Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 102 (всего у книги 350 страниц)

– Серый Орден стал моим шедевром. Отчаянные добровольцы, стремившиеся защитить собственный дом, с вашей стороны, и соблазнительное соглашение с моей. Условия я продумал заранее: силы и противовесы складывались таким образом, чтобы вы не стали непобедимы – небольшой закрытой кастой, правящей другими; чтобы вы погибали и приходили с новыми подписями; чтобы ростки с ваших тел раскинулись обильно и обильно, Гаад указал на свиток, едва видневшийся за горизонтом. – Честный обмен. Каждый получает свое.

Характернику хотелось ненавидеть Гаада, но пронизанное волшебной нитью сердце отзывалось пустотой.

– Все равно... Не понимаю. Зачем?

Палец указал под ноги Северина.

– В сердцах, которые вы режете по собственному желанию, таится незримое семя. Питается, растет, закаляется волчьей тропой. Когда сердце умирает, из него проклевывается росток новой жизни, который вы называете характерными дубами. Понимаешь теперь, почему сделка необратима?

Гаад поднял один из желудей, осмотрел, бережно бросил в глубокую расщелину.

– Из ваших тел, завещанных Потусторонним миром, они растут здесь – мои дубравы. Наше будущее, – его голос громче, и черные листья затряслись. – Годами, десятилетиями, веками они медленно охватывают мои угодья, крепнут, рассыпаются новыми зернами, сплетаются в слоях мертвой земли сетями безграничных корней, где их никто не потревожит, лелеят всю пролитую когда кровь... Ждут своего времени – времени возрождения! Этот небольшой клочок станет первым островом жизни.

Он погладил кору величественного дуба, восставшего из тела первого характерника.

– Орден выполнил свое истинное предназначение.

То есть... Они присягали, жили, дрались, умирали с верой в проданную душу... А на самом деле становились живым гумусом для деревьев другого мира?

– Не пойму, как кровь пробудит мертвую землю.

– Ты и не должен.

Вот тебе воспетая легендами волчья тропа. Вот тебе правда!

– Зачем тогда дубы растут в мире?

– Те бледные тени – одна из моих ошибок. Я не ожидал, что деревья будут иметь двойников. Не учел некоторых связей между мирами... Впрочем, в таких колоссальных делах невозможно все предвидеть.

Характерник посмотрел на свою грудь. Нить, тянувшаяся отсюда, пульсировала в такт его сердцебиению.

– Не помню, как в мое сердце что-то вкладывали.

– Некоторые вещи я приказываю вам забывать.

В ушах скрежетнуло, и перед глазами стали одинаковые карты с рисунками волчьих черепов. Капля крови растекается белым фоном, рисует красный мостик. Воспоминание вынырнуло, будто камень из сапога, который терзал так долго, что стал давно привычным.

– Например, моя маленькая игра, – на мгновение в руке Гаада промелькнуло бревно. – Ты был среди тех, кто рискнул, за что и получил силу свободно путешествовать между мирами... Хотя не смог сохранить ее, потому что не имел достаточно клепок, чтобы не сердить Владычицу.

Слишком много для одного разговора. Многовато, чтобы осознать все сразу. Тем более, когда багровые глаза смотрят так насмешливо!

– А Зверь?

– Суть, что лепетает в твоей голове? – Гаад улыбнулся. – Еще один непредвиденный вывих условия, по которому нельзя задолго находиться на месте. Я не предвидел, что вместе с природой волка это может расщепить ваши личности. Люди – такие хрупкие создания...

Багровые глаза Гаада. Багровые глаза отца.

– А тот неугомонный истукан, который по верности Мамаю ставил свои несуразные опыты, лишь усугублял трещины и присылал разбитые сознания несчастных в путешествие без возврата.

Северин собрался с мыслями на новый вопрос, но Гаад махнул руками.

– Время болтовни закончилось.

Они вернулись к пропасти. Гаад разинул отвратительно увеличившуюся пасть и свиток, свернувшись, нырнул ему в глотку. Призрачные нити растаяли. Вокруг снова царили сумерки, покрытые тусклым сиянием неподвижного светила.

– К делу, – Гаад повернул черты лица к привычной форме. – Мой замысел готов к воплощению, и поэтому я должен умереть. Ты же за этим пришел, Северин Чернововка?

Ошарашенный, характерник кивнул.

– Моя плоть утончилась, поскольку множество метаморфоз и сделок окончательно истощили ее. Поэтому мне нужен кувшин – смертное тело, которое можно убить.

– Которое умрет вместе с тобой.

– Конечно. Это должен быть кто-нибудь из подписантов.

– Конечно, – сказал Северин.

Теперь ясно, почему он все рассказал.

– Есть дополнительное условие, – Гаад скривился. – Поскольку мои нити должны остаться непотревоженными... Необходима чья-то эссенция. Так сказать, новое сердце. Слово описывает человеческую природу и не имеет отношения к нашему настоящему строению, однако...

– Ни при каких обстоятельствах нельзя признать ни крошки сходства между потусторонним величием и ничтожными человечками, – фыркнул Северин. – Так сердце, бывает, не драгоценным камнем кажется? Не дарит бессмертие?

– Ты уже касался подобного, – кивнул Гаад. – Чтобы пробудить дубравы, мне нужно могущество того, кого вы зовете лешим. Оно не дарит бессмертие. Разные сущности – разные силы.

– Почему не возьмешь сердце сам?

– Я не прихожу в ваш мир, поскольку прикован к своим угодьям.

Неужели кто способен приковать самого Гаада?

– Знаю одного лешего, который предсказал, будто в следующей встрече кто-то из нас погибнет, – сказал Чернововк после коротких раздумий. – Предыдущее его пророчество сбылось.

– Их линия всегда была сильна в предвидениях.

– Так вы знакомы?

– Я знал его предков. Мы разделены на... Кланы? Дома? Трудно подобрать созвучное слово из вашего языка. Нам известны родственные отношения, но они не весят так много, как в мире людей. Наш род определяет, кем мы являемся и кем можем быть; впрочем, это не делает нас неровными... Но я вижу непонимание в твоих глазах и дальше не буду продолжать. Существам, уничтожающим себе подобных за отличие цвета кожи, не понять таких вещей.

– Хватит уже клиньев!

– Тебя чуть не убили за подписание моего соглашения. Не стоит обижаться на правду.

– Ты презираешь людей, но доишь нашу кровь, как молоко из коров.

– И никогда не скрывал этого, – Гаад высох. – Безусловно, ваш вид имеет несколько добродетелей, но они не видны за лесом недостатков.

– Хватит разглагольствовать, – Северину надоело слушать обиды. – Значит, тебе нужно сердце лешего и живой характерник.

– Доброволец. Я не завладею телом без согласия владельца, – Гаад подмигнул. – Это не запихнуть кому-то камни в глотку.

– Итак, весь успех величайшего замысла теперь зависит от тупых созданий? – поинтересовался Чернововк с улыбкой. – Тебе очень повезло, что борзые не добыли меня.

– Почему ты считаешь себя особенным? Из-за поцелуя мавки? – Гаад нахмурился. – Не пришел бы – призову другого.

– А если никто не отзовется?

– Тогда мой план не сбудется и этот мир окончательно погибнет, – пожал плечами Гаад. – А ваш мир станет нашим!

Что?

– Обойдем этот пустяк, потому что мне не нужна паника, – Гаад щелкнул пальцами.

Северин почувствовал, будто только забыл что-то очень важное.

– Слушай внимательно: ритуал должен состояться в тот день, который называется у вас зимним солнцестоянием... Чего ты хохочешь?

– Это мой день рождения.

*** 

Или заклятие рассеялось со смертью Савки? Или в одиночестве его воля сломалась, словно былина над обрывом?

Малыш поехал к матери. Щезник поехал к дочери. А он остался один на один с миром, где ему не осталось ни назначения, ни близких.

Разве водка, надежная и безотказная, всегда готова сложить кумпанию, выслушать и утешить, сшить скучные дни нитью вожделенного забвения. Он нырнул к знакомому чорторию, плыл в белых глубинах среди корней калгана и россыпей тмина, вокруг кружили красные перцы с кочерыжками кукурузы, медленно тонули обломки бутылок и кувшинов, а он утопал вместе с ними, растворялся в мути.

Игнат хрипло закашлялся, стукнул по грудине кулаком, сплюнул, крякнул. Спать в мокрой фосе было скверной идеей: вымазанная в овраге одежда не высыхала, а опрометчиво оставленные открытыми саквы нахлебались дождя, так что пришлось ехать во влажности – Упырь-то завез в задупье без хижины, а возиться с мокрыми ветвями для веток для мокрых ветвей. Не сахарный, не растает.

Тем более что сивуха согревает не хуже. Он приклялся к бутылке, но проглотил капли.

– Курва мать!

Схватил другую – пустая. И фляжка опустошена. Последние серебряные шары променял на этот первак!

Возмущенный недостатком, сероманец поднялся на ноги, несколько секунд удерживал равновесие, а потом поплелся к припасам. Вывернул сумки вверх дном, заглянул в каждую с головой, однако питья не нашел. Попытался копнуть Упыря, – кто-то должен был быть виноват, – но промахнулся и зарылся рожей в землю.

Протер глаза, сосредоточился на дереве перед собой... Не может быть!

Дуб. Характерный дуб!

Волнистым шагом Игнат достиг заветного дерева. Пьяным везет! Он достал нож, сразу уронил, дернулся, наклонился, упал следом. Надо обозначить это место в атласе... Если бы он не потерял его когда-нибудь...

Бойко разрезал пучку большого пальца, стал на колени, приставил порез к коре.

– Катр! Искро! То есть... Искры от Энея! Что сегодня за день? То есть вечер... И какой месяц? Сентябрь? Октябрь? Насрат. Искры от Энея. Сестренка! Хватит уже прятаться. Мы все глаза выплакали. Возвращайся! Щезника ты, может, и обманешь, но не меня. Эти борзые разве что сапоги твои могли облизать. Таким нелепым вылупкам не дано тебя убить! Мы их всех вырезали, так что будь спокоен. Отрубили тупые макитры одну за другой, они катились по земле, как кочаны гнилой капусты, пока тела обсыпались напоследок. А подлец Шварца всадили на кол, где он и сдох в страшных муках. Жаль, что ты упустила! Да я понимаю: устала. Больше года с младенцем на руках, без помощи, в вечном бегстве... Каждый захотел бы отдохнуть после такого. Но ты возвращайся, ладно? Нам без тебя грустно. Дочке грустно, Щезник... И мне тоже!

Мгновение он собирался с мыслями.

– Всякая жизнь боялась тебя, а сначала даже ненавидел, потому что ревновал к отцу... Почему не ценил дороже всего? Почему Уля и Остап должны были навсегда уехать, чтобы я осознал потерю? Почему ты должна исчезнуть, чтобы я понял, насколько родной ты мне была? Твой младший брат – тот еще болван, правду ты говорила... Эй! Слышишь, Катр? Я – олух! Можешь так ко мне обращаться. Только возвращайся. Пусть Мамай... О, о Мамае, к слову, мы многое узнали! Он читать не умел, представляешь? И не хотел, чтобы характерщики набирали новых джур... Я бы с ним выпил. Но рассказывать все в письме не буду, потому что тогда точно не вернешься.

В новом приступе кашля Игнат поднял глаза на темную колонну ствола. Капля крови осталась незаметным маленьким пятнышком на коре. Не было красных искр и кровавых букв, не было строк его послания.

Другой рукой он достиг земли. Нащупал и поднял несколько желудей. Присмотрелся к опавшей листве – они не были ни кроваво-черными, ни бело-пепельными. Обычные дубовые листья желтоватых и коричневых оттенков.

Бойко подул на порез, оперся спиной о ствол. Поднял лицо к облачному небу и закрыл глаза, чувствуя, как земля кружится вокруг в пьяной карусели.

– Ничего, – прошептал.

Внутренности содрогались рвотными порывами. От выпитого или от самого себя?

Он проснулся в полдень с привычным похмельем. Глянул по разбросанным снова пропитанным влагой вещам, поискал съедобного, нашел кусок черствого хлеба. Запил водой, кое-как сложил вещи.

Упырь смотрел неодобрительно, дергал ноздрями, фыркал и постоянно отворачивался: не любил перегара.

– Везы к людям, – приказал Игнат.

Он достал варгана, и, как делал каждый день, забренчал – когда не было водки, убивать время помогала музыка. Волнистый звон варгана заполнял полые осенние пейзажи, звучал в холодном воздухе, распространялся по серому своду небес... И успокаивал.

Через несколько часов лошадь вынесла на дорогу – как назло, безлюдную. Указателей не было. Упырь чавкал копытами в раскисшей грязи, а Игнат собирал монеты, которые чудом остались среди пожитков, пока дорога не вывела в гостеприимный двор «Pid двумя strilamy». В подтверждение названия на почетном месте в зале висели две древние скрещенные стрелы.

– Им уже сто лет, – надменно сообщил трактирщик, – Стрелы, благодаря которым мой прадед построил этот заезд. Прошу садиться!

Бойко бросил саквы под лавку. В зале был только один посетитель, который драл в углу пиво, и все внимание хозяина принадлежало характернику.

– Горячего супа хотите?

– И комнату тоже. Если этого достаточно.

Он высыпал на шинквас пригоршню накопившихся трасс. Хозяин смел их на ладонь, пересчитал, вздохнул.

– Раньше бы не хватило, – и монеты исчезли в кармане. – Но теперь хватит. Я сейчас заработком не брезгую.

Игнат отблагодарил притворным любопытством.

– Что за история с этими стрелами?

– Видите вон ту, темную, с ржавым наконечником? – Наверное, этот рассказ рассказывали каждому гостю. – Мой прадед застрелил кабана, чуть не разорвавшего дочь шляхтича на охоте. Точно в сердце попал хряке! Безгранично благодарный шляхтич приказал прадеду пустить вторую стрелу, чтобы земля, куда она упадет, стала подарком за спасенную девушку...

Шинкарь налил полную миску, отрезал свежую буханку, поставил угощение перед гостем. Пахло вкусно.

– Где мы сейчас?

– Простите?

– Что это за дорога? – Игнат заработал ложкой, тщательно обходя усы, которые вечно пытались попасть в рот.

– На пути из Гайсина в Немирово. Продолжение следует Винница. Заблудились?

– Немного, – характерник неопределенно покрутил ложкой. – Так что случилось с прадедом? Стрела попала в лягушку, которая превратилась в княжну?

– Куда там! Обменял полученный участок на придорожный, построил этот двор и назвал в честь двух стрел, изменивших его жизнь.

– Обычно шляхтичи харкают простолюдинам на спины, а не осыпают землями.

– Это был истинный благородный господин. Большая редкость!

– Как целомудренная шлендра?

Трактор весело рассмеялся и указал на его сабли.

– Вы не военный?

– А что?

– Отец мой завел традицию – первую воинам наливать бесплатно.

– Если Серый Орден до сих пор считается, то наливай.

Трактор удивленно уставился. Взглянул на Бойко, словно впервые.

– К гетману Яровому между этими стрелами покоился образ Мамая, – прошептал, словно человек в углу мог подслушать. – Пришлось снять, когда борзые угрожали все сжечь.

– Хорти теперь грызут землю, – отмахнулся Игнат.

Трактор забрал миску, и подал полную рюмку, которую характерник одолел одним глотком.

– Добрый самогон.

– Дедовский рецепт! Вкусно?

– Денег нет, так бы я еще выпил.

К шинквасу подошел другой гость – долговязый юноша. Одежда была недешевая и чистая, на поясе покоился палаш в сверкающих ножнах. Какой-то наглый паныч, заключил Игнат.

– Первую выпил на дурака?

Щеки усеяны угрями, зубы непрестанно покусывают верхнюю губу, взгляд скачет туда-сюда. Чем-то он напоминал Игнату памятного Бориса-Мармуляда.

– С каких войск ты? Полк вонючего одобряющего?

Характерник смерил юношу равнодушным взглядом.

– Что ты уставился, говна? Когда последний раз мылся?

В старые времена, подумал Бойко, он бы зубы выплевывал.

– Драка ищешь, парень?

– Пасть у тебя сральником пахнет, – жевжик хрустнул шеей, словно разминался. – Может, ищу.

– Иди под мамину юбку поищи, – отмахнулся Игнат. – Там обычно не протолкнешься.

Молодой человек выхватил стилет.

– Анируш! – трактирщик достал массивную палку, покрытую гвоздями. – Если нужно морды чистить, то киньте за ограждение, уважаемые! А здесь соблюдайте порядок.

Характерник вздохнул, глядя на пустую рюмку. Жевжик плюнул на шинквас, смерил сероманца свирепым взглядом и вышел, громко хлопнув дверью. Трактор невозмутимо вытер мокроту тряпкой.

– Сколько пива этот щенок выжлукнул, когда лезет к незнакомцу с двумя саблями? – поинтересовался Игнат.

– Это гнилая душа, пан! Подрезал какого-нибудь вельможу в Виннице, а его брат, сердюк высокого чина, сейчас все улаживает. Гивнюк здесь будто скрывается, а действительно постоянно ищет крови. Щедро платит, сволочь, а мне сейчас каждая монета весит... С тех пор, как столицу в Киев передвинули, посетителей не хватает, – оправдывался хозяин. – Вот и приходится потакать.

– Он моего коня не искалечит? – встревожился Бойко.

– Кони ему неинтересны, – успокоил трактирщик. – Будет ждать, когда вы пойдете к ветру. Сразу в печень ударит... Уже было такое, едва спасли беднягу.

– Оружие серебряное?

– Он богат, но не настолько.

– Сейчас вернусь.

И в самом деле: только Эней вышел во двор, в сторону клюнул стилет. Раз, второй, третий... Умело и быстро – так же били головорезы Шевалье.

Он схватил жевжика за запястье, сжал до хруста.

– Подлец! Любимую рубашку поштыкал.

Стилет молниеносно сменил владельца и уперся острым жалом под юношеский борлак. От такого течения лицо жевжика поблекло, а в воздухе растеклась резкая вонь стула.

– Акарс! – крикнул неудачник убийцы. – Акарс!

– А?

– Акарс! – промолвил тот, чуть не плача. – Проклятие против нечистого!

– Это слово «срака» наоборот, болван. Давай кошелек, пока я тебе руку не сломал.

Весомый кошелек перекочевал к Игнату. Тот нажал стилетом:

– Если через минуту тебя здесь не станет, отрублю руки и ноги. Будешь ползать червем и прутком себе подмахивать. Понял?

Освобожденный жевжик бросился в конюшню. На бегу из штанины вываливалось дерьмо, от чего Игнат покачал головой и вернулся к шинквасу.

– Продолжим, – характерник раскрыл кошелек, присвистнул и отсчитал два таляра. – Самогону мне, сударь! Но закусок побольше.

– Вы лишили меня единственного устойчивого источника прибыли, – пробормотал печально трактирщик.

– И злой славы для прадедовского заведения.

Водка не задает трудных вопросов: она их подавляет, чтобы потом затуманить размышлениями о смысле жизни и собственном предназначении. Поэтому нужно пить дальше, чтобы и они исчезли, а настала желанная пустота.

Игнат был уверен, что на следующее утро за ним приедут, но ничего не случилось – что было странно из-за количества золотых в кисете. Стилет также был из недешевых: по одной грани тянулась тонкая надпись, и слабовавший в языках сероманец постановил, что это итальянский.

Наверное, в дороге догонят, решил Бойко. По возможности, такие дела всегда делаются без лишних свидетелей. Конные сердюки накажут наглого грабителя, осмелившегося напасть на младшего брата одного из синежупанников, но скрылся с места преступления. Времена сейчас темные, а за мертвого мародера только вознаградят...

Сердюки так и не явились. Набитый деньгами кошелек приятно грел карман, в саквах уютно булькали новые запасы самогона. Довольный неожиданным богатством и несколько разочарованный отсутствием приключений, характерник прибыл в Винницу.

Недаром плакали воском тысячи свечей в храмах, зря верующие молились: на берега Южного Буга вернулся покой. Исчезли бесчисленные министерства, посольства, экипажи, вельможи и журналисты. На улицах снова стало тихо и чисто. Только владельцы гостеприимных домов, гостиниц, ресторанов и кабаков скучали по прибылям, которые за несколько месяцев равнялись многолетней выручке, и неохотно стирали ценники на меловых досках. Заборы покрывали новые плакаты войска Сечевого, а воздух вонял выбросами заводов, непрерывно работавших на победу.

Эней давно не бывал в людном городе, поэтому спешил и шагал, оглядываясь вокруг. Упырь неотступно тряс следом. Прохожие бросали на характерника осторожные взгляды, прятали глаза, ускоряли шаг, пытались обойти по широкому кругу или переходили на другую сторону улицы. Он к такому отношению привык, и внимания не обращал... Тут ему случился бездомный.

Грязная ветошь. Черные ногти. Длинные волосы обхватили голову нечесаным колтуном, между неряшливыми усами и косматой бородой проглядывали растрескавшиеся губы. Из лохматого писка над обветренными щеками сверкали глаза – впалые, красные, подчеркнутые набухшими мешками. Типичный пропой, который сотни в каждом большом городе... За спиной халомидника он разглядел рукоять двух сабель.

Зеркало стояло в витрине то салона, то ателье. Игнат окляк, словно впервые увидел свое изображение: немытый бездомный пропой!

Ныряет в бутылку. Дерется с малолетними дристачами. Радуется награбленным монетам. Ночует в канатах. В каком-то он замерзнет до смерти... И никто не похоронит безымянного босяка.

Без цели. Бессмысленно. Перекати-полем по жизни, пока не сдохнет на пьяную голову.

Даже в мокрице должно быть самоуважение.

Полный отвращения к себе, Бойко подавил желание выстрелить в зеркало и решительным шагом направился к ближайшему заезду, где заказал корыта и поправь все вещи. Заказал вторые корыта, потому что вода у первых превратилась в грязь вымылся сам, поел и лег отдохнуть до следующего утра.

Парикмахер с длинными, закрученными вверх усами поклонился и пригласил к креслу. Игнат сбросил перевязь с саблями.

– Работы немало, – цирюльник укрыл его по шею мягкой простыней. – Как хотите стричься?

– Как здесь побрите, – характерник передал старый дагеротип. – Сделайте селедку и усы, остальные – чертовски.

Парикмахер кивнул и принялся сбивать мыльную пену.

– Хорошая фотография! Лихой вид вы имели в юности.

– Это не я.

– В самом деле? Очень схожи.

– Не знаю этого парня. У него есть будущее. Он хочет жить, – характерник посмотрел на фотографию, а потом спрятал ее в карман. – А у меня будущего нет. Я готов умереть здесь и сейчас.

– Только не под моим лезвием, – улыбнулся цирюльник, но глаза его не смеялись. – Прошу откинуть голову. Я начну с прически, а потом перейду к лицу.

Далее Игнат не проронил ни слова (преимущественно из-за горячего полотенца, лежавшего у него на писке). Парикмахер работал быстро и ловко, сначала ножницами, затем бритвой, одновременно развлекал посетителя баснями о Виннице-столице. Ни разу не порезал.

Напоследок набил Гната острым духом и повернул к зеркалу, а сам принялся мыть руки.

– Прошу!

На него смотрел парень из фотографии – избитый годами, с потухшими глазами... Но тот же Игнат Бойко. Не зловонный безымянный бездомный.

– Я намазал ваши усы лаком, которым пользуюсь сам, – цирюльник провел себя по усам. – Хорошо держит форму!

– Сколько я виноват? – Игнат встал, не отрывая взгляда от зеркала.

Когда он выглядел в последний раз?

– Ни гроша.

Удивление заставило перевести глаза от собственного отражения к парикмахеру.

– У меня двоюродный брат, светлая душа, у казначейских был, – объяснил тот. – Погиб в Буде, земля ему пухом.

Перекрестился. Бойко решил не говорить, что всех убитых в Волчьем городе сероманцев сожгли.

– Радуюсь, что кто-то из Серого Ордена уцелел, поэтому жалованья с вас не возьму.

– Но я хочу заплатить.

– Я хорошо заработал, когда здесь была столица. Не оскудею, – цирюльник подмигнул. – Впрочем, могу подсказать, где ваши деньги примут с большой радостью.

Дорога привела в тот же салон с зеркалом в витрине.

– Все крутится по кругу, – пробормотал Игнат.

Кислое лицо продавца исчезло, когда он увидел характерного кошелька.

– Обновить гардероб, разумеется! Может, господин желает сшить костюм на заказ?

Кунтуш из черного бархата. Вышитый золотой нитью Мамай на сердце извне. И год, 1845, – на сердце с внутренней стороны.

– Господин желает, – Игнат чуть не расхохотался, когда произнес такое вслух, – господин желает готовой одежды.

В голове родился замысел.

Он приобрел плащ и пару костюмов для охоты – похожие на наряд сумасшедшего магната, охотившегося на них десять лет назад, и сразу переоделся. Запретил усердному продавцу выбрасывать старые одежды и положил их вместе с обновами.

Расплатившись без торга, пошел к оружейнику.

– Какие замечательные сабли, пан!

Да, прекрасные! За ними Игнат ухаживал гораздо лучше, чем за самим собой.

– Почему решили продать, если не секрет?

Это был подарок отца...

– Если передумаете – верну за ту же цену.

Это были просто острые куски закаленной стали.

При Бойко оставался револьвер (второй забрал Ярема) и стилет жевжика. Ха! Если бы тот болван прямо сейчас столкнулся с ним вплотную, то не узнал бы.

Характерник вернулся в комнату, покорписался в саквах, перевел самое важное в новый чемоданчик. Пошел в конюшню.

– Прощай, старый друг, – погладил Упира по холке. – Мы с тобой побывали в адских жорах... И ты всегда меня выносил оттуда. Отдохни теперь, да?

Упырь бил землю копытом. Уходить от него было труднее, чем отдать близнец в чужие руки.

– Один билет в Лиссабон? Без обратной? – переспросила кассирша. – Есть только каюта первого класса, другие раскуплены.

– Беру.

Спешно построенный после начала войны воздушный порт расположился в западной части города. Далее, у железной дороги, болтали грузовые доки; ближе стояли пассажирские. Созерцание стройных башен с медленными неповоротливыми цеппелинами вселяло душевное спокойствие. Тот, что около пяти, – его...

Игнат сел за свободный столик в кафе под открытым небом, выложил перед собой билет, проверил: да, все правильно. Пятая башня. До вылета часа два. Повезло, что рейс, который проходит раз в десять дней, произошел именно сегодня.

– Что хотите? – спросил Кельнер, поклонившись.

– Кофе.

Наконец, зачем ему оставаться?

Месть кончилась. Ордена больше нет – и не будет. То, что слепит старший Яровой... Нет. Даже если гетман лично пообещает ему кольцо есаулы.

Варган погиб. Савка погиб.

Катя погибла...

У малыша любимая. У щезника есть дочь. А он, брат Эней? У него нет никого. Никого и ничего!

Снова шляпать между скрытым поселком и имением Яровых? Заливаться по вечерам водкой? Смотрить, как годы бессодержательно текут мимо?

Нет. Этот билет – не побег. Это обретение того, что дарит смысл. Это нож, пробивающий сердце, чтобы открыть новую тропу.

Друзья поймут. На то они и друзья! Филипп одобрил бы такое решение... Если откровенно, исчезновение Енея ничего не изменит. Не такой умный, как Варган, или странный, как Павлин... Какая из него польза? Он только ругался, пил и махал саблями. Простой парень с черным солнцем на груди. Небольшая потеря.

Кельнер принес дымящуюся чашечку, и Игнат кивнул, стараясь не выдать разочарования ее крошечными размерами. Теперь он играл новую роль, странную и необычную – в дорогом костюме, с напомаженными усами и выбритой селедкой, Игнат выглядел благородно и импозантно, и на него поглядывали с любопытством... Особенно женщины. Он забыл, как они могут смотреть! В новой роли Бойко чувствовал себя причудливо, но приятно.

Итак, воздушное путешествие от востока Европы до самого ее заката. Затем водой из Лиссабона в Новый свет. А там – на поиски семьи.

Ульяна. Как ей ведется? Здоровая? Где поселилась? Или к ней хорошо относятся?

Остап. Насколько вырос? Освоил ли новый язык? Где учится? Нашел ли себе друзей?

Семья. Его самые близкие люди! Неужели после всего пережитого он наконец отправляется в семью?

Игнат одним глотком выпил горький напиток. Ох и мерзость! Горечь сразу отравила его мысли, осела на языке гущей, похожей на черный песок Потустороннего мира. Покатилась к желудку унынием.

А что, если они не обрадуются? Живут себе счастливо вдвоем... Как они жили здесь, пока он, безголовый болван, бродил где-то!

А что, если Ульяна нашла другого? К такой красавице все под ноги ложатся – хоть в Канаде, хоть в Африке... Молодая. Одинокая. Зачем ей отказывать себе в счастье?

Хватит радоваться уморительным мечтам. Они живут новой жизнью на новой земле. Они не ждут возвращения старого обломка.

Зачем портить их согласие?

Проклятие не сбросить. Судьбу не изменить.

Таскать Ульяну с Остапом за собой? Вежаться одиночеством и хоть как-то жить с семьей на одном месте? Снова пойти на службу в местный Шевалье или охотиться на мерзких жевжиков, чтобы зарабатывать на жизнь? Щезник может придумывать что угодно, но он, Игнат, был у Гаада, и знает наверняка – никому не расторгнуть проклятое соглашение...

Если ты действительно любишь их, то не обременишь своим возвращением. Они заслужили лучшее.

– Это не ваш цеппелин, сударь? – Кельнер кивнул на билет. – "Улисс", в Лиссабон.

Игнат посмотрел в небо, где освобожденный от швартовых аэростат медленно, словно небесный кит, отплывал на запад.

– Нет.

Характерник встал, бросил на стол пару монет и двинулся прочь.

*** 

– Что ты здесь забыл, чужой?

Угрюмый мужчина, предводитель двадцати завалившихся в корчму стрелков сбросил шапку и бесцеремонно уселся напротив. На черной шубе таяли белые крошки.

– Эй! – незнакомец махнул рукой. – Ты меня понимаешь?

Ярема не спеша свернул книгу.

– Понимаю, – ответил, не выражая разочарования.

Когда скрипнула дверь, он надеялся увидеть другого человека.

– Украинец, – удивился мужчина.

Его товарищи сбрасывали верхнюю одежду, припорошенную снежной крупой, грели руки у большой трубы, рассаживались за длинные столы и постоянно смотрели на предводителя, готовые за первым знаком прийти на помощь.

– Наемник.

Он умел играть эту роль совершенно.

– Интересно, – мужчина почесал натертую колючим шарфом шею. – Что не воюешь дома против Орды, наемнику?

– Надоело.

Яровой заметил его внутреннюю борьбу: мужчина был уверен в силах отряда, но опытный наемник не помешал бы...

– Трудно в бою без глаза?

– Даю совет, – шляхтич поправил перевязь, к которой привык настолько, что постоянно забывал о ее существовании.

– Что ты забыл в глухом горном селении?

Мужчина делал вид тертого жизнью воина, однако напоминал маленького ребенка, который боится огня, и все равно тянется к нему.

– Отдыхаю после перехода, – Ярема почти не лгал.

– Не подумал, что здесь посреди осени снег может выпасть.

– Ха! Люди равнин не петляют в горах. Через месяц здесь никто не пройдет! До апреля заметите по голове, – мужчина посмотрел на оружие на поясе Ярема. – Ты, револьвер! Ищешь работу?

– Где война, там и работа найдется, – он допил яблочное вино, которое подавали ему горячим со специями и медом – пить его иначе было невозможно.

– Нет здесь никакой войны, – ответил бородач. – Есть Османская империя. И есть стайка ярых дураков, которые до сих пор барахтаются против нее.

– Значит, мои услуги не помешают.

Незнакомец просверлил Ярового новым взглядом, потом скинул варежки, крикнул хозяйке:

– Вина! – и вернулся к характернику. – Меня зовут Нику.

– Богдан, – сказал шляхтич.

Рукопожатие было длительным, словно из-за прикосновения Нику пытался почувствовать истинные намерения собеседника. На стол поставили откупоренную бутылку из толстого стекла и два потемневших от времени деревянных бокала.

– За знакомство, великан!

Вино смаковало недозрелым кислым яблоком, что перебродило в собственном соке.

– Мерзкое пойло, – скривился Нику. – Все забываю, что не умеют здесь делать вино. Тьфу! Имеют славную водку на косточках, но не продают, сукины дети все для себя хранят. Держись меня, Богдан, и я угощу тебя достойным вином!

Напыщенный дурак, считающий себя хитрым умником. Дурать таких легко и несовестно.