Текст книги "Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Дэн Браун

Соавторы: Тесс Герритсен,Давиде Лонго,Эсми Де Лис,Фульвио Эрвас,Таша Кориелл,Анна-Лу Уэзерли,Рут Уэйр,Сара Харман,Марк Экклстон,Алекс Марвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 328 (всего у книги 346 страниц)

Глава 45

Если бы Хэл не сидела в кресле, она бы сейчас в него рухнула.

Ее мама – Мод. Мод. Нет другого объяснения. Девочка с этих фотографий, близнец Эзры, которая росла вместе с ним в Трепассене, – мать Хэл. Ошибки быть не может.

И все-таки – как же это объяснить?

Это должно быть правдой. Фотографии в альбоме не могут врать. Она видела лицо мамы, взрослеющее у нее на глазах. Страница за страницей, с младенчества до первых школьных лет, до подросткового возраста – Хэл видела, как подрастала женщина, которую она знала до боли хорошо. Ее мать – не Мэгги. А это значит… Это значит, что Эстер Вестуэй ее бабка. А это, в свою очередь, значит, что завещание действительно.

Ну а как же метрика? Дневник? Как?..

И тут до Хэл дошло – будто яркая луна вышла из-за облака. Все объекты, которые представляли собой бесформенную черную массу в облачном мраке, осветились, заняв свои места в пейзаже, который внезапно приобрел смысл. Она, правда, не уверена. Но если так… Если так, то последнее время она все видела вверх ногами. Если так, то все иначе, чем она думала раньше. Если так, то произошла ужасная, ужасная ошибка.

Снег за окном все падал, и, продолжая переворачивать страницы, Хэл поплотнее запахнула пальто. Но дрожала она не только от холода. Ее вдруг накрыло дурное предчувствие – важности тайн прошлого, неудержимости той плотины, которую она намеревалась прорвать. Потоп.

На этот раз, перелистывая поблекшие фотографии, покрытые пожелтевшим защитным пластиком, она не испытывала ни удивления, ни тоски. На этот раз у нее было такое ощущение, будто она погружается в кроличью нору, ведущую в прошлое.

Потому что ребенок на фотографиях, который смеется, играет со своим братом-близнецом в имении Трепассен, – не тетка Хэл. Это ее мама – темные глаза безошибочно похожи на глаза Хэл. Но это не глаза Хэл.

А это означало, что Мэгги – девушка, которая приехала в Трепассен, которая вела дневник, а потом забеременела, убежала и исчезла, – ей незнакома. И все-таки она дочь Мэгги. Другого объяснения нет. Какие бы арифметические действия Хэл ни производила в голове, результат был неизменным: Мод не могла быть беременна к моменту рождения Хэл. А Мэгги была беременна.

Существовала только одна возможность, и она была открыта ей с того самого момента, как Хэл распечатала письмо Тресвика. Но она была слепа и не увидела ее.

Мама Хэл, женщина, которая ее любила, воспитывала, заботилась о ней, не та женщина, которая ее родила.

Но что же случилось? Как это случилось?

Хэл положила голову на руки. Она будто несла груз – невероятно тяжелый и столь же хрупкий и опасный. Будто шла по тонкому канату, а в руках у нее бомба, тихонько тикающая и готовая взорваться в любой момент.

Потому что если она права, то… Однако не стоит бежать впереди паровоза.

Не торопись, услышала она голос мамы. Выстраивай свою историю. Излагай последовательно – карту за картой.

Ладно, карту за картой. Так. Что ей известно наверняка?

Известно, что Мэгги сбежала – это явствовало из дневника и писем. Мод помогла ей сбежать в январе или феврале, и они обе приехали в Брайтон, где собирались поселиться вместе. Там, в мирной, покойной маленькой квартирке, Мэгги дала жизнь своей дочери, а Мод… Мод не могла вернуться домой. Лиззи доходчиво это объяснила. Уехав, она больше не видела своих родных. Значит, в ожидании осени, когда наконец можно будет приступить к работе в Оксфорде, Мод, прижимая к груди письмо о зачислении на работу, оставалась с кузиной и, пока та сидела с ребенком, устроилась гадалкой на пирсе.

Но потом по какой-то причине Мэгги вернулась в Трепассен. Что-то заставило ее это сделать, и, чтобы вновь поехать туда, откуда она столь страстно стремилась сбежать, причина должна была быть веской. Она упаковала сумку, ребенка оставила кузине, одна села на поезд и прибыла в Трепассен. Прямо как Жанна д’Арк, так выразилась Лиззи.

Может, из-за денег? Понимания того, что как ни старайся, две молодые женщины, покуда почти ничего не зарабатывающие, вряд ли могут питаться и одеваться сами, не говоря уже о ребенке. У меня остались кое-какие деньги от родителей, писала Мэгги в письме к Мод. Но их, наверно, не могло хватить надолго, даже если прибавить заработки на пирсе, к тому же Мод вскоре должна была уехать в университет.

Но что бы там ни случилось, все пошло наперекосяк. Исчезла Мэгги, не Мод. Оставив Хэл сиротой и предоставив Мод продолжать ее жизнь.

В одном отношении это было легко: обеих сестер звали Маргарида Вестуэй. Мод просто надела на себя жизнь Мэгги.

Но сердце у Хэл начинало болеть при мысли о том, как же это было тяжело. Мод бросила все: свободу, за которую так отчаянно боролась, место в колледже, таким трудом добытое будущее, все бросила – ради Хэл. Взяла на себя племянницу, продолжила работу на пирсе по одной-единственной причине – чтобы на столе была еда, потому что другого выбора у нее не имелось.

Ничего удивительного, что открытая, увлеченная девушка, которая вела дневник, и гадала совершенно иначе, чем Мод – трезвая, скептичная женщина, воспитавшая Хэл. Они и были разные. Это не Мэгги изменилась, это Мод не менялась.

Как там писала Мэгги, цитируя Мод? Груда дымной дури, да, именно так. Эти слова легли на собственное понимание Хэл; и она тогда рассмеялась и запомнила эти слова, не до конца их понимая. Теперь поняла.

Теперь она поняла, почему Мод так рельефно выступала на страницах дневника, все ниточки тянулись в прошлое. Потому что они связаны. Мод ей не просто тетка, она и была единственной мамой, другой Хэл не знала. Мод тот человек, которого Хэл любила больше жизни, и утрата стала для нее непереносимой.

Неотступные вопросы бились в сердце. Как? Почему? Но нужно двигаться шаг за шагом… в медленном, размеренном темпе гадания. Перевернуть каждую карту, подумать над ней, найти ее место в истории.

А следующая карта… Следующая вселяла в Хэл нешуточную тревогу, причину которой она, однако, не могла себе растолковать. Потому что это была вообще не карта, а фотография. Та самая фотография. Которую Абель подарил ей в первый день в Трепассене.

Она достала из кармана коробочку из-под табака «Голден Виргиния» и открыла ее. Фотография лежала сверху, сложенная вдвое, и она развернула ее, посмотрев на снимок свежим взглядом.

Мод смотрела прямо в объектив вызывающим взглядом. И почему только Хэл решила, что она смотрит на фотографа? Во-первых, если бы она действительно смотрела на того, кто делал снимок, взгляд не попал бы прямо в объектив. А во-вторых… Мод в ту пору была все время занята мыслями о своем будущем, напряжение ее не отпускало. А вот Мэгги. Мэгги, которая вела дневник. Она в объектив не смотрит. Своими голубыми-голубыми глазами она смотрит на Эзру. Наши глаза – голубые и темные – встретились…

А Хэл до сих пор все понимала наоборот. Она унаследовала темные глаза не от матери, потому что ее мать была блондинкой. Она унаследовала темные глаза от отца. От человека, который закрепил фотоаппарат на штативе, включил выдержку и занял свое место в кадре.

Эзра. Дэниел. Эд. Ее отец Эзра.

Глава 46

Телефон Хэл остался наверху, на чердаке, часов у нее отродясь не было, но по тишине дома она чувствовала, что уже за полночь, скорее всего далеко за полночь. Однако ей не уснуть с этим тяжеленным грузом правды внутри, вопросы все пенились.

Был только один человек, к которому она могла пойти, человек, который мог сказать ей правду. Миссис Уоррен. И идти надо сейчас, пока не проснулся Эзра. Если она будет ждать рассвета…

Хэл взяла альбом, задвинула обратно кресло и постояла, пытаясь собраться с духом, вспоминая веревку на лестнице, шипение миссис Уоррен: Убирайтесь, если не хотите беды на свою голову.

В ее родной матери было нечто от Жанны д’Арк. Пусть от Мэгги она унаследовала немного. Ни черты лица, ни глаза, ни волосы, ни доверчивость. Но может быть, она унаследовала ее мужество.

Хэл сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться, унять бурлящие внутри вопросы, потом открыла дверь кабинета и тихо прошла по оранжерее, чтобы постучаться в дверь комнаты миссис Уоррен.

Ей никто не ответил, она постучалась сильнее. Вдруг незапертая дверь приоткрылась, и Хэл увидела, что в маленькой гостиной включен газовый обогреватель.

Может, миссис Уоррен уснула в кресле? Оно было придвинуто близко к камину, и Хэл что-то на нем разглядела – то ли сгорбившуюся старуху, то ли накинутый на спинку плед, выделяющийся темным пятном, но когда она осторожно подошла, протянув свободную руку в мерцающем свете, кресло только легко качнулось. На нем лежали несколько подушек.

– Миссис Уоррен? – тихонько позвала Хэл.

Она постаралась, чтобы голос не дрожал, но в тишине было что-то жуткое, нарушаемое лишь тихими шумами радио и поскрипыванием кресла-качалки на досках.

После кабинета гостиная показалась душно-перетопленной, и Хэл отерла испарину.

Из-за двери позади гостиной доносились звуки радио, и Хэл сделала осторожный шаг в ту сторону, но по пути задела маленький столик с наваленными на нем фотографиями, и они упали, штук пять-шесть.

– Черт!

Она поддержала стол, чтобы он не опрокинулся, но фотографии, как костяшки домино, одна за одной повалились на пол, и Хэл выпрямилась, на мгновение замерев. Сердце готово было выскочить из горла.

– Миссис Уоррен? – выдавила она дрожащим голосом. – Простите, это всего-навсего я, Хэл.

Но никто не вышел, и Хэл дрожащими руками принялась одну за одной собирать фотографии. С растущим беспокойством она увидела, что на них изображено.

Эзра. На всех фотографиях – Эзра. Эзра в младенчестве, на руках у миссис Уоррен, пухлая ручка тянется к ее щеке. Эзра-карапуз неуклюже бежит по газону. Эзра-юноша, почти непереносимой красоты, с ослепительной улыбкой, незащищенной, полной хитринки и лукавства. Эзра, Эзра, Эзра – это был практически алтарь святыне – ушедшему мальчику.

На камине стояла фотография, где были изображены все трое братьев. Никаких изображений Мэгги не было, хотя чего удивляться. Но не было и Мод. И ни одной фотографии самой миссис Уоррен, за исключением той, где она держит Эзру на руках.

Словно вся любовь искалеченного старого сердца, вся забота, доброта сосредоточились на одном человеке, сконцентрировались в луч обожания такой интенсивности, что Хэл будто обожгло кожу.

– Миссис Уоррен, – повторила она, чувствуя ком в горле, хотя от жалости или страха, сказать было трудно. – Миссис Уоррен, проснитесь, пожалуйста, мне необходимо с вами поговорить.

Ничего. Тишина.

Когда Хэл, выставив перед собой желтый альбом, дюйм за дюймом пробиралась по тускло освещенной комнате к задней двери, руки ее дрожали. В воображении ей представлялось, что когда она откроет эту дверь, то увидит в тишине и мраке сгорбленную фигуру женщины, которая ждет и наблюдает – как тогда, на чердаке.

– Миссис Уоррен! – В голосе Хэл послышались умоляющие нотки, почти всхлип. – Пожалуйста. Проснитесь.

Она подошла к двери. Ничего. Ни звука, ни шороха. Хэл положила руку на дверь и толкнула ее. Дверь открылась, представив взору узенькую спальню с единственной железной кроватью. Под кроватью Хэл разглядела пару теплых тапочек, а на гвоздике рядом с дверью халат. Самой миссис Уоррен в комнате не было.

Сердце у Хэл твердо билось в груди, на секунду она испытала облегчение, но затем почувствовала беспокойство другого рода. Если миссис Уоррен нет ни в гостиной, ни в постели, то где она?

– Миссис Уоррен! – крикнула Хэл, сама испугавшись своего крика. – Миссис Уоррен, где вы?

Тут в глубине комнаты Хэл увидела еще одну дверь. Она была приоткрыта.

– Миссис Уоррен?

Хэл вошла в спальню, ощущение незаконного вторжения усиливалось от каждого шага по частным покоям экономки. Одним уголком сознания она дрейфила при мысли о бешенстве миссис Уоррен, если та застанет ее здесь, но вместе с тем ее влекло что-то вроде восхищения – она с огромным интересом рассматривала распятие над аскетичной кроватью, фотографию Эзры на ночном столике и байковую ночную рубашку с трогательными кружавчиками, сложенную в ногах кровати.

Теперь Хэл было не просто любопытно узнать, что таится за наводящей ужас наружностью экономки. Ей хотелось… нет, было необходимо получить ответ. Ответ, который могла дать только миссис Уоррен.

Вытянутой рукой Хэл почти коснулась двери…

– Хэл?

Голос послышался сзади. Хэл рефлекторно подскочила и обернулась, уставившись широко раскрытыми глазами в темноту.

– Кто… кто здесь?

Сначала она ничего не различала, а потом что-то шевельнулось – темная фигура в дверном проеме. И ее обладатель шагнул в маленькую комнатку.

С чувством отстраненного удивления Хэл вдруг поняла, что снегопад прекратился и вышла луна, посылавшая слабые косые лучи на голые доски, разделявшие ее и этого человека.

– Хэл, что вы здесь делаете?

В низком голосе не было упрека, лишь озабоченность и еще любопытство.

– Э… Эзра, – промямлила Хэл. – Я… искала миссис Уоррен.

В конце концов, это правда.

– Зачем? С вами что-то случилось?

– Я в порядке, – выдавила Хэл.

А вот это уже неправда. Сердце у нее билось так тяжело и быстро, что шумело в ушах, и она с трудом могла утишить этот шум, чтобы расслышать собственные мысли.

Эзра сделал шаг вперед, в лунный свет, и протянул руку, словно хотел поддержать ее и отвести в надежное место.

– Хэл, вы уверены, что все в порядке? У вас очень странный вид. И что это у вас там? Книга?

Она опустила взгляд на руки, в которых все еще держала желтый альбом, а потом снова подняла их на Эзру, своего отца. Их глаза встретились, и это было как упасть в темную, усыпанную листьями воду, упасть в собственное прошлое.

Как-то в школе учительница Хэл проводила с ними эксперимент. Ученики должны были охладить бутылку с водой до температуры чуть ниже нуля, а потом сильно ударить ею по столу. Вода превращалась в лед с невероятной скоростью, словно по какому-то волшебству.

Стоя во мраке и глядя в темные, увлажненные глаза Эзры, Хэл чувствовала, как будто тот же процесс протекает в ней – мучительный холод мгновенно распространился откуда-то изнутри, обратил кровь в лед, конечности замерзли и закоченели. Потому что она поняла – совершенно точно поняла, не имея нужды в подтверждении, – что случилось с экономкой. Поняла странное выражение на лице миссис Уоррен в первый день, завещание миссис Вестуэй и ее вызывающее недоумение, загадочное послание Хардингу. Поняла формулировку завещания и произошедшую «ошибку» – то была вовсе не вина мистера Тресвика. Как вообще она могла подумать, что этот сухой, аккуратный маленький человек может допустить такую грубую ошибку? Он просто оправдал доверие своей клиентки и хранил тайну. А еще Хэл поняла, почему Абель уверял, что никакого Эдварда в тот день на озере не было, и почему Эзра отказался опротестовывать завещание и не купился на договор об изменении условий. Но яснее всего она поняла, почему ее мама отрезала себя от прошлого, а следом за ней и Хэл.

Убирайтесь, если не хотите беды на свою голову. То была не угроза – предупреждение. Но она поняла это слишком поздно.

Глава 47

Эзра и Хэл неотрывно смотрели друг на друга. Казалось, время замедлило свой бег. В горле у Хэл пересохло, и, когда она наконец заговорила, голос был хриплым:

– Это альбом. Но… может быть, вам он знаком.

Хэл пыталась говорить легко, но слова звучали странно для нее самой, и она поняла, что заняла позицию обороны, словно чтобы защититься от неизвестного нападающего.

Думай о том, как ты себя держишь, Хэл, не только мы читаем других, они тоже читают нас.

Лицо у нее напряглось, и она выдавила улыбку, растянув уголки рта, хотя скорее всего вышел оскал посмертной маски.

– Знаете, я очень устала…

Эзра взял у нее альбом, но не сдвинулся с места. Вместо этого он положил руку на стену и небрежно накренился, преграждая ей выход. Перевернув пару страниц альбома, он вскинул голову и улыбнулся Хэл:

– О… какое старье. Надо же, я представления не имел, что мать сохранила так много фотографий.

Хэл молчала, только смотрела, как он переворачивает страницы.

– Как вы разыскали этот раритет?

– Я… – Хэл с трудом сглотнула. Она заставила себя опустить руки, чтобы язык ее тела говорил, что она открыта, и постаралась придать себе расслабленный вид. – Мне не спалось. Решила поискать книгу и почитать. Пошла в кабинет.

– Понятно… А… вы, кстати, посмотрели фотографии?

Голос Эзры звучал непринужденно, даже небрежно. Но когда он задал этот вопрос, Хэл заметила в нем какую-то неуловимую перемену. Задевая больное место клиента, она слишком часто видела такие штуки у себя в офисе, чтобы теперь ошибиться. И теперь тоже увидела.

– Только п-первые. – Она заставила себя дышать медленно, ровно и, отстраненно слыша дрожь в своем голосе, попыталась унять ее, чтобы тот стал спокойнее, мягче. – А почему вы спросили?

– Просто так. – Но он уже не делал вид. Уже не улыбался, и сердце у Хэл забилось быстрее.

Убирайтесь… Пока еще есть время…

– Ладно… Тогда, наверно, я пойду спать, если не возражаете. – Она произнесла эти слова медленно, аккуратно, сохраняя полное спокойствие, ожидая, что он отодвинется и даст ей пройти.

Но Эзра только покачал головой:

– Ну, это вряд ли. Мне кажется, вы посмотрели альбом.

Повисла долгая, очень долгая пауза. Хэл слышала биение своего сердца. А потом что-то прорвалось, и она заговорила, едва успевая проговаривать слова, полные горькой правды:

– Почему же вы не сказали мне? Вы ведь знали. Знали. Это вы Эд. Почему вы оговорили бедного Эдварда?

– Хэл…

– И почему позволили мне думать, что моя мама… моя мама…

Но закончить фразу она не смогла, а лишь опустилась на кровать и обхватила голову руками, сотрясаясь в рыданиях.

– Вся моя жизнь – сплошная ложь.

Эзра молчал, только смотрел на нее неподвижно, и Хэл почувствовала, как холод внутри загустел до уверенности.

– Что вы с ней сделали, Эзра? – Она задала вопрос мягко, но он прозвучал – чем, собственно, и являлся – обвинением.

Лицо Эзры оставалось бесстрастным, но глаза он спрятать не мог, и в ярком лунном свете Хэл увидела зрачки – черные на темном фоне, – они вдруг резко расширились, а затем сузились. И она поняла, что угадала.

– Вы совершили одну ошибку, – спокойно сказала она. – Сегодня вечером. Ваши слова не давали мне покоя весь вечер, но я не могла ухватить, какие именно. Все думала, это был наш разговор в машине, но нет. На заправочной станции вы сказали…

– Хэл… – Голос Эзры прозвучал хрипло, он прокашлялся, как будто ему трудно было говорить. Отодвинулся от стены и скрестил руки на груди. – Хэл…

– Косит перед собственным домом, – сказали вы. Вы говорили о Мод, Эзра. Не о Мэгги. А откуда вам было это известно, про дом?

– Я не понимаю, о чем вы…

– О, ради бога.

Она встала и подошла к нему. Голова ее была на уровне его груди, но Хэл вдруг перестала бояться, испытывая лишь бешенство. И меня это просто бесит, вспомнила она его слова. Бесит все это время.

Что ж, этот человек ее отец, и она тоже способна на бешенство.

– Перестаньте валять дурака. – Хэл говорила спокойно, дрожь в голосе ушла. Вот оно. Вот это она умеет хорошо – читать людей, читать язык их жестов. Читать между строк правду, которую они хотели бы скрыть, даже от себя. – Нигде не говорилось, что это случилось около нашего дома. Наоборот, полиция старательно изъяла эту информацию из сообщений, поскольку я не хотела, чтобы люди толпились у моего подъезда. Вас там не было. Вы никогда не были у меня дома. Если только… вы все-таки были там.

– О чем вы говорите? – Слова прозвучали почти механически, как будто он знал, что ей известна правда, которую он скрывал все это время.

Потому что Хэл кое-что увидела. Что-то в его глазах, какое-то мерцание совести, что она видела сотни, тысячи раз прежде. И это сказало ей, что она права.

– Вы знали, – с полной убежденностью произнесла она. – Вы там были. Зачем?

Долго, очень долго он ничего не отвечал, просто стоял спиной к двери, скрестив руки на груди. Лицо его было в тени, лунный свет высвечивал для Хэл лишь сердито нахмуренные брови, но она не боялась. Она видела этого человека насквозь. Боялся он. Она прижала его в угол, а не наоборот.

– Эзра, вы мой… – Слово застряло у нее в горле. – Вы мой отец. Вам не кажется, что я имею право знать?

– О, Хэл. – Эзра покачал головой. Вдруг вся его сердитость ушла, он как будто погрустнел или сник от усталости, Хэл не поняла. – И почему же вы просто так этого не оставили?

– Потому что мне нужно знать. Я имею на это право.

– Мне жаль, – мягко сказал Эзра. – Очень жаль.

И тут до нее дошло.