Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 143 (всего у книги 350 страниц)

На сцене метались растерянные актёры, все в каких-то рваных комбинезонах, некоторые с граблями и вёдрами в руках. Один из них изображал трактор. Так я понял по тому, что на него была надета картонная картинка с рисунком трактора, и он периодически воздевал руки к условному солнцу и с надрывом восклицал:

– Дыр-дыр-дыр!

Перед сценой суетился режиссёр. Я его не знал, но, судя по тому, как он чуть ли не выпрыгивал каждый раз на сцену – это был режиссёр-новатор, явно из нового поколения режиссёров.

В данный момент он верещал:

– Альфрэд! Вы – позор пролетарского искусства! Где экспрессия⁈ Где диссонанс между унылым мещанским прошлым и новым советским будущим⁈

Альфред, изображающий трактор, закричал свой «дыр-дыр-дыр» ещё более визгливым голосом. И даже руками попытался изобразить что-то, больше похожее на пресловутый танец «Яблочко». Но получилось явно неубедительно.

И тут, в этот момент, на сцену вышла Фаина Георгиевна, в большой картонной шляпе, густо украшенной колосьями, и со стеклянным графином в руках. На беду, она прекрасно услышала все эти вопли:

– Дорогой, если вам нужен диссонанс, пригласите пианистку из ресторана, – проворчала она своим хриплым, хорошо поставленным голосом, – Вот она будет играть так, как вам нужно. А сейчас от всего этого даже колхозные куры зарыдают.

В это время другой актёр, тощий, высокий человек, видимо изображая то ли доярку, то ли ещё кого-то, затянул свою реплику слишком пафосно:

– Товарищи! Наш урожай… урожай… эммм… – он незаметно вытащил листочек и подсмотрел слова, – урожай – это… метафора борьбы труда и стихии! И вот он, герой нашего времени – железный конь, павший в битве за урожай. Но мы не сдадимся! Мы будем сеять… новое счастье!

– Серёжа! – режиссёр схватился за голову и завизжал, – давай всё заново! Со слов о борьбе труда и стихии. И добавь огня!

У Серёжи с огнём получалось из рук вон плохо. Но тут ему на выручку пришёл Альфред.

– Дыр-дыр-дыр! – ни к селу, ни к городу горячо воскликнул он. Так, что все посмотрели на него, как на придурка, даже Серёжа.

И над всем этим глыбой нависла Раневская, которая задумчиво и печально произнесла:

– Какая смертная тоска… Как будто бы Станиславский и не рождался…

Я так увлёкся этими новаторскими перфомансами, что даже и не заметил, как меня кто-то тронул за рукав.

Я обернулся – это был Глориозов.

– Иммануил Модестович, – сказал он мне дрожащим от возмущения голосом, – говорят, вы теперь покровительствуете Капралову-Башинскому?

Глава 5

Ну вот и что ему на это ответить? И я ответил с неподдельной печалью в голосе:

– Да, покровительствую.

– Но как же так⁈ – вскричал Глориозов и воздел руки и очи вверх, да так эффектно, что даже Альфред, изображающий трактор на сцене, и то позавидовал бы. – Как же так, Иммануил Модестович⁈ А как же наше с вами сотрудничество⁈

Он был столь возмущён, что забегал взад-вперёд, не обращая даже внимания на то, что репетиция на сцене остановилась и все, и актёры, и режиссёр-новатор, и седоусый сторож, – всё смотрят на него с изрядной долей любопытства и настороженности.

Затем он ещё немного побегал туда-сюда и, наконец, окончательно выдохся. Остановился и, тяжело дыша, вперил в меня тяжелый, обличительный взгляд:

– Иммануил Модестович! – наконец, взял себя в руки Глориозов, – а пройдёмте ко мне в кабинет? А то мы репетиции мешаем.

При этом он так грозно взглянул на беднягу режиссёра и на Серёжу, что последний взвыл невпопад какую-то реплику фальцетом и забегал по сцене, а режиссёр с деловым видом принялся рыться в ворохе листов с отпечатанным на машинке текстом.

Удостоверившись, что все вроде как заняты и репетиция возобновилась, он посмотрел на меня ещё раз.

Отказывать столь славному человеку совершенно не хотелось, тем более как раз на сцену вышла Фаина Георгиевна (к счастью, на этот раз без шляпы и без графина), и принялась толкать какой-то монолог.

И я позволил Глориозову увлечь себя в кабинет.

Сегодня в приёмной никаких секретарш не было. Поэтому Глориозов принялся обслуживать гостя, то есть меня, лично. Он не стал заморачиваться пирожочками и нежными тарталетками. А просто полез в один из боковых шкафов и вытащил оттуда коробочку с золочёнными вензелями.

– Шоколад, – улыбнулся он и добавил, – бельгийский.

Я удивился, но виду не подал. Бельгийский, так бельгийский. В послевоенной Москве бельгийский шоколад – это словно само собой, да, я так и поверил.

А Глориозов тем временем вытащил из бокового ящика стола очередную пузатую бутылку и принялся деловито разливать по бокалам.

Пока он разливал, я вспомнил детали разговора с Капраловым-Башинским.

– Иммануил Модестович, вы же понимаете, наш театр – это не какой-то там захудалый театр Глориозова. Это настоящий храм искусства! А что мы видим? Крыша течёт, полы скрипят, а в гримёрках зимой даже иней на стенах бывает. Комитет обещал выделить деньги ещё в прошлом году, но всё как в болото уходит, – Капралов-Башинский тяжко вздохнул, достал платок из кармана и промокнул взопревший лоб, пальцы его при этом чуть подрагивали, – вы же у нас мастер на все руки, знаете, как достучаться до всех этих чиновников. С Козляткиным, говорят, дружите даже…

В этом месте я усмехнулся.

– Выбьете и мне финансирование – я вам вечный абонемент на все премьеры, место в первом ряду и… – он заговорщически понизил голос, – главную роль в моём новом спектакле!

– Главную роль? Я? Ну, знаете, Орест Францевич, я как-то больше по части документов… да даже ремонта и переговоров, но вот на сцене…

– Ой, не скромничайте, Иммануил Модестович! У вас харизма, обаяние, народ вас полюбит. Спектакль будет про простого человека, который всех объединяет. Вы же у нас как раз такой – и с рабочими умеете поговорить, и с начальством. А ещё… – он с видом фокусника достал из стола конверт, – вот вам билеты на гастроли нашего театра в Крым. Буду рад вас там видеть. Там два билета. Так что можете с девушкой приехать.

Я взял увесистый конверт. И что-то он явно был тяжёлый, как для двух билетов на спектакль. Не выдержав, я открыл конверт и заглянул: если там и были билеты на спектакль в Крым, то они затерялись в пачках купюр.

– Я посмотрю, что можно сделать, – вздохнул алчный я и добавил, – готовьте смету. Только реальную. Сами понимаете, фантастическую сумму вам никто не даст.

Капралов-Башинский понимал.

– И главную роль, я, пожалуй, приму, – сказал я и мстительно добавил, – только не для себя. А для Раневской.

Капралов-Башинский побледнел, но нашел в себе силы согласно кивнуть.

Ну, а что, как говорится: любишь кататься, люби и остальное…

– И вот, Иммануил Модестович, я и говорю, – до меня, как сквозь вату донёсся голос Глориозова, – нужно ещё обновить костюмы и декорации. Для этого надо закупить материал. Особенно парчу и атлас. И ещё софиты и прожектора поменять. Эти уже еле-еле работают.

Я тяжко вздохнул.

– Выбьете ещё финансирование – я вам не только вечный абонемент на все премьеры, но и… – он заговорщически понизил голос, – помогу провести, если что надо будет, через наши театральные счета. У нас тут контракты, гонорары, расходы на декорации – всё можно красиво оформить.

Я внимательно посмотрел на него. А он на меня. Если бы не предательская капля пота, которая сбежала по его виску, я бы решил, что он что-то мутит и пытается мной манипулировать. А так я понял, что он пошел ва-банк и сейчас отчаянно боится, что я его сначала продинамлю, а потом куда надо сдам за отмывание денег.

Но я же не такой. Тем более, человек он тоже полезный. Да и не сделал мне ничего плохого. Поэтому я улыбнулся ему и ободряюще сказал:

– Вот и договорились. А теперь давайте выпьем за искусство!

Расстались мы совсем уже лучшими друзьями.

А днём я сидел и меланхолично перебирал папки с бумагами, размышляя, как правильно поступить: пойти на обед с столовку, или же сбегать домой – там Дуся обещала голубцов накрутить. А я ужас, как люблю голубцы. Она их так вкусно делает – пальчики оближешь.

Этот вопрос настолько меня увлёк, что я чуть не подпрыгнул, когда дверь кабинета без стука открылась и туда заглянула чья-то голова:

– Бубнов, к тебе там пришли! На проходной.

– С-спасибо, – ошеломлённо пробормотал я, хотя голова уже скрылась, и заторопился на выход.

Я совершенно не знал, кто это может быть. Хотя ситуация с последним визитом (когда мужик за деньгами приходил), показала, что от Мули можно ожидать чего угодно.

На проходной, где обычно сидел седоусый не то сторож, не то швейцар, дядя Вася, стоял… Адияков (!).

Я аж глаза протёр.

Он был в неизменно хорошем, добротном костюме, дорогой обуви. Вид, в общем, имел довольно представительный. Не зря Наденька в него так когда-то влюбилась. И пронесла эту любовь через время и расстояние. Муля по сравнению с биологическим родителем выглядел простовато. Но это пока ещё так. Я скоро всё окончательно исправлю.

Не ожидая от визита ничего хорошего, я, тем не менее, вежливо поздоровался и сказал:

– Может, пойдём ко мне в кабинет?

– Нет, сын, – покачал головой Адияков, – разговор у нас будет с тобой серьёзный. А в твоём кабинете кто угодно подслушать может. Сейчас у тебя обед же будет?

Я согласно кивнул.

– Я тут знаю одно место, где можно вполне недурно пообедать, и никто нас не подслушает. Пошли?

Я быстренько сбегал, запер кабинет: я сегодня был там сам-один, остальные коллеги находились на плановых выездах по театрам и циркам с проверками.

И мы отправились в «одно место».

Адияков отвёл меня в неприметную столовую, на углу. Самое обычное кирпичное здание, без особых распознавательных знаков. И даже без вывески. Незнающий человек, так с первого раза и не заметит, что тут можно пообедать.

В помещении, несмотря на начало обеденного времени, было практически пусто, если не считать какой-то женщины пожилого возраста в шляпке и с внучкой, которые с аппетитом ели пирожные «картошка» и запивали их лимонадом «Колокольчик».

Мы подошли к раздаче и выбрали себе борщ и тушенную капусту с мясом на обед. Я усмехнулся – у нас с Адияковым были одинаковые вкусы на еду. Хотя было отличие: я взял ещё и компот с сахарной булочкой, а Адияков – зелёный чай и мятный пряник.

– Интересное место, – задумчиво сказал я и потащил нагруженный поднос к отдалённому столику.

– Ведомственная столовая, – пожал плечами Адияков и последовал за мной. – Кто знает, те обедают только здесь.

Я согласился. Цены здесь были гораздо ниже, чем даже у нас в столовке на работе, а выбор блюд на порядок выше.

Мы расселись и приступили к трапезе. Ели молча.

Когда с блюдами было покончено, и мы перешли к напиткам, Адияков прервал молчание и сказал:

– Сын, я очень рад, что в тебе прорезалась наша, адияковская жилка. И что ты тоже имеешь склонность вести дела.

Я чуть чаем не поперхнулся. Это он имеет в виду то, что, когда я припёр всю обувь, полученную у Йоже Гале, домой к Мулиным родителям, Адияков чуть со стула тогда не упал. Просто получилось так, что югослав, не мудрствуя лукаво, привёз с собой сапоги и туфли. Всё было, в основном, женское, но пару коробок с мужской обувью тоже нашлось. Деньги он не хотел. Хотел обменять на меха. Мы договорились, что я попробую обменять. А, если не получится, то отдам на следующий день ему наши, советские, деньги. Деньги у меня были.

Когда баул с обувью оказался у меня, то сначала я капитально так ошалел даже. Куда я это всё девать сейчас буду? Ну, не в коммуналку же нести, честное слово? Там любопытная Дуся.

Решение возникло быстро – мне почему-то моментально вспомнился Адияков и я попёр всё это барахло к нему (предварительно отложив единственные туфли, которые пришлись мне впору).

Адияков «улов» югославских туфлей и сапог оценил. Оставив меня пить чай с Надеждой Петровной, моментально куда-то уехал. Я тогда не успел даже чашку чая допить и выяснить, что же такого она рассказала Зине, что та избегает меня всеми возможными способами. Как он уже вернулся. С собой у него были меха чернобурки и голубого песца.

– Вот, сын, – он вытащил из свёртка пару шкурок и любовно провёл рукой по упругому серебристому меху, – неси своему югославу. И скажи, пусть привозит ещё. И обувь надо, и плащи, если сможет. Скажи, если надо, и соболя найдём. Только соболя под заказ. Сам понимаешь же.

Мы тогда расстались взаимно довольными друг другом. И хоть я «наварился», не так, чтобы уж очень, но первая ступенька в отношениях как с Йоже Гале, так и с Адияковым была выстроена.

И вот сейчас Адияков пришел ко мне на разговор и такое вот заявляет. Интересно, что последует дальше?

И Адияков продолжил:

– Надюшка, конечно, считает, что ты в их род пошел. А я скажу так: если бы ты пошел в Шушиных, то ходил бы сейчас в роговых очечках и умел писать только формулы. Ерунда всё это, Муля. Я же вижу, что ты в нашу породу, Адияковскую! – он с гордостью приосанился, а потом с довольным видом добавил. – Я тебя теперь чуток подучу, и ты сможешь ого-го как развернуться!

Мне стало прям интересно это его «ого-го», так, что я не выдержал и спросил:

– А как?

Глаза Адиякова вспыхнули предвкушением, и он рассказал много любопытного о себе. Я даже не ожидал такого, если честно.

– Знаешь, сын, когда я в Якутии жил, то очень там неплохо поднялся. Сначала занялся мелкой торговлей пушниной и мехами. Само собой, и рыбой приторговывал, икоркой. А потом я ещё рыбацкую артель организовал, из вольнопоселенцев, русских, конечно же. Официально артель поставляла рыбу государству, но большую часть улова я переправлял «налево» – в рестораны крупных городов и на чёрный рынок. Всё шло через меня, как посредника. Это был стабильный и прибыльный бизнес, поверь, – он мечтательно ухмыльнулся, – Особенно если учесть, что сейчас рыба – один из основных продуктов для народа. Так, что можешь представить наш размах.

– Ого, – уважительно сказал я.

– Да, сын, – Адияков впервые позволил себе широкую улыбку, – мы не мелочились. Брали хорошую рыбу: муксун, нельму. Хотя и чир тоже брали. Осетра, если попадался. А потом мне опять тесно стало. И я организовал сеть заготовительных пунктов. Скупал меха у местных охотников, а затем перепродавал их в Москву и Ленинград. Наладил свои каналы сбыта.

Я посмотрел на него внимательнее. Вот уж не ожидал. Знал, что Адияков – тёмная лошадка, но не думал, что настолько.

– Потом я заимел договорённости с несколькими местными лесхозами, чтобы часть леса шла мимо государственных планов. Древесину продавал как внутри страны, так и в Китай, – Адияков отпил чаю, зажмурился от удовольствия и продолжил, – там всегда что-нибудь строят, так что брали хорошо.

– И золотишко отмывал, наверное, тоже? – задал вопрос я.

– Не без того, не без того, – хмыкнул Адияков, – сахаляров для этого нанимал, местных. Они мыли, а я потом куда надо реализовывал.

– А местные власти? Органы правопорядка?

– Они были в доле, – усмехнулся Адияков.

– А бросил это всё почему? – удивился я, – ты ещё не старый, мог бы поработать.

– Понимаешь, сынок, в любом деле всегда нужно знать, где и когда вовремя остановиться, – серьёзно посмотрел на меня Адияков, – я всё организовал, как часы. Работа шла, сбоев практически не было. А потом старый председатель совхоза умер, и на его место молодого прислали, зубатого. Он начал всё под себя грести. И «сверху» его поддерживали. Я посмотрел, посмотрел, и решил, что всех денег всё равно не заработаешь. А сталкиваться лбами с ним не стоит. Поэтому потихоньку свернул все дела и отбыл на покой в цивилизацию. Вот, думаю, твою мамку уговорить под Ялтой домик прикупить и туда переехать. Хотя она же заядлая москвичка, в провинции от тоски умрёт. Но ничего, может, хоть на бархатный сезон будем туда ездить… на сентябрь-октябрь. Там хорошо осенью, тихо, приятно…

Он задумался.

А я сидел и терпеливо ждал, пока он расскажет дальше. Вступление было многообещающим. Но посмотрим, что дальше.

И Адияков не разочаровал. Сказал:

– И я думаю, Муля, что надо бы и тебе поучиться в этом деле немного. Я чем смогу, подсоблю. Научу как правильно это всё проворачивать, как острые углы обходить. Но нужна ещё практика будет…

Он замолчал и посмотрел на меня. Я не стал вредничать и спросил:

– Какая практика?

– В Якутию поедешь, – заявил Адияков и откусил от пряника.

– Но я же на работе, – удивился я (вот уж точно не ожидал такого предложения).

– Ну отпуск-то тебе полагается?

Я кивнул.

– Вот и хорошо, – ухмыльнулся Адияков, продолжая жевать. – Летом поедешь. В конце мая надо и в июне. В июле ты там не выдержишь. Климат очень сложный. И гнус заедает.

Меня передёрнуло.

– А что я там должен буду делать? – спросил я. – И отпуск же маленький у меня. А не два месяца.

– После всё узнаешь, – усмехнулся Адияков, доел пряник и залпом допил компот, – пошли, Муля, а то на работу опоздаешь. Да и я тоже спешу. А за отпуск не беспокойся, придумаем тебе больничный, что ногу сломал. Или ещё что-нибудь.

Угу, вон Мулина мама уже что-нибудь придумала. Даже Зина теперь шарахается.

Когда я вечером возвращался с работы, две мысли приятно грели мне душу: первое, что нашел общий язык сразу с двумя уже режиссёрами. Пусть взамен за финансирование, но ведь с чего-то начинать надо. И второе – это Адияков порадовал. Открылся с неожиданной стороны. Надо бы в Якутию съездить. И поучиться от Мулиного отца премудростям всем этим. Я всегда любил учиться, ещё в той, прошлой, жизни. А если есть такой пройдоха-наставник, как Адияков – то вдвойне интересно будет.

Я шел, чуть ли, не пританцовывая на ходу. Пачка купюр в конверте приятно грела душу.

В квартиру я вошел, разве что не мурлыкая весёлую песенку.

И услышал в моей комнате плач. Точнее рыдания. Женские. И рыдала не Дуся. Дуся как раз что-то успокаивающе говорила. Рыдал кто-то другой.

Сердце моё замерло и пропустило удар – я очень надеюсь, что это не Зина.

Но надо было войти и посмотреть.

И я вошел. И удивился.

За столом сидела… Лиля и рыдала навзрыд. А рядом сидела Дуся и пыталась её успокоить.

Увидев меня, Лиля зарыдала ещё громче и сквозь плач пролепетала:

– Мулечка, помоги! Спаси нас!

Глава 6

Я смотрел на милое зарёванное личико Лили, на прекрасные оленьи глаза и не понимал, чего она от меня хочет.

– В чём помочь?

– П-помоги-и-и-и… – захлебнулась в рыданиях Лиля, её плечики вздрагивали.

– Ну, помоги человеку, Муля! – с недовольным видом проворчала Дуся и успокаивающе погладила Лилю по голове, словно маленького ребёнка, – вон просит же как тебя. Убивается, сердешная…

– Лиля, что случилось? – мягко спросил я, но Лиля зарыдала ещё сильнее.

Я посмотрел на Дусю и спросил:

– Хоть ты мне можешь объяснить, что стряслось?

Дуся посмотрела на меня с недоумением, потом призадумалась, потом пожала плечами и растерянно сказала:

– Я и сама не очень поняла. Она прибежала вот такая, и где-то уже час так рыдает. И что с нею делать – не знаю. И даже котлет не хочет.

– Ну, раз котлет не хочет – значит, дело серьёзное, – кивнул я и посмотрел на рыдающую Лилю. – Так ты будешь рассказывать?

– Д-да-а-а… – всхлипнула она.

– Ну, так рассказывай, – попытался взбодрить соседку я.

А Дуся поставила чашку с чаем на столе и пододвинула ближе к ней.

В общем, путём всевозможных ухищрений нам вместе с Дусей, всего-то за каких-то полчаса удалось привести Лилю в чувство и выяснить вот что. Когда она, пленённая очами и голосом Жасминова, бежала с ним (почему-то в Кишинёв), поначалу всё было, словно в сказке. Беглецы добрались до Одессы. Оттуда они уже должны были ехать в Молдавскую ССР. Но Одесса настолько пленила их, что было решено немного «передохнуть», пожить там, у моря.

Они, словно Мастер и Маргарита, взявшись за руки долго бродили по одесским улочкам, покупали прямо на Дерибасовской и сразу ели жаренные бички и пирожки с повидлом, много смеялись и всё время целовались. А потом сняли какой-то полуподвальчик и стали жить. Но, дня через три сказка резко закончилась. Причина фиаско оказалась донельзя банальной: клопы. Нежная Лиля не могла спать, когда её кусали клопы. Жасминов нашёл другое жильё, но и там были эти вездесущие чёртовы клопы.

Здесь следует отметить, что я, когда только попал в коммуналку, сильно удивился отсутствию там клопов и тараканов. Известно, что это общий бич жилищ, где есть большое скопление народа. А вот в нашей коммуналке их не было. Я сперва долго не мог взять в толк, в чём же дело. Но потом загадка разгадалась просто. Дуся раз в квартал приносила какое-то экспериментальное средство в виде ядрёного порошка, которое разработали в лаборатории Модеста Фёдоровича, и отдавала Ложкиной. А уже та зорко следила, чтобы вовремя всё и везде продезинфицировали.

Поэтому Лиля не привыкла к клопам и прочей дряни. Это оказался первый бытовой риф, на который напоролась их лодка любви.

Второй причиной стали деньги. Точнее их полное отсутствие. Жасминов, когда предложил Лиле бежать, как-то этот вопрос выпустил из внимания. И сейчас влюблённая парочка оказалась в довольно щекотливой ситуации. Все имеющиеся средства были потрачены на съем жилья. А на остаток денег Жасминов на Привозе купил себе шубу из крапчатого суслика: «Потому что это красиво». Так он пояснил свой поступок Лиле.

На голодный желудок любви тоже не получалось. Поэтому Жасминов предложил идти работать. Недолго. Лишь бы немного заработать денег, чтобы хватило на билеты до Кишинёва. Почему-то он был уверен, что стоит им с Лилей появиться в Кишинёве и вот тогда они уж заживут. Чем они будут заниматься в Кишинёве и на что жить, он даже сам представлял смутно.

Но предложение любовника Лиля активно поддержала (всё-таки, при всём творчестве, она была дочерью Полины Харитоновны). А потом, оказалось, что Жасминов имел в виду, что это только Лиля должна идти работать. Сам же он, как человек воистину творческий, об этом даже не помышлял.

Лиля немного поругалась с ним, но голод не тётка. И пошла Лиля искать работу. А вот то, что она ничего делать не умела, повлияло на то, что и результата не было. Лилю не взяли примой в оперный театр, не взяли в подтанцовку варьете, не взяли в гардеробную, не взяли дворником, и даже мыть бутылки для стеклотары тоже не взяли. Жасминов обвинил Лилю в сибаритстве и гордыне. Но очередная ссора проблему всё равно не решила.

А потом он тайно забрал золотое колечко Лили, которое когда-то подарил ей ещё непутёвый муж Гришка, и снёс в ломбард. Лиле он не сказал, а полученные деньги прокутил в ресторане.

Лиля возмутилась. А так как она была голодной, то закатила огромный скандал, но было уже поздно. Лодка любви не просто дала течь, а активно пошла ко дну, пуская пузыри.

Жасминов на Лилю обиделся, обвинил её в крохоборстве и мелочности, недостойном истинного искусства, с горя нашёл какую-то богатую старуху и укатил с нею в Кисловодск. А Лиля осталась в Одессе одна. Из полуподвальчика её выселили, жить было негде. Ночь она провела на берегу моря, спрятавшись за наваленными на пирсе брёвнами и досками. Когда кто-то говорит, что сидеть на берегу и смотреть на ночное море, под шум прибоя – это так романтично, плюньте ему в глаза. Ничего романтичного в том, что её закусали комары, она продрогла, озябла, да и банально было в темноте страшно – нету.

В общем, непонятно чем бы вся эта история закончилась, но тут вдруг Лиля случайно повстречала подругу, вместе с которой когда-то пела куплеты в московском театре. Та вовремя сообразила, что стареет и вот-вот на её место придёт более юная и бойкая куплетистка, поэтому выскочила замуж за первого попавшегося претендента. Первым попавшимся оказался инженер путей сообщения. И вот с ним-то она укатила в Одессу, где ему дали служебное жильё и личный автомобиль с водителем.

Лилия слушала и завидовала. Ей вот такая лафа не выпала. Хотя о Гришке она вспоминала. Великодушно жалела, что бросила его. И Кольку тоже жалела. Сидя на берегу ночного моря, с печалью, возвышенно вспоминала то Кольку, то Гришку, то негодяя Жасминова.

Подруга выслушала сбивчивый рассказ Лили, привела её в дом, накормила, купила билет и отправила до Москвы. На робкие Лилины намёки, что она не может вернуться, что Гришка её убьёт, подруга не отреагировала: её больше волновал тот момент, когда супруг-инженер вернётся из командировки в Харьков и увидит прекрасные Лилины глаза. Поэтому билет был куплен бескомпромиссно, а Лиля категорически посажена на поезд.

Вслед уходящим вагонам подруга махала платочком с большим облегчением и энтузиазмом.

Когда Лиля добралась до Москвы, то оказалось, что Гришка посажен в следственный изолятор, по нему ведётся следствие за умышленный поджог театра, а Кольку Полина Харитоновна увезла в село.

И вот теперь Лиля смотрела на меня с надеждой и лепетала:

– Мулечка, помоги! Спаси нас!

Мда…

Я посмотрел на Лилю. Она с такой надеждой взирала на меня, что я понял, что это клиника.

– Зачем? – мрачно спросил я.

– Ч-что зачем? – потрясённо икнула Лиля.

– Зачем спасать вас?

– Ну, у нас же семья… – промямлила Лиля и посмотрела на меня возмущённым взглядом. – Я же мать!

– А ты сильно думала о семье, когда бросила пятилетнего сына и мужа, и укатила с Жасминовым?

– Но я же исправилась! Я вернулась, – Лиля возмущённо-непонимающе посмотрела на меня, мол, злой ты Муля и совершенно нечуткий.

Но на меня такие примитивные манипуляции не действовали. Я сейчас совершенно другими глазами посмотрел на Лилю. Красивое утончённое лицо с глазами испуганного оленёнка и расчётливый, хитрый ум при общей бабьей дурости.

– Лиля, а вот ты кем мечтала стать в детстве, когда вырастешь? – задал вопрос я.

От неожиданности Лиля аж всхлипывать перестала и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.

– Ну же, говори, – подбодрил её я.

– Балериной, – прошептала она смущённо, – или певицей, или артисткой… Хотела связать жизнь с искусством.

– А родители что говорили?

– Мать ругалась, отец смеялся, – вздохнула Лиля.

– А после школы что?

– Я уехала в город, хотела поступать в Щепку, – вздохнула она, – не поступила…

– А потом?

– Потом я устроилась официанткой в буфете. Там встретилась с Гришей. Мы поженились. А потом одна знакомая девушка, Гришиного друга знакомая, ушла в декрет и меня взяли на её место в театр куплеты подпевать.

– То есть петь куплеты тебя пристроил Григорий? – переуточнил я.

– Д-да, – прошептала Лиля так тихо, что я и еле услышал.

– А дальше?

– А дальше всё, как обычно, – вздохнула она, – мы поженились, Грише дали комнату, родился Колька. Потом я вернулась в театр, а та девушка опять в декрет ушла. Ну, и всё.

– Мда, – сказал я и Лилю как прорвало:

– Да что ты понимаешь, Муля! – закричала она, – у меня вся жизнь, как серость беспросветная! Дома мать деспотичная, совсем затиранила меня. Да и оставаться в деревне и провести всю жизнь в навозе, я не хотела! Понимаешь, Муля⁈ Я и замуж за Григория от безысходности вышла. Потому что у него жильё было. И он на стабильной работе был.

– И тебя на работу устроил, – подсказал я.

– Да, – вздохнула она.

Повисла пауза. Некоторое время все молчали, думая каждый о своём. Только Дуся таращилась то на меня, то на Лилю, не понимая, что происходит.

– А потом?

– Да что потом? – всхлипнула Лиля, – я как Орфея увидела, у меня в душе прямо перевернулось всё…

Её глаза затуманились.

– А потом? – поторопил я.

– А потом оказалось, что он мерзавец и негодяй! – сказала, словно выплюнула Лиля.

– И ты вернулась, – подсказал я.

– И я вернулась, – словно попугай, повторила Лиля.

– А теперь ты что хочешь? – спросил я.

– Вернуть семью, – голос Лили задрожал, – Кольку, Гришу. У Гриши придётся прощения просить. Но он хороший, он поймёт…

– Но ведь ты же так хотела «стать певицей, или артисткой, связать жизнь с искусством» – процитировал её же слова я, – а потом не поступила, не сложилось, и ты вышла замуж за Гришу и поешь куплеты. Всё правильно?

Лиля Кивнула, словно заворожённая, глядя на меня.

– Лиля, – тихо сказал я, – так, может, тебе сейчас нужна совсем не семья?

Лиля аж вскинулась, а я продолжил:

– Может, для тебя вот он, единственный шанс…

– Какой шанс? – хрипло прошептала Лиля.

– Не дури девке голову, Муля, – влезла Дуся, но никто из нас не обратил на неё никакого внимания.

– Да, шанс, – сказал я. – Вот смотри. Ты хочешь ехать в село, забирать Кольку и везти его сюда. Хочешь, чтобы я помог тебе вернуть Гришку. Всё правильно?

Лиля кивнула.

– И потом ты будешь и дальше жить, как жила. А твоя мечта про искусство останется мечтой. Потому что петь куплеты и быть подтанцовкой – это не совсем то, о чём ты мечтала….

Лиля кивнула.

– А теперь ещё раз посмотри на всю ситуацию, только без эмоций. Хорошо?

– Угу, – согласилась она.

– Колька в селе, у твоей матери. Он ест свежие деревенские продукты, пьёт парное молоко и играет на свежем воздухе. Ему плохо?

Лиля покачала головой.

– Гришка сидит в изоляторе за дурость. Театр он решил поджечь, Герострат недоделанный, – проворчал я, – но ты же сама понимаешь, что он только хотел поджечь. Но не сжёг. Говорят, там его сразу увидели и помешали. Он только с одной стороны стену немного сажей измазал. За такой проступок, тем более в состоянии аффекта, никто его в тюрьму сажать не будет. Максимум, что ему светит, это штраф и общественные работы. Но это тоже ему полезно. Как и посидеть в изоляторе. Там он хоть не пьёт. Пусть посидит немного, подумает. А ты, вместо того, чтобы бороться и плыть против течения, используй эту ситуацию. Где-то месяц у тебя есть.

– Для чего использовать? – непонятливо пискнула Лиля.

– Как для чего? – удивился я, – ты же сама кем хотела стать? Да, балериной ты уже не будешь, возраст. А вот актрисой попробовать вполне можешь.

– Но у меня образования нет, – на глазах Лили показались слёзы.

– А ты сначала походи в киностудию на пробы в массовку и на роль второго плана. Там образование и не нужно. Нужна фотогеничность.

– Ой, Муля… ты – гений! – расцвела Лиля.

А я добавил:

– А ещё походи по театрам, тоже пробуйся. Там, да, образование нужно, но есть же роли, куда и так берут. Тот же наш Печкин скоморошничал вообще безо всякого образования.

Лиля задумчиво кивнула.

– И вот за этот месяц ты посмотришь – нравится ли тебе такая жизнь, о которой ты мечтала, или нет. А там дальше видно будет. Если понравится быть в искусстве и всё получится у тебя – тогда лучше тебе действительно Кольку у матери оставить, а с Гришкой развестись. А если не понравится – тогда и дальше о жизни думать станем.

Лиля просияла и бросилась мне на шею:

– Ой, Муленька! Ты такой умный! Спасибо тебе!

Когда она упорхнула обратно к себе в комнату, Дуся неодобрительно посмотрела на меня и поджала губы:

– Зачем голову девке задурил?

Всё утро я сидел в кабинете и размышлял, правильно ли я поступил или нет. Так-то я сомневаться не склонен. И в своём том, прошлом мире, такой же совет я бы дал любой женщине в подобной ситуации. Но сейчас другое время и другой менталитет. Не навредил ли я ей?