович взглянул на часы и вдруг махнул рукой, – а, чёрт с ним! Пойдём, посидим где-нибудь.

– А тебя не заругают? – забеспокоился я.

– Да это всё формально же, – поморщился Модест Фёдорович, – там вопросы о финансировании решаются…

– Финансирование – это очень серьёзно, – осторожно сказал я.

– Ой, Муля, ты прямо как маленький! – рассмеялся он, – всё уже давно и без нас решили. А это так, бутафория. Надо, чтобы «свадебные генералы» с научными степенями посидели, раздувая щёки и проголосовали единогласно. Забегу потом, в явочном листе к протоколу распишусь. Ксения Павловна – она там секретарь – мировая девчонка, прикроет. Так что нормально всё.

Болтая, мы зашли в ближайшее кафе, и я поморщился: невзирая на довольно-таки ранний час, весь зал был битком забит людьми – командировочными и гостями столицы. Многие были с детьми – перекусывали. В общем, многолюдно, шумно и запах еды какой-то не особо аппетитный.

Очередь к буфету была тоже довольно большая. Какая-то потная толстая тётка всё никак не могла определиться с выбором супа или борща и истошно понукала своего флегматичного мужа и выводок галдящих детей.

Шум, гам, суета…

– А знаешь, что, – предложил я, – а пошли лучше ко мне. Я же тут недалеко живу. Посидим, нормально поговорим. Заодно и Дусю сам увидишь.

– Давай! – согласился Модест Фёдорович, – свободных столиков я не вижу, а если подсаживаться – не поболтаешь нормально.

Дома Дуся при виде Модеста Фёдоровича так обрадовалась, что аж прослезилась. Бубнова-старшего она искренне любила.

Пока она суетилась и накрывала на стол, мы вышли покурить пока на кухню:

– Как Машенька? – спросил я.

– Растёт в ширь и округляется, – с доброй улыбкой похвастался Мулин отчим, – Сонечка уже толкается изнутри…

– Какая Сонечка? – не понял я.

– Сестра у тебя будет Сонечка, – чуть смутился Модест Фёдорович, – хотя Маша хочет назвать Ириной. А тёща – Валентиной. Но я настойчивый, и будет Сонечка!

– Я тоже хочу в выборе имени поучаствовать! – шутливо возмутился я, – почему моё мнение не учитывается?

– А как ты хочешь назвать? – забеспокоился Модест Фёдорович. – Ты главное смотри, чтобы с отчеством сопоставимо было.

– Я хочу, чтобы мою сестру звали Бубнова Софья Модестовна, – сделал ответственное заявление я, – так прошу Марии и передать!

– Ох и Муля! – счастливо рассмеялся Модест Фёдорович. – Ты весь в покойного Петра Яковлевича! Тот тоже прирождённым дипломатом был.

Я шутливо раскланялся и даже шаркнул ножкой.

– Ты точно решил фамилию менять? – спросил он.

– Пока в процессе обдумывания, – пожал плечами я, – если товарищ Адияков будет настаивать на своей фамилии – то, конечно, поменяю на дедову. Но, надеюсь, он забудет.

– Я тоже на это надеюсь, – серьёзно сказал Модест Фёдорович.

– Более того, думаю, что когда у вас появится Соня, он окончательно успокоится, – усмехнулся я. – Но вот знаешь…

Договорить я не успел – на кухню, цокая когтями по полу, вальяжно выперся Букет. Сегодня он был необычного изумрудно-синего оттенка. Только хвост так и оставался оранжевым.

– Это что у вас такое? – обалдел Модест Фёдорович, рассматривая горделиво развалившегося прямо посреди кухни Букета.

– Знакомься, отец, это – Букет. Пёс Фаины Георгиевны, – официальным голосом представил вредную псину Мулиному отчиму я.

– Нет, я, конечно, знал, что артисты – специфический народ. Но не до такой же степени, – ошалело прокомментировал Модест Фёдорович.

– Это не Фаина Георгиевна, – заступился за Раневскую я и пояснил. – У нас здесь появилось юное дарование, будущий артист. Или художник. Я уже не знаю даже, что из него получится. Может быть даже скульптор. Зовут Ярослав.

– Это он так собаку выкрасил? – удивился Модест Фёдорович.

– Он, – усмехнулся я и позвал, – Ярослав, иди-ка сюда!

Через пару секунд на кухню заглянул хмурый Ярослав.

– Чего? – буркнул он, пряча руки за спиной.

– Что ты уже натворил? – строго спросил я, – покажи руки? Почему прячешь?

Ярослав ещё сильнее спрятал руки.

– Чем ты пса так выкрасил? – заинтересованно рассматривая окраску шерсти Букета, спросил Модест Фёдорович.

– Басму взял, – равнодушным голосом ответил Ярослав, затем посмотрел на меня и торопливо добавил, – У Беллы. Она разрешила.

– И в какой концентрации ты её разводил, что шерсть у него такая зелёная получилась? – спросил Мулин отчим.

– Я хотел, чтобы она более синяя была, а она вот так, – затараторил Ярослав, при этом он забыл спрятать руки, зажестикулировал, и они у него оказались выкрашены всеми цветами радуги, – взял две части басмы и остальное – кипяток.

– Надо было один к одному, – покачал головой Модест Фёдорович, – кроме того, у него шерсть, очевидно, седая была? Эта собака старая и у неё волосяной покров будет терять природный пигмент. Поэтому будет искажение окраски.

– Седым он давно был, но я перед этим его марганцовкой красил, – сделал заявление Ярослав. – Хотел, чтобы он фиолетовым стал, а от марганцовки он коричневый, так я сверху ещё и красителем попробовал.

– Где краситель взял?

– В магазине для фотолюбителей, – пожал плечами Ярослав и пожаловался Модесту Фёдоровичу, – вот красно-фиолетовый цвет никак не получается. Я уже всю голову сломал…

– Хм… можно, в принципе, попробовать взять фенилантраниловую кислоту, – задумчиво пробормотал Модест Фёдорович, – но перед этим шерсть нужно хорошенько подкислить. Иначе толку не будет.

– Уксусом можно, – предложил Ярослав.

– Думаю, уксус не годится, – не согласился Модест Фёдорович, – он в реакцию сразу вступит и цвет может стать светло-голубым. Нет, тут что-то на вроде слабо разведённой лимонной кислоты можно попробовать. Но я не уверен, как она на шерсти собаки себя поведёт, это надо смотреть на практике.

– А где её взять, эту фенилантраниловую кислоту? – глаза Ярослава полыхнули интересом, – в хозтоварах есть?

– Вряд ли, – усмехнулся Модест Фёдорович пояснил. – У меня в лаборатории есть. Но мы реактивы заказываем на специальном химическом заводе по изготовлению реактивов.

– Вот бы мне на этот завод попасть, – глаза Ярослава мечтательно затуманились.

Я смотрел на них и вдруг всё понял!

– Ярослав, – сказал я, – мне кажется, ты не художником будешь, а химиком!

– Но я не знаю химию, – смутился Ярослав и хрипло добавил. – Я же тебе говорил, какие у нас предметы в школе были…

– Отец, – я посмотрел на Модеста Фёдоровича, – и вот что с ним делать?

– Хм… – задумался тот и вдруг просиял, – а знаешь что! Приводи-ка ты его ко мне завтра в лабораторию. Адрес, я надеюсь, ты помнишь. Посмотрим, если он действительно такой энтузиаст, то ему нужно учиться.

– Он же сирота, живёт с Ложкиной и Печкиным в деревне, – пояснил я, – мне его на перевоспитание на пару дней подсунули…

– Прям-таки подсунули, – надулся Ярослав и обиженно отвернулся.

– И химии он не знает от слова совсем, – продолжил я, – как и математики, как и остальных предметов. И что делать – непонятно.

– Я тоже сирота и тоже из деревни, – вздохнул Модест Фёдорович, – и в школу я пошёл в девять лет. Потому что у меня не было сапог, а босиком в школу не пускали.

– Ого… – изумлённо посмотрел на него я, – не знал даже.

– Да что там говорить, – печально махнул рукой Модест Фёдорович, – Санька, брат старший, вырос и его сапоги мне по наследству достались. Я в них в школу и пошёл. А до этого я коров пас…

– И я коров пас! До того, как к бабе Варе и деду Петру попал, – влез Ярослав. – Но шерсть коров плохо красится. Дурные они потому что, бодаются…

– А потом к нам приехал кинооператор, в клуб, – словно сам себе продолжил воспоминания Модест Фёдорович, – и у него с плёнкой неприятность случилась. Порвалась она сильно, уже и не помню, почему. И я подобрал клей, чтобы не разъедало и держало крепко, И помог ему склеить – иначе бы кино не было бы, а люди же пришли, ждали. И он после этого сказал, что мне в город ехать надо, учиться.

Он мечтательно вздохнул, вспоминая детство:

– Хороший человек был, Савва Иванович, он меня не забыл – потом письмо прислал. И там был адрес школы-интерната. С углублённым изучением химии. И ещё два рубля положил. На дорогу. И я в тот же день взял и поехал.

Он опять вздохнул:

– Меня сперва брать не хотели – знаний не было вообще никаких. Я на тот момент полтора года только в школе отучился. Писать и читать еле-еле умел. Но я им письмо Саввы Ивановича показал. И меня взяли с условием. Если бы вы знали, как я учился! Ночей почти не спал: не понимал почти ничего – но зубрил, наизусть целыми параграфами заучивал. Решил – потом пойму. И ведь потом действительно всё понял. Зато через год я был лучшим учеником в классе. А ещё через год у меня только одни пятёрки были. А когда я в университет поступил – меня твой дед на практике сразу заметил. Предложил после окончания идти в аспирантуру к нему…

Он надолго задумался. Молча курил, глядя в окно. Когда окурок догорел и обжёг ему пальцы – Модест Фёдорович очнулся. Беззвучно чертыхнувшись, он затушил остатки сигареты, и сказал:

– Вот что, Ярослав, собирайся. Я сейчас с Мулей договорю, мы все чай попьём, и ты тоже, а потом пойдём ко мне. А завтра с тобой сходим в мой Институт, я тебе лабораторию покажу и как у нас всё устроено. А потом мы тебя в тот же интернат отдадим. Ты не думай, это не детдом какой-то, это очень хорошее специализированное учреждение для одарённых детей. Тебе понравится там учиться. Я уже вижу, что парнишка ты смышлёный, толк из тебя будет. Более того, что-то мне подсказывает, что ты пойдёшь в науку. Глаза у тебя горят. Муля вон не захотел, лодырь, так будем из тебя учёного-химика мастерить.

– С-спасибо! – тихо сказал Ярослав и быстро отвернулся, шмыгнув носом и утирая рукавом глаза.

А сине-зелёный Букет сердито и недовольно гавкнул.

Когда Модест Фёдорович и Ярослав ушли, я сидел за столом и читал книгу. На этот раз мне в библиотеке попался томик Жюля Верна «Дети капитана Гранта». За романами Дюма, Гюго, Конаном Дойлем, Жюль Верном охотились все читатели. В библиотеке даже была специальная такая тетрадка, куда всех желающих записывали в очередь на такие «ценные» с читательской точки зрения книги.

И вот моя очередь дошла. А вот на томик Майн Рида «Всадник без головы» я был записан под номером сто пятьдесят девять. То есть в лучшем случае, эта книга попадётся мне в руки через полгода.

Дуся как раз вышла вынести мусор, как в дверь постучались.

– Открыто! – сказал я со вздохом., понимая, что это опять кто-то из соседей пришёл поговорить по душам и это надолго. А я остановился на самом интересном месте.

В комнату заглянула Муза:

– Муля, здравствуй! – торопливо сказала она и нервно осмотрела комнату, – а где Дуся?

– Пошла выносить мусор, – ответил я. – Заходи, подожди её. Она скоро вернётся.

– Я к тебе, – сказала Муза и на её лице появилась какая-то смущённая улыбка.

– Садись, – предложил я, – чай будешь?

– Нет, Муля, спасибо, – покачала она головой, к столу не присела, но вытащила из кармана знакомый свёрток и положила его на стол, – это твои деньги.

– Откуда ты это взяла? – изумился я.

– Мне нужно было шпатель, – смущённо пояснила она, – а у Герасима, я помню, был. И я знаю, где он у него лежит. Герасим же инструменты не увёз. И вот я пошла в чуланчик и случайно нашла свёрток. Решила, что если нашла я, то найдёт ещё кто-то другой. А поняла, что это твоё – там листочки с текстом были. Почерк твой.

– Понятно, – выдохнул я.

– Забирай, – сказала Муза и добавила, – и не разбрасывай больше там, где его могут найти другие люди.

– Спасибо, Муза! – крикнул я ей уже в спину.

Хлопнула дверь, и я покачал головой: надо же! А ведь я думал на Ярослава.

Уже перед сном я снова вышел на кухню. Дуся мыла посуду в раковине.

На столе опять стояла банка с лилиями, но на этот раз с тигрово-апельсиновыми. Это явно были другие цветы, а не Ярослав перекрасил.

– Это называется «седина в бороду», – пожаловался я Дусе, рассматривая флористическую композицию, – Фаина Георгиевна явно решила продемонстрировать, что ей дарят цветы и выставила весь букет на кухне, чтобы все увидели и прониклись. И главное – не хочет признаваться, что это так!

– Ой, Муля, иногда ты такой же дубоголовый, как и все остальные мужики! – со смехом парировала Дуся, ловко перетирая вымытые тарелки кухонным полотенцем.

Уязвлённый (ведь могла бы и поддержать), я возмутился:

– Когда дело касается Фаины Георгиевны, ты всегда предвзята. И ты, и Белла, и Муза – вы всегда её защищаете!

– А ты своей башкой даже не подумал, что все лилии очень сильно пахнут, – проворчала Дуся, – а комната у Глаши маленькая. И если бы она оставляла их в комнате – до утра могла бы и не проснуться. Это же в се знают, Муля!

Я озадаченно умолк – стало неудобно, что подозревал невинного человека.

– Хотя кто ей постоянно дарить такие букеты – мне уже и самой любопытно, – покачала головой Дуся.

Я задумался. Действительно.

Сегодня прямо с утра у нас было первое собрание. В малом актовом зале собрались все те, кто поедет в Югославию, из наших. Кроме Фаины Георгиевны, Рины Зелёной, Миши Пуговкина, меня и Вани Матвеева (звукооператор, его Эйзенштейн рекомендовал, и я не нашёл причины не прислушаться к мнению профессионала), так вот, кроме нас пятерых, в зале находились ещё человек десять вообще непонятно, что за людей.