Текст книги "Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Дэн Браун

Соавторы: Тесс Герритсен,Давиде Лонго,Эсми Де Лис,Фульвио Эрвас,Таша Кориелл,Анна-Лу Уэзерли,Рут Уэйр,Сара Харман,Марк Экклстон,Алекс Марвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 257 (всего у книги 346 страниц)

Глава 21

2004. Пятница. Клэр

– Шон, я что-то не уверена. Это как-то неправильно.

– О боже, – говорит Шон и кладет свой конец матраса, готовясь к ссоре. – Опять начинается.

– Но я…

Его лицо краснеет, как всегда бывает, когда он чувствует приближение боя. Она никогда не сможет привыкнуть к этой перемене в обаятельном мужчине, который души в ней не чаял. Но, конечно, она никогда не перечила ему до того, как вышла за него замуж.

– Да, ты, ты, ты. Всегда ты, не так ли? Ты никогда не думала, что в мире могут быть и другие люди?

Старая, как мир, история. Когда Шону кажется, что он не сможет добиться своего, обвинения выплескиваются из него просто потоком: «Ты такая эгоистка. Ты никогда не думаешь о том, что могу хотеть я? Ты разрушаешь мою жизнь. Ты притворялась кем-то совершенно другим. Я бы никогда не женился на тебе, если бы знал, какая ты на самом деле».

– Но, Шон, – слабо протестует она, – они всего лишь маленькие дети!

Их размолвки всегда проходят одинаково. Он хочет чего-то, а если она указывает на недостатки этого чего-то, он тут же впадает в детство. Огромный ребенок брыкается и кричит «ненавижу» Противной Мамочке. С годами она стала отступать, по возможности избегать конфликтов, но ее разочарование все время выливается в пассивную агрессию. Она слышит собственный обиженный голос, произносящий: «Да делай ты, что хочешь, как обычно», – и презирает саму себя. В конце концов, пассивная агрессия – это все равно агрессия. Только более жалкая версия.

– О, конечно, – говорит Шон. – Все эти годы в медицинской школе – ничто на фоне твоего трехлетнего опыта материнства. Думаешь, Джимми дал бы их своим собственным детям, если бы это было опасно? Серьезно?

«Я не уверена, что он даже подумал бы о последствиях, – думает она. – Ничто в Джимми Оризио не заставляет предположить, что он вообще думает о последствиях. Он даже не вставал с дивана до обеда, такое у него было похмелье. Просто лежал там с высохшей вчерашней слюной на трехдневной щетине. Дети, наверное, решили, что ночью в дом забрался один из местных алкашей».

Шон снова поднимает матрас и начинает идти вперед.

– Возможно, тебе нужно было поддерживать отношения со своим обслуживающим персоналом, чтобы нам не пришлось гадать, как справиться со всеми этими детьми.

Она не может сдержаться:

– Возможно, если бы ты смог наладить отношения со своими старшими детьми, у нас бы вообще не было этой проблемы.

Шон закатывает глаза, пока зрачки не исчезают.

– Ну, все, приехали, – говорит он и дергает матрас так, что вырывает его из рук Клэр, и она чувствует, как ломается ноготь.

«Да пошел ты, Шон, – думает она. – Если я не потрачу половину субботы на маникюр к твоему драгоценному ужину, у тебя будет истерика, и ты будешь твердить, как я себя запустила».

– Ай, ты только что сломал мне ноготь.

Он игнорирует ее.

– Ну ты и стерва. Ни перед чем не остановишься, чтобы задеть.

«Снова капризный маленький мальчик. Интересно, какой была его мать? Он говорит, что его отец был чудовищем, но о матери даже не упоминает. Вероятно, она существовала только для того, чтобы обслуживать мужчин. Всякие козлы говорят, мол, перед тем как жениться на женщине, нужно посмотреть на ее мать, но если бы я начала всё сначала, то точно так же поступала бы с мужчинами. Их отношение к своим матерям говорит всё об их отношении к женщинам в целом. Если их мать выглядит несчастной, убегайте прочь».

Они выносят матрас через двери патио на солнечный свет. У Клэр сегодня было очень мало солнечного света. Она провела весь день, расчищая бардак после вчерашнего вечера и непрерывно готовя бутерброды с беконом для взрослых и пасту с сыром и горошком для детей. Никто даже не потрудился уделить внимание времени приема пищи. Они просто вплывали и выплывали обратно в раскаты смеха у бассейна и говорили: «О, да, как мило», – когда она в очередной раз доставала сковороду из раковины. Джимми и Линда уже почти добрались до флигеля с матрасами из своей комнаты. Имоджен Клаттербак стоит в дверях с кучей малышей вокруг ее ног.

– Мы действительно собираемся бросить их на попечение одной Симоны? – спрашивает Клэр.

– Она говорит, что будет рада. Конечно, если ты хочешь остаться дома, она не будет против. И, полагаю, я как минимум смогу побыть в тишине и покое, без постоянных упреков.

Как же это несправедливо. Но Клэр обдумывает его слова и понимает, что в таком случае ей, по крайней мере, не придется смотреть, как у него по подбородку течет вино. Шон заказал стол в кафе на другой стороне переправы. Несколько прекрасных часов их будет разделять море.

– Хорошо, – говорит она. – Конечно. Да. Спасибо. Хорошее предложение. Я думаю, в этом есть смысл, не так ли? Ну, знаешь, оставить кого-то из взрослых присматривать за детьми в первый раз, когда мы накачиваем их наркотой.

Он снова останавливается, поворачивается и гневно смотрит на нее.

– Это не наркотики. Господи, как же ты любишь преувеличивать.

– Ну а как бы ты это назвал?

– Так, как это называет Джимми, – отвечает он. – Это лекарства, а не наркотики. Слушай, он делал это годами, и с его детьми ничего не случилось, ну? Все в порядке. Это абсолютно нормально. Если ты не доверяешь врачу в правильном подборе лекарств, то кому тогда доверять?

Все надувные матрасы разложены, а на них постелили белье. Хоакину, как старшему, досталась кровать Милли, а Тигги, которой шесть лет, – диван-кровать Индии. Поскольку старшие девочки так и не спали на них, никто не будет требовать смены постельного белья. Коко и Руби будут спать на одном матрасе, Иниго и Фред – на втором. Кровать Симоны была аккуратно заправлена и убрана, чемодан упакован и задвинут под нее. «Она не подросток, – думает Клэр, – она просто робот». Наверное, если карьера родителей посвящена тому, чтобы держать чужие махинации вне поля зрения общественности, можно стать параноиком в вопросах собственной личной жизни.

Симона, Мария и Имоджен пасут детей на кухне, кормят их свиными колбасками и картофельным пюре, готовя к встрече с «Зопиклоном». Мужчины удалились в беседку с бутылкой шампанского. В вечернем воздухе витает аромат сигары Шона. «Хорошо, что я не поеду с ними, – думает Клэр. – Ему будет гораздо веселее с этой одержимой девчонкой, следящей за каждым его словом, чем со мной, беспокоящейся о моих детях. Возможно, у меня не хватит силы характера, чтобы противостоять Шону, но, по крайней мере, я смогу быть рядом, если что-то пойдет не так».

Она закрывает дверь, чтобы дым от сигар не шел внутрь, и поднимается в дом.

Тигги сидит, сложив локти на стеклянный стол, и отказывается есть морковь.

– Ненавижу ее. Ужасная, ужасная, ужасная морковь.

Фред, четырехлетний последователь Тигги, повторяет за ней, стуча вилкой по столу.

– Узасная-узасная-узасная молковь, – говорит он. Фред освоил еще не все буквы и звучит как герой мультфильма.

Клэр не может им не сочувствовать. Линда ужасно готовит: варит овощи до состояния безвкусной каши и вываливает их на тарелку без каких-либо добавок или хотя бы масла, которые сделали бы их более аппетитными. «Я тоже ненавидела морковь, когда была ребенком», – думает Клэр. – Забавно. Почему-то все уверены, что все более или менее сладкое дети съедают так же быстро, как «Харибо». Остальные тоже гоняют морковку по тарелкам, но Тигги – единственная, кто реально высказывает свое отвращение. Она старшая из детей Оризио, и поэтому ей свойственна определенная уверенность, позволяющая предположить, что она даже в свои шесть привыкла сама принимать решения.

«Даже когда это не так, – думает Клэр. – Не уверена, что у нее есть большой выбор в отношении сна, например. – Она смотрит на часы. – Уже семь часов, а стол заказан на половину восьмого. Если они хотят, чтобы детей вырубили и уложили перед паромом, им нужно немного ускориться».

– Вот что, – торжественно говорит она, глядя на лица своих дочерей, зависших над едой, – поскольку это праздники, почему бы не разрешить каждому не доедать что-то одно на своей тарелке? Нам ведь нужно оставить местечко для мороженого, не так ли?

Шесть пар глаз поворачиваются и смотрят на нее с нескрываемым облегчением. Они с энтузиазмом кивают. Хоакин, гордый своим статусом старшего, не смотрит на нее, но даже он кивает.

– Это неправильно, – укоризненно говорит Имоджен. – Ты учишь их думать, что они могут привередничать без каких-либо последствий.

Клэр кривится в ответ.

– Ладно, быстро, быстро! – говорит она. – Кто доест последним – тот мартышка!

Делая вид, что ищет мороженое, она подходит к Линде, стоящей у кухонного стола. Та уже нарядилась к ужину: облегающее платье, такое белое, что Клэр подозревает, что его обработали каким-то химикатом, чтобы оно светилось под ультрафиолетовым светом, комплект из платинового ожерелья, браслета и сережек – Джимми явно не бесплатно выписывает лекарства – и прозрачные мюли из пластика, которые демонстрируют каждую косточку на ее и без того костлявых ногах. Платье не оставляет простора воображению, и Клэр удовлетворенно отмечает, что, несмотря на очевидную привычку к спортзалу (Линда смуглая, и на ее лице уже заметны морщины от напряжения на силовых тренажерах), на верхней части бедер виден жирок. «Скоро Шон начнет его критиковать, – злобно думает Клэр, – и даже не стоит надеяться на обратное». Потому что она знает – хоть никто ей и не говорил, – что Линда трахается с ее мужем. Линда слишком приторно вежлива с ней, хотя они едва общались до прошлого вечера, и вчера, когда они приехали, Шон принес Линде бокал охлажденного шардоне, не спрашивая, чего она хочет.

Линда разложила на столешнице упаковку таблеток в блистере и маленькую синюю машинку для измельчения лекарств и аккуратно разрезает каждую таблетку пополам, затем еще раз пополам. «Четверть взрослой дозы для моих трехлеток? Да вы издеваетесь».

– Знаешь, это не обязательно, – тихо говорит Клэр. – Я собираюсь остаться с ними. Может, просто скажем, что дали им таблетки?

– Успокойся, детка. Мы так постоянно делаем, честное слово. Все нормально.

– Но одна такая штука сбивает меня с ног, а я вешу 57 килограммов.

– Это потому, что они действуют, милая.

«Не смей меня поучать, тварь, – думает Клэр. – То, что твой ручной рогоносец – врач, не значит, что ты тоже медик».

– Там огромная граница погрешности, – продолжает Линда. – Потребуется шесть или семь таблеток, прежде чем доза им повредит. Серьезно. Джимми не стал бы этого делать, если бы думал, что это опасно.

– Но… Я не думаю, что близнецы весят больше двенадцати килограммов. Они маленькие для своего возраста. Разве мы не можем дать им что-нибудь другое?

Линда пожимает плечами.

– Например?

– Я не знаю. Жаропонижающее?

Линда смеется. Смех у нее противный. Она начинает выстраивать четвертинки таблеток в ряд, кладет оставшийся кусочек обратно в один из блистеров и убирает упаковку и измельчитель в верхний ящик вместе со столовыми приборами.

– Не забудьте забрать в понедельник, – говорит она и подмигивает. – А то потенциальные покупатели будут в восторге. Боже. Жаропонижающее! Мои бы еще по потолку ходили в десять вечера!

– Но они же дети. Ты же знаешь, что нельзя давать детям взрослые лекарства. Об этом пишут на упаковках.

– О Клэр, – она снова смеется, – ты меня смешишь. Эти предупреждения для идиотов.

Имоджен достает семь маленьких мисочек и семь чайных ложек, кладет в каждую миску по два шарика ванильного мороженого и поливает сверху золотистым сиропом.

– Они обожают его, – заявляет она. – От холода сироп превращается в ириски. Намного дешевле, чем Ben &Jerry's.

– Посыпка, – говорит Симона. – Я любила посыпку, когда была маленькой.

– Только не говори, что забыла про посыпку, Линда. Я думала, этот дом полностью оборудован, – произносит Мария, и они все смеются.

Клэр смотрит на Марию, надеясь, что это было просто случайное замечание. «Они знают, – думает она. – Они все знают. Вот почему ни один из них не хочет общаться со мной в эти выходные. Все знают, что я скоро уйду, и эта женщина в их сознании уже заняла мое место. Они смеются за моей спиной. Я – посмешище. Они, наверное, в полном восторге от того, что избавились от меня на время сегодняшнего ужина».

Имоджен несет миски к столу, цокая каблуками своих туфель профессиональной жены. Ее волосы жесткие от химии, превратившей их в климактерические кудряшки, на ней платье-рубашка с принтом в виде трензелей. Разумеется, все ее украшения золотые; спокойное стильное золото, и только на безымянном пальце сапфир в пять карат (сапфир! Конечно! Даже ее украшения в синем цвете тори!) – для акцента.

– Итак, – восклицает она, – кто будет мороженое?

Линда выплывает из-за нее с таблетками в руках.

– Сначала витамины, Имоджен, – говорит она. – Ты же знаешь правила! На море все принимают витамины!

Дети отводят взгляд от гипнотического лакомства и смотрят на нее.

– Мы же не хотим, чтобы вы устали к завтрашнему дню? Давайте, все вместе. Просто немного витаминок, по одной на каждого, чтобы у вас было много энергии! По одной, а после – мороженое!

Клэр оглядывает женщин. Мария в своем фирменном красном цвете, в платье с глубоким вырезом, демонстрирующем великолепное декольте, с вытачками на талии для придания силуэту средиземноморского драматизма, пышной юбкой с оборками у колена. Симона последовала ее примеру, на ней такое же платье на два размера меньше, бледно-голубого цвета, подчеркивающее белизну кожи. И косметика. Она густо накрашена, как будто собирается на вечеринку, а не в закусочную на пляже.

Женщины собираются вокруг стола, как стая гарпий, ласково склоняются над детьми, кормят их снотворным и помогают запивать его водой. Взъерошивают им волосы, целуют в макушки, хвалят за хорошее поведение. Тигги не хочет брать свою таблетку – она как раз проходит период отрицания, – но страх перед тем, что ей придется смотреть, как мама ест мороженое за нее, вскоре подрывает ее решимость. Вот и все. Миски с мороженым ставятся на стол, и начинается трапеза.

«Я не вынесу этого, – думает Клэр. – Я ужасная мать. Я должна уметь противостоять им всем, не позволять давить на меня ради их удобства. Если девочки узнают об этом, когда станут взрослыми, то никогда мне этого не простят».

– Знаете что? – заявляет она. – Я передумала. Пожалуй, я все-таки пойду на ужин.

Женщины поворачиваются и таращатся на нее.

– О, – говорит Имоджен. – Кто же тогда присмотрит за детьми?

– Симона предложила. Правда, Симона? Ты ведь не против? В конце концов, у моего мужа действительно день рождения. – Она смотрит Линде прямо в глаза. – Я бы не хотела, чтобы ему было одиноко без меня.

Она бежит наверх переодеться, натягивает сарафан от Шанель и туфли на каблуках, которые станут настоящим адом на песчаной дорожке от парома до кафе. Брызгает на волосы спреем, прицепляет к ним искусственную косу на зажиме и делает высокую прическу в античном духе. Завитки спадают по ее длинной гладкой шее – Шону когда-то это нравилось.

Раньше он говорил, что своей изящной шеей она напоминает ему лебедя, скользящего по жизни, словно по прозрачной воде. «Я не буду надевать сегодня украшения», – думает она. Пусть Линда выглядит броско, вульгарно и старо среди молодежи и клиентов судоверфи, которые обычно ошиваются в этом кафе. В качестве последнего штриха она снимает дурацкие туфли и надевает вместо них балетки. Бриллианты, которые он подарил ей в день свадьбы, она оставит на завтрашний вечер, просто чтобы напомнить ему.

В кухне начинают действовать таблетки. Симона уныло сидит на одном из высоких стульев, руки между бедер, одна туфля болтается на носке. «Мне жаль, – думает Клэр. – Это не твоя вина. Тебя втянули во взрослые дела, и ты заслуживаешь лучшего. Но это моя жизнь, мой брак, и будь я проклята, если позволю, чтобы из-за жалости к тебе меня унижали в собственном доме. Я позволила запугать себя до такой степени, что здесь совершилось абсолютно безнравственное дело. Нужно, чтобы это произошло хотя бы ради чего-то».

Дети за столом молчат. Рты начали открываться, плечи опускаться, а Иниго положил голову на одну вытянутую руку. Фред зевает, и, один за другим, зевок проходит по группе, как волна по футбольному стадиону.

– Ты выглядишь великолепно, – говорит Мария, и ее тон очень добрый, такой, каким бы вы говорили с неловким подростком, которому предстоит первое свидание.

«Да пошла ты, – думает Клэр. – Теперь уже поздно притворяться моей подругой».

– Пора спать! – радостно говорит она.

Тигги открывает рот, чтобы возразить, но мысль, какой бы она ни была, ускользает, не успев превратиться в слова.

Клэр идет к двери в патио и зовет сквозь сумерки: – Джентльмены? Дети готовы ко сну! Не поможете?

– Идем! – доносится голос из беседки.

Она оборачивается и смотрит на своих дочерей. Глаза Коко закрываются, и девочка резко вздрагивает, будто ей приснилось, что она падает.

Глава 22

2004. Пятница. Шон

Он извиняется и идет во флигель, чтобы посмотреть, как идут дела у детей. Остальные беззаботно веселятся, и никто, даже Клэр, особо не настроен проверять что бы то ни было. Это был напряженный вечер. Со времен его юности кафе с видом на серебристую воду и темнеющую глыбу острова Браунси похорошело, старое меню с пирожками и домашней стряпней из микроволновки заменили на более широкий ассортимент из рыбы, моллюсков и тирамису, но компания была не очень приятной.

Он до сих пор не понимает, почему Клэр, весь день упрямившаяся, вдруг решила поехать с ними, хотя так демонстративно беспокоилась за детей. Вместо того чтобы флиртовать с любовницей, пока ее сожитель упивается виски с колой, Шон вынужден был наблюдать, как эта любовница пикируется с его неряшливо одетой женой, словно они вообразили себя Бетт Дэвис и Джоан Кроуфорд. А теперь Клэр держится рядом с Линдой, как прилипала, и Шону уже вряд ли удастся побыть с любовницей наедине. Ему хочется выкурить сигару и посидеть в одиночестве, и дети – самый подходящий повод.

Жалюзи и ставни на окнах закрыты, но сквозь щели просачивается тусклый свет. Он стучит в дверь и слышит движение внутри. Тень падает на стекло, и Симона открывает дверь.

– О, привет, – шепотом говорит она. – Вы вернулись. Хорошо провели время?

– Неплохо, – отвечает он. – Конечно, тебя не хватало. Я принес тебе бокал игристого и кусочек потрясающего шоколадного торта.

– Ох. – Симона краснеет до корней волос, как будто он преподнес ей бриллианты.

«Ах, молодые девушки, – думает он, – так радуются даже самым маленьким знакам внимания. Вот бы мои двое были такими. Кажется, они вообще ничего не ценят».

– Спасибо, – лепечет Симона, и ее ресницы бьются о щеки, как мотыльки. – Это так любезно.

– Ерунда. Просто мелочь, учитывая, как ты нам помогла. Как дети?

– О…

На мгновение кажется, что она совсем забыла о детях. Оглянувшись, она открывает дверь, чтобы он сам увидел шесть маленьких тел, которые неподвижно и безмолвно покоятся на надувных матрасах, словно средневековые церковные надгробия, высеченные из камня. В комнате пахнет газами и лосьоном для загара.

– Они в порядке. Ни звука за весь вечер.

– Великолепно, – говорит он, – великолепно. А ты как провела время?

Она сияет.

– Я в порядке. Читала книгу и посмотрела несколько видео на YouTube.

На ее шее висит пара наушников, и Симона крутит один из них, чтобы показать, как ей удалось посмотреть видео бесшумно.

– Ты что-нибудь ела?

– Я перекусила бутербродом, – отвечает она, – но я не хотела оставлять их надолго, вдруг кто-то проснется.

– Очень разумно. Но я уверен, что в этом не было необходимости. Кто-нибудь из них вообще двигался?

– Ни звука не было.

Он чувствует прилив великодушия.

– Ну, выходи и подыши свежим воздухом вместе со своим тортом, – говорит он ей. – Я собирался немного посидеть в беседке, может, составишь мне компанию?

Симона практически трепещет от счастья.

– Конечно, спасибо.

Здесь прекрасная и мирная атмосфера. Из кухни до них доносится шум голосов, еле слышный, как и шум моря. Ночь просто идеальная, земля еще теплая от дневного зноя, ветерок слабый и мягкий. Симона безмятежно сидит рядом с ним, не ворчит, не требует его внимания, излучает удовлетворение, потягивая шампанское. Торт упакован в контейнер с пластиковой вилкой, она открывает его, пробует и вздыхает от удовольствия.

– Вкусно? – спрашивает он и зажигает сигару, когда она кивает.

Он кладет свободную руку на спинку дивана и закидывает ногу на ногу. Несмотря на тяжелый вечер, Шон чувствует себя наполненным гармонией и радостью жизни. «Если бы, – думает он, – все общение с женщинами было таким легким. Что-то происходит с ними, когда они взрослеют. Будто не могут удержаться, чтобы не озлобиться. Если бы только они могли навсегда оставаться шестнадцатилетними – совершеннолетними, в отличие от Симоны, но такими же милыми, покладистыми и благодарными».

– Хотите попробовать?

– Нет-нет, я за ужином наелся до отвала. Наслаждайся.

Симона откусывает еще два кусочка и с сожалением отодвигает контейнер. Пьет шампанское и отмечает, какое оно приятное.

Он спрашивает:

– Это же не все, что ты собираешься съесть?

– Очень вкусно, – говорит Симона, – но очень сытно.

– Ты же не озабочена своей фигурой? – подтрунивает он.

– Нет-нет, – говорит Симона, но в полумраке кажется смущенной. Возможно, она просто не хочет показаться жадной; а возможно, это действительно озабоченность своим телом.

– У тебя прекрасная фигура, – галантно говорит он. Прихлебывает виски и добавляет: – Держу пари, что за тобой по пятам, как утята, следуют целые стаи парней.

Она опускает взгляд, и волосы падают ей на лицо.

– Не совсем так.

– Да ладно, – поддразнивает он. – За такой красоткой, как ты?

Она снова поднимает на него глаза.

– Мальчики моего возраста такие незрелые, – говорит она. – Я предпочитаю мужчин.

Эти слова зависают между ними в ночном воздухе. Вдалеке через открытую дверь доносится хриплый смех Чарли Клаттербака. В каменном доме за забором многозначительно захлопывается окно. Живущий там старый хрыч все лето жаловался на шум, и его недовольство явно не угасает. «Что ж, удачи, – думает Шон. – Не думаю, что люди, которые могут позволить себе купить этот дом за три миллиона, захотят проводить лето в коричневых кардиганах, ухаживая за гортензиями».

Он смотрит на часы и понимает, что уже полночь.

– Чтоб мне провалиться, – говорит он. – У меня же день рождения!

– О! – восклицает Симона и ерзает. – С днем рождения!

Она поднимает бокал, они чокаются и выпивают.

– И какое отличное начало года, – говорит он ей. – Лучшей компании и не придумаешь.

– Надеюсь, у вас будет прекрасный год, – произносит она. – Надеюсь, он будет самым лучшим в вашей жизни.

Он хрипло вздыхает.

– Боюсь, шансов на это немного.

Он понимает, что довольно пьян и потому неосторожен в своих откровениях. Но именно из-за того, что он пьян, ему наплевать. Все равно скоро все раскроется. Что может сделать пятнадцатилетняя девочка?

– Не знаю, заметила ли ты, – говорит он, – но мы с Клэр не ладим.

Симона заправляет волосы за ухо и возвращается к своему торту.

– Да, я не могла не заметить. Она не очень хорошо к вам относится, да?

– О, слава богу, – говорит он и выпрямляется, довольный тем, что нашел сочувствующего слушателя. – Хоть кто-то верит мне! Ты не представляешь, как трудно быть мужчиной. Кажется, все хотят обвинить нас, когда что-то идет не так.

– Это так несправедливо, – отвечает она. – Папе и Марии постоянно приходится сталкиваться с этим, когда речь идет о прессе. Папа говорит, это хуже всего, потому что все верят женщинам, когда они продают свои истории, а если это делают мужчины, то они подлецы.

– Именно так.

– Плохо, что она разговаривает с вами в таком тоне. Это неуважительно.

– Она не была такой, когда мы познакомились. Иногда мне кажется, что она сошла с ума.

Симона, похоже, допускает такую возможность.

– Я не знаю, стоит ли мне комментировать, – говорит она. – Ведь она ваша жена.

– Все в порядке. – Шон чувствует укол вины. – Прости. Не надо было тебя впутывать.

Симона спешит успокоить его.

– Ничего. Я никому ничего не скажу. Это же я начала разговор. Зря, конечно. Это не мое дело. Просто…

Он ждет.

– Если бы я была вашей женой, – говорит она тихим голоском, который понемногу слабеет, – я бы никогда с вами так не обращалась. Вы такой… а она, похоже, совсем этого не ценит.

– Я пашу как проклятый, чтобы у нее было все, что она хочет, а она, похоже, всегда недовольна.

– Вы так много работаете, – поддакивает Симона. А затем добавляет: – Может, вам разойтись?

Шон выпивает еще один глоток виски, затягивается сигарой. Она молча наблюдает за ним. «Она такая милая, – думает он. – Такая ласковая, нежная и добрая. Если бы я мог прожить свою жизнь заново…»

– Все не так просто. Развод… это тяжелая штука. Видишь, как Индия и Милли относятся ко мне. Их мать натравила их на меня, потому что так бывает при разводе. Мать получает детей, а отец остается в стороне. Я не вынесу этого во второй раз. Сейчас близнецы обожают меня. Не хочу, чтобы они возненавидели меня, как старшие девочки. Если бы не близнецы, все было бы по-другому. Если бы они не родились. Но теперь они у нас есть, и мы связаны ими на всю жизнь. Даже если бы мы разошлись. Это не так просто, когда у тебя есть дети. Я никогда не смогу с ними расстаться.

Он доволен собственным благородством. «Я хороший отец, – говорит он себе. – Индия и Милли могут не замечать этого, но я хороший отец».

– Кроме того, – продолжает он, – что станет с детьми, если они останутся с Клэр? Она их погубит. Ты же видела ее. Она безумна, как змея, в которую тычут палкой.

В памяти мелькает воспоминание. Он сидит на скамейке на набережной Темзы с Клэр и говорит то же самое о Хэзер. «Неужели это правда? – спрашивает он себя. – Неужели все женщины через какое-то время просто сходят с ума? Похоже, что в моей жизни точно. Сначала они меня обожают, но через некоторое время сатанеют. Мои жены, мои подружки. Это несправедливо. Очевидно, какую-то роль играет то, каких женщин я выбираю. Мария Гавила не такая, а Чарли Клаттербак женат девятнадцать лет, хотя он тот еще козел».

– В любом случае, – говорит он, – сегодня мой день рождения. Давай не будем об этом. Надо праздновать. Вот.

Он берет пластиковую вилку, накалывает на нее кусочек торта и подносит к ее рту.

– Съешь торт.

– Я не могу! – протестует она, и он замечает, что ее зрачки стали огромными.

– Конечно, можешь, – говорит он и придвигает десерт ближе.

Симона размыкает свои очаровательные губки и позволяет себя накормить.