Текст книги "Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Дэн Браун

Соавторы: Тесс Герритсен,Давиде Лонго,Эсми Де Лис,Фульвио Эрвас,Таша Кориелл,Анна-Лу Уэзерли,Рут Уэйр,Сара Харман,Марк Экклстон,Алекс Марвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 290 (всего у книги 346 страниц)

– По-моему, так. Другой вариант – он услышал мои шаги на лестнице, когда довершал… – слово застревает у нее в горле, – …начатое.

– О господи, – закрывает глаза Новембер.

Машина проезжает под фонарем, и луч света выхватывает черты лица призрачной красоты. При тусклом освещении она настолько похожа на сестру, что Ханна не в силах это выдержать. На мгновение будто сама Эйприл вернулась, чтобы упрекнуть ее в совершенных ошибках. На самом деле Эйприл никогда ее не покидала. Знакомый голос в толпе, светлая копна волос на оживленной улице… Эйприл всегда была рядом, пытаясь заставить ее раскрыть глаза.

«Прости, – думает Ханна. – Прости за то, что подвела тебя».

– Тогда… кто? – шепчет Новембер. Водитель не смотрит в их сторону, они обе сознают, что несмотря на тонкую плексигласовую перегородку он может подслушивать разговор. «Угадайте, кто сидел у меня в такси?» – скажет он потом.

– Тот, у кого имелся мотив, – начинает загибать пальцы Ханна. – Тот, кому доверяла Эйприл. Тот, кого она хорошо знала. В деле Невилла осталось много вопросов. Эйприл терпеть не могла консьержа и ни за что не подпустила бы его к себе без сопротивления. Но друга? Вполне. Хью отпадает, потому что он был со мной во дворе. И я почти уверена, что это не Райан. Он все еще торчал в баре, когда мы ушли, хотя, в принципе, мог добежать длинным путем в обход и успеть на Новый двор прежде нас. Остается…

Она замолкает.

– Остается Эмили, – внезапно высказывает догадку Новембер. – Вот почему вы почти все время молчали за ужином.

Ханне кажется, что в нее всадили ржавый нож. Новембер права. Предположение, высказанное вслух, превращается в тошнотворную реальность. Именно эта мысль вертелась у нее в голове, когда она сидела за столом и обдумывала варианты, все больше убеждаясь, что у Эмили самое слабое алиби среди всех. Да, она была в библиотеке. Однако никто не мог помешать ей перескочить через турникет, не приложив карту, подняться в комнату Эйприл, посидеть с ней, поболтать, посмеяться, возможно, даже пошутить над собой по поводу классного розыгрыша. А потом воспользоваться появлением Невилла как идеальным прикрытием, задушить Эйприл, слезть по водосточной трубе и вернуться в читальный зал.

«В это невозможно поверить», – мысленно твердит себе Ханна. И все же в глубине души отчасти верит. Эйприл почти целый год трахалась с бойфрендом Эмили. А потом еще та жестокая выходка с письмом. Вспоминается и то, как Эмили при Ханне и Райане прошипела однажды холодным ноябрьским днем: «Если она попробует провернуть такой же фокус со мной, я ее просто прикончу».

Яд в голосе Эмили был неподдельным. Ее слова не выходили из головы Ханны больше десяти лет и бросают в дрожь сейчас.

– Мало ли кто еще мог это сделать, – пытается убедить себя и Новембер в обратном Ханна. – Эйприл постоянно кого-нибудь разыгрывала. Убийца вообще мог быть из другого колледжа. – В голову вдруг приходит мысль, в которую Ханна отчаянно вцепляется обеими руками. – Например, тот, кто снабжал ее декстроамфетамином. Мог произойти какой-нибудь облом при покупке наркотиков.

Все это правда.

Но сказанное Новембер тянет на правду больше.

Это реально могла быть Эмили. Мотив у нее имелся. А тут подвернулась и возможность.

– Ханна, – предостерегающим тоном говорит Новембер. – Пожалуйста, ничего не предпринимайте, не поговорив сначала с полицией.

– Не беспокойтесь, – несколько раздраженно отвечает Ханна. – Я не дура.

– Я имею в виду, если вы кому-нибудь расскажете…

– Повторяю, я не дура. Позвоню в полицию завтра же, когда вернусь в Эдинбург.

– Хорошо. – Новембер бросает на спутницу оценивающий взгляд, словно взвешивая готовность Ханны к борьбе. На лице – тревога. – Почему вы ничего не сказали Уиллу? – спрашивает она.

У Ханны вдруг перехватывает горло.

– Потому что он не желает слушать. Я не раз пыталась дать ему понять, что в тот вечер случилось что-то другое, чего я не заметила или не могу вспомнить, но он затыкает уши. Ему хочется, чтобы я делала вид, будто ничего не произошло.

– Я с ним, конечно, незнакома, – мягко произносит Новембер, – тем не менее… я чувствую, что вы его любите. Он хороший человек, верно?

– Верно.

– Он боится за вас. Потеряв одного любимого человека совсем молодым, он, естественно, боится потерять второго.

– Я знаю, – шепчет Ханна. – Знаю.

Она с недовольным видом вытирает влагу, скопившуюся в уголке глаза, негодуя на свою слабость. Ханна не желает выглядеть беременной мамочкой, пускающей слезу по поводу и без повода. Ей хочется быть сильной, логически мыслящей, вдумчивой. Увы, в настоящий момент она себя такой не чувствует.

– Я могу ошибаться, – стараясь сохранять как можно более ровный тон, говорит Ханна.

Да, возможно, она ошибается. Но если нет, то убийца где-то рядом. Некто, кому Эйприл доверяла, кого, возможно, даже любила.

От этой мысли Ханне становится по-настоящему страшно.

После

Вечером Ханна в который раз не может заснуть. Дело не в изжоге, хотя таблетки «Гевискон» действуют хуже жидкости и оставляют противный меловой осадок на зубах. И не в ребенке, который, похоже, проснулся, как только она легла, и теперь беспрестанно ворочается, словно котенок на незнакомой кровати.

Какой-то одной причины нет.

Ее беспокоят собственные страхи. Беспокоит ссора с Уиллом. Беспокоят мысли об Эмили.

О боже, неужели действительно Эмили?..

Подкатывает дурнота, стоит только вспомнить, как они сидели за ужином – Эмили непринужденно болтала, озабоченно поглядывая на Ханну, она же молча ковыряла лапшу в чашке. Неужели Эмили догадалась? Уловила ход мыслей Ханны? Лежит сейчас дома на другом конце города и пытается сообразить, как много стало известно Ханне за последние сутки?

Ханна протягивает руку за телефоном. Цифры 1:47 ярко горят в тусклом освещении комнаты. Ее охватывает едва сдерживаемое желание позвонить Эмили, поговорить начистоту. Такое нельзя думать о старой подруге.

Однако другие варианты ничуть не лучше. Мог ли Райан покинуть бар после их ухода и бегом обогнуть часовню? Теоретически мог. Он даже мог подниматься по лестнице навстречу спускающемуся Невиллу и шмыгнуть в туалет, чтобы его не заметили.

Черт! Черт! И это все, что удалось разузнать? Она горела желанием предать убийцу в руки правосудия, а вместо этого лишь стала подозревать двух старых друзей.

Телефон в ладони вдруг оживает – поступило уведомление. Получено электронное письмо. На секунду решив, что письмо под воздействием неведомого телепатического эффекта отправила Эмили, Ханна, не раздумывая, его открывает.

Нет, отправитель не Эмили. Письмо прислала некая Линн Бишоп. В теме только два слова: «Привет, Ханна!»

Привет, Ханна! Надеюсь, вы в добром здравии. Я журналистка «Ивнинг мейл». Мы готовим ретроспективную статью о деле Эйприл в связи с кончиной Джона Невилла и хотели бы узнать, как вы себя чувствуете после того, как вашим страданиям наступил конец.

Это письмо Ханна даже не отправляет в «Запросы», а сразу с отвращением удаляет. Дело не только в неудачном моменте, а во всем сразу. В фальшивом участии. В восклицательном знаке. В упоминании Эйприл без фамилии, словно та приходилась журналистке школьной подружкой, хотя в действительности они не были даже знакомы, зато Джона Невилла она уважительно назвала по имени и фамилии.

Ханна выключает телефон и смотрит в темноту, ощущая такой прилив злости, что ей самой становится страшно. Как смеют эти журналюги, эти стервятники делать вид, будто проявляют заботу, имея право знать правду не меньше Ханны. Они лишили Эйприл ее своеобразия, неповторимости – всего того, что делало ее реальным человеком, замечательным и неотразимым, превратили ее в картонную фигуру со снимков в «Инстаграме». Сделали идеальной жертвой.

А конец письма? «Вашим страданиям наступил конец». Не будь Ханна так разъярена, она бы посмеялась. Она никогда не страдала больше – не только от того, что произошло с Эйприл, но и от того, что, возможно, отправила в тюрьму невиновного. А теперь страдает из-за собственных мыслей о давних друзьях, Эмили и Райане, которым самим пришлось несладко. Их постоянно преследует память об убитой Эйприл, так неужели придется бередить их раны, сообщая свои подозрения полиции? Но если не сообщить о них, то…

Ханна отворачивается к стене, борясь с искушением обхватить лицо руками. Внезапно на нее накатывает сильное желание выпить.

Она переворачивается на спину, прикрывает локтем глаза от света, просачивающегося с улицы, старается подвести итог. По крайней мере, Хью здесь ни при чем. Уилл был далеко, гостил у матери. Слава богу, его никогда ни в чем не подозревали. В ушах предательски звучит шепот Джерайнта: «Удушение обычно свидетельствует о внутрисемейных распрях, преступлении на почве страсти». Ханна понимает, куда он клонил и что в действительности означает скользкий эвфемизм «внутрисемейные распри». Он означает наличие партнера. То есть если женщину задушили, то виноват обычно бойфренд или муж.

Вся эта грязь, которую всколыхнула Ханна, сразу же прилипла бы к Уиллу, не будь у него железобетонного алиби. Эйприл изменяла Уиллу. Она забеременела, причем, вероятно, от другого мужчины. Если прессе нужны улики, то Эйприл их в избытке оставила, и все они указывают на мужа Ханны.

Если бы Уилл в тот вечер находился в колледже, он бы здорово влип – не тогда, так сейчас.

Слава богу, его там не было.

Так почему же ей никак не удается заснуть?

Ханна открывает глаза и снова включает телефон. 2:01. Она просто обязана поспать! Но в животе ворочается, беспокоясь, ребенок. Ханна вдруг испытывает острое желание увидеть мужа рядом. Гнев улетучивается, ее охватывает сожаление о том, как они закончили разговор.

Открыв «Вотсап», Ханна находит последнее сообщение от Уилла: «Как дела? Можешь поговорить?»

На нее тут же волной накатывает чувство вины. Ханна вспоминает свои слова в такси: «Я рада, что смерть Эйприл кажется тебе смешной… мне не наплевать, Уилл, и я не могу поверить, что тебе наплевать».

Это не просто несправедливо – жестоко, подло. Уиллу не наплевать. Она наблюдала, как он постепенно окружал себя защитным панцирем, слышала, как он плакал по ночам, когда ему снилась Эйприл. Видела его лицо, когда в дверь лезли репортеры, следила, как он пытался залечить оставленные прошлым раны, морщился, когда их вскрывала очередная газетная статья или просьба о комментариях.

Уилл любил Эйприл, и Ханна это знает. Может, он также был немного зол на нее, но и Ханна порой злилась на подругу. Теперь, по прошествии многих лет, ей хватает духу это признать. Они были детьми, зелеными сопляками.

«Прости, – пишет Ханна. Сообщение может разбудить Уилла, однако она не может ждать. – Прости меня за то, что вела себя как стерва. Наговорила ужасных вещей. Я люблю тебя. Увидимся завтра? Целую».

Проходит секунда. Появляется сообщение «Ввод текста», затем пропадает. Снова появляется и снова пропадает. Что делает Уилл? Пишет длиннющее сообщение? Или пишет и удаляет, потом переписывает и снова удаляет?

«Ввод текста…»

«Ввод текста…»

Пауза.

«Ввод текста…»

Сообщение опять исчезает, на этот раз надолго, экран успевает погаснуть, и ей приходится разблокировать телефон. Наконец, приходит ответный текст от Уилла.

«И ты меня прости. Я тебя тоже люблю».

И все.

Что бы он ни хотел сказать, как видно, передумал.

Интересно, что? «Да, ты вела себя как стерва. Как ты посмела такое мне говорить?»

Или: «Если бы ты сейчас не вынашивала нашего ребенка, я бы всерьез подумал о будущем».

Или: «Какая муха тебя укусила, Ханна?»

А может, что-нибудь совершенно другое? «Извини, я и сам виноват. Из-за смерти Невилла мозги съехали набекрень».

Ханне хочется ответить, выяснить, что он хотел написать ей, но оставил при себе.

Разум лихорадочно работает.

«Я кое-что скрывал от тебя».

«Я встретил другую».

«Не знал, как лучше тебе признаться».

«Хочу все начать с чистого листа».

«Я тебя больше не люблю».

Нет, нет, нет, нет! Ханна невольно садится на кровати. Сердце выскакивает из груди, ребенок трепыхается в животе, разбуженный потоком адреналина.

Нет, надо выбросить из головы эти глупости, навеянные бессонницей в два часа ночи.

Она любит Уилла, а Уилл любит ее.

У него нет от нее секретов. Скорее всего, просто не мог сразу подобрать нужные слова.

Ханна вдруг вспоминает, что забыла принять на ночь таблетку от давления. Она медленно идет в санузел, ощущая одеревенелость в лодыжках и бедрах, не проходящую с самого начала беременности. Связки расправляются, суставы сочувственно поскрипывают.

Она зажигает свет, моргая от нестерпимой яркости, смотрит на себя в зеркало. Лицо одутловатое от усталости, волосы в диком беспорядке, под глазами темные круги.

В голове бродят мысли о муже, появляется воспоминание о том, как он целует ее в макушку перед уходом на работу. На ум приходят его слова: «Пожалуйста, ну пожалуйста».

Ясно, что он хотел сказать: «Пожалуйста, не делай этого».

Не стоило ворошить прошлое. Ради Уилла. Ради ребенка.

Но ради себя самой и Эйприл она не может отступить. Она не сумеет продолжать жить в неведении. Если ее показания отправили за решетку невиновного, она должна это узнать. Иначе чего стоит такая жизнь?

– Прости, – шепчет она ребенку в животе и призраку Уилла, стоящему у кровати. – Прости меня.

Ханна глотает таблетку, запивает водой и вновь смотрит на свое отражение в зеркале. Она видит измученную, но полную суровой решимости женщину. Эта женщина не похожа на испуганную девчонку десятилетней давности, ошарашенную, преследуемую чувством вины и стыда, как если бы виноват в случившемся был не Невилл, а она сама.

Теперь она понимает: она не виновата. И Невилл, возможно, тоже не виноват.

Она больше не боится.

Ханна перестала прятаться от призраков прошлого и решила встретиться с ними лицом к лицу.

Ей нужна правда.

После

– Кофе?

Ханна задумчиво смотрит в окно и потому не слышит вопроса.

– Кофе, мадам?

Она оборачивается и видит в узком проходе официантку с серебристым кофейником в руках. За ней покачивается в такт движению поезда раздаточная тележка.

– Ой, извините. Замечталась. Нет, спасибо, мне на сегодня хватит кофеина.

– Без кофеина тоже есть, – предлагает официантка. – Все включено в стоимость билета.

Ханна отрицательно качает головой. Ей известно, какой кофе подают в поездах – слабое растворимое пойло с порошковым молоком из маленьких пакетиков.

– Нет, правда, благодарю вас. Я… – Она мучительно ищет вежливую отговорку. – Я предпочла бы бутылку воды, если у вас есть.

– Обычную или с газом?

– Обычную, пожалуйста.

В тот момент, когда она откручивает пробку, звонит телефон. Это Хью. Увидев его имя, Ханна слегка настораживается. С какой стати ему звонить?

– Хью! – Ей кажется неуместным начинать разговор с восклицания «Почему ты звонишь?!», поэтому она лишь спрашивает: – Как дела?

– Хорошо. – Низкий, тягучий голос Хью невозможно спутать ни с каким другим. – А у тебя как дела? Как съездила в Оксфорд?

Ханна хмурится. Кто ему рассказал о поездке? Уилл?

– Я… сбита с толку. – Ей не хочется обсуждать подробности в поезде при пассажирах, большинство которых либо чем-то заняты, либо дремлют. – Я все еще не решила, как к этому относиться. По-моему, Майерса можно исключить. Его не было на месте. Он находился на конференции.

– Не было на месте? Уилл сказал, ты и сестра Эйприл договорились с ним о встрече.

– Нет, я имею в виду, что его не было на месте в тот вечер. Ну ты понял. – Ханна оглядывается по сторонам. – Когда это случилось, его не было в колледже.

– А-а! – Хью удивлен и немного разочарован. – Значит… возвращаемся к Невиллу?

– Может быть. Я не уверена. До меня дошло, что… – Ханна понижает голос и еще раз обводит вагон взглядом. На нее никто не смотрит. – Я кое-что поняла, пока была в Оксфорде. В квартире мог находиться кто-то еще. – Ханна почти переходит на шепот, стараясь избегать слов, из-за которых пассажиры могут начать прислушиваться. Она не произносит вслух «Пелэм» или «убийство Эйприл». – Пока мы поднимались по лестнице, этот человек мог спуститься по водосточной трубе.

– Что ты хочешь этим сказать? – обеспокоенно спрашивает Хью.

Ханна поднимается с места.

– Погоди, я сейчас в поезде. Выйду в тамбур. Дай мне секунду.

Ханна выбирается из узкого промежутка между столиком и сиденьем и, сделав несколько шагов по проходу, открывает дверь тамбура. Здесь никого нет, окно приоткрыто, шум проникающего внутрь ветра заглушает слова.

– Извини, не хотела говорить в вагоне. Я и сама не знаю, что хочу сказать. Мы считали, что выход из подъезда все время оставался в поле нашего зрения, а значит, в квартиру не мог проникнуть никто другой. Но что, если это не так?

Повисает долгая пауза. Ханна буквально слышит, как проворачиваются шестеренки в мозгу Хью, пока до него доходит смысл сказанного. Ей трудно предугадать реакцию собеседника, но, когда он наконец открывает рот, его тон кажется Ханне неуловимо изменившимся, почти испуганным.

– Кому еще ты об этом говорила?

– Только сестре Эйприл, Новембер. Она была со мной. Эмили я ничего не сказала. Мне не хватило духу. Я… – Ханна не находит сил произнести вслух «я побоялась». – Когда вернусь, пойду в полицию, – заканчивает она.

– Ханна, пожалуйста, будь очень осторожна. Я считаю, ты должна как следует все взвесить…

Оба какое-то время молчат. По-видимому, Хью пытается сообразить, каким образом лучше выразить свою мысль, для которой никак не находит подходящих слов.

– Что? – не выдерживает Ханна. – По-твоему, мне не следует обращаться в полицию? Но так было бы надежнее всего, разве нет? Уж лучше заявить об этом открыто.

– Просто я… – Хью замолкает. Такое ощущение, что он напуган, что очень на него непохоже. Обычно этот эстет изъясняется подчеркнуто вежливо и невозмутимо.

– В чем дело? Не тяни.

– Тебе следует быть готовой к тому, что может произойти, если и дальше ворошить это дело. Кое-кто может… пострадать.

– Ты кого имеешь в виду? – Ей вдруг становится не по себе. – Меня, что ли?

– Не совсем. Черт, как же трудно… – Хью заметно расстроен. Очевидно, его тревожит нечто чрезвычайно серьезное. Что происходит?

– Хью, ты знаешь что-то такое, чего не знаю я?

– Я ничего не знаю, просто… просто…

– Не юли! – чуть не плача, просит Ханна. Она делает глубокий вдох. – Извини, что я повышаю голос, но ты меня пугаешь. Что ты пытаешься сказать?

Снова долгая-предолгая пауза. Настолько долгая, что Ханна смотрит на экран, проверяя, не пропала ли связь – может, поезд вошел в мертвую зону. Однако линия в порядке. Хью все еще на проводе. Наконец, он отвечает:

– В то утро, когда я вернулся в свою комнату, я кое-что слышал.

– Что ты слышал? Тебе кто-то что-то сказал?

– Нет. За стеной. Я слышал… шаги.

На мгновение Ханну захлестывает волна раздражения. Хью говорит загадками, ходит вокруг да около и при этом рассчитывает, что Ханна сама догадается, хотя она понятия не имеет, о чем речь. Он что-то услышал? Что это означает? К тому же за стеной.

– Ты слышал шаги в соседней комнате?

– Да, – бросает Хью звенящим от напряжения голосом. Он словно умоляет: догадайся сама, не заставляй меня озвучивать эту догадку. – В два часа ночи. За стеной.

Тут до Ханны, наконец, доходит. Ее бросает в холодную дрожь, спину продирает мороз. Ей приходится схватиться за поручень, чтобы не подкосились ноги.

– Ханна? – доносится откуда-то издалека голос Хью. – Что с тобой? Скажи что-нибудь.

– Все в порядке, – с усилием отвечает она надломившимся, сдавленным голосом. Ей с трудом удается выговаривать слова. Рука, держащая телефон, похолодела, застыла, словно превратившись в пластмассовую конечность манекена. – Я… спасибо, Хью. Я не могу больше говорить.

Она дает отбой.

Ханна возвращается в вагон, садится и смотрит в окно на пробегающий мимо сельский пейзаж, ощущая, как по венам растекается ледяной ужас.

Ей хочется завыть «нет-нет-нет-нет».

Но кричать нельзя. Необходимо сохранять молчание. Теперь ей понятно, почему Хью не мог подобрать нужные слова. Понятно, что именно он хотел, но не смог выразить. Понятен смысл предупреждения о необходимости быть готовой к неприятным неожиданностям.

Потому что в тот вечер, когда была убита Эйприл, Хью вернулся в свою комнату только в два часа утра и услышал, как за стеной расхаживал сосед.

Комната Хью была последней на этаже. У него имелся всего один сосед – Уилл.

После

К моменту прибытия поезда в Эдинбург Ханна почти убедила себя, что Хью ошибается. Или что она его неправильно поняла.

Уилла не могло быть в колледже в тот вечер. Во-первых, его бы наверняка заметили. Боковые ворота закрывали в девять вечера, главные – в одиннадцать. Ему пришлось бы стучать и обращаться к консьержу. Да, он мог перелезть через стену, как когда-то сделала Ханна, но полиция в два счета установила бы, что он лжет.

Во-вторых, Ханна просто не верит в способность Уилла скрывать такой секрет целых десять лет. Причем не только от полиции, но и от семьи, других студентов, от нее, наконец.

Его неизбежно кто-нибудь увидел бы на завтраке во время мнимого отсутствия. Или в поезде, когда он якобы находился дома, в Сомерсете.

«А может, его действительно кто-то видел, – шепчет тихий внутренний голос. – Или на худой конец слышал. Что, если этот кто-то и есть Хью?»

Нет, не может быть.

А потом она вспоминает, каким тоном с ней вчера разговаривал Уилл – неуверенно, запинаясь. «Я уверен, что ты права. Если у него есть алиби, ничего не поделаешь».

Он говорил о Майерсе, о том, что из-за конференции полиция не стала подозревать профессора. Однако теперь Ханна невольно задумывается, не пытался ли Уилл сказать ей что-то такое, в чем прежде не находил сил признаться?

Ханна вспоминает долго не пропадавшее сообщение о вводе текста накануне вечером. А если это знак того, что Уилл пытался найти слова признания, но так и не нашел?

Она все еще мысленно прикидывает разные варианты, когда двери вагона открываются, и поток пассажиров изливается на перрон. Ханна настолько погружена в мысли, что проходит через турникет и тащит чемодан к рампе, не замечая, что ее зовут.

– Ханна! Ханна!

Последний оклик наконец достигает ее сознания. Она озирается, проверяя, ее ли зовут или, может быть, какую-нибудь потерявшуюся девочку, а голос просто показался ей знакомым. Он похож на… Нет, не может быть.

Она оборачивается и буквально налетает на мужа, отчего тому приходится придержать ее.

– Уилл!

– Сюрприз! – радостно восклицает он. – Решил сам встретить. Тебя чертовски трудно догнать. Ты неслась к этой рампе, как нападающий к воротам. Не слышала, как я орал?

– Извини… – У нее перехватило дух от неожиданной встречи. – Я не… просто задумалась. Я… рада тебя видеть.

«Рада тебя видеть»? Ей хочется надавать себе пощечин. «Рада тебя видеть» говорят коллеге при случайной встрече в картинной галерее, но не мужу после возвращения из дальней поездки.

– Я соскучился. – Уилл наклоняется и целует ее, кольнув щетиной губы. Ханна чувствует внутри какое-то шевеление – не ребенка, а чего-то еще, клубка путаных, противоречивых эмоций. Ей хочется ответить на поцелуй, приникнуть к плечу мужа – и одновременно отстраниться до поры до времени, пока не удастся разобраться со своими чувствами. Как и то и другое может одновременно уживаться в душе? Как можно любить Уилла и в то же время допускать, что он лгал ей десять лет?

Она должна ему верить, ведь он ее муж.

И Ханна действительно верит ему.

Тогда почему она ничего не рассказывает Уиллу о версии с эркером и водосточной трубой?

Уилл тем временем тараторит без умолку, осыпая ее вопросами о поездке, Эмили, Новембер, докторе Майерсе.

– Похоже, тебе надо было этой поездкой успокоить нервы. Теперь-то все устаканилось, верно?

Вслух Ханна отвечает «да», но мысленно вопит: «Почему ты так торопишься все это закончить? Уж не боишься ли ты того, что я могу обнаружить?»

– Ты какая-то притихшая, – наконец замечает Уилл, когда она оставляет без ответа очередную реплику, – нормально себя чувствуешь?

– Извини. – Ханна проводит ладонью по лбу. – Я… да, все нормально. Очень устала. Не знаю, что на меня нашло последние два дня – чувствую себя как побитая.

– Неудивительно. Двадцать пятая неделя как-никак? – Уилл нежно целует ее в макушку. – Шесть месяцев. Почти третий триместр.

– Третий триместр? – Ханна взвешивает слова в уме, на мгновение отвлекшись от мыслей об Эйприл. – Третий триместр, ни черта себе! Мы выходим на финишную прямую, Уилл.

– Точно, – лучезарно улыбается он. В этот момент ребенок сильно толкается, такого она еще не испытывала. – Что случилось? Забыла что-нибудь?

– Нет. Ребенок… – Ханна прикладывает ладонь к животу и с изумлением чувствует отчетливый нажим, как если бы малыш пытался прорваться через кожу наружу наподобие инопланетного существа в фильме «Чужие». – О господи, Уилл, быстрее!

Уилл озадачен, не понимает, в чем дело, пока она не прижимает его руку к раздутому животу и не замирает в ожидании. Наконец вот он, новый толчок. Лицо Уилла озаряет улыбка.

– Матерь божья, – благоговейно произносит он. – Что это было? Это?..

– Да. Наш ребенок. – Широкая улыбка освещает ее лицо. Они стоят посредине спуска с платформы, мимо течет толпа, чужие чемоданы бьются о ее чемодан, люди шипят, недовольные препятствием. Ей все равно. В этот момент ее ничто не заботит, ничто, кроме ощущения горячей ладони Уилла на своем животе, на натянутой, как поверхность барабана, коже и движения ребенка в утробе.

– Боже мой, – медленно произносит Уилл, испытывая одновременно потрясение и восторг. – Он опять это сделает?

– Не знаю. – Ханна подхватывает чемодан. Уилл тут же перехватывает ручку чемодана, они возобновляют спуск. – Вроде успокоился. Но он еще себя покажет. Не могу поверить – ты тоже почувствовал!

– Ты не можешь? Это я не могу! – сияет Уилл. На щеках образуются ликующие складки. – Наш ребенок, Ханна! У нас будет ребенок!

– Я знаю, – улыбается она в ответ.

Ханна обнимает мужа и так сильно прижимает к себе, что он чуть не спотыкается. Сердце Ханны переполняет любовь. Странная неуверенность, которая мучила ее на протяжении всего пути в Эдинбург, исчезла, растворилась без следа. Как она могла в нем сомневаться? Как могла усомниться в собственном выборе? Ведь это все тот же Уилл, которого она любила и продолжает любить больше десяти лет. Мужчина, которого она изучила как свои пять пальцев.

– Любимый, – шепчет она, в ту самую секунду, как Уилл предлагает:

– Карри на ужин?

Оба хохочут, мир снова прекрасен и надежен. Уилл, ее муж, здесь, с ней, а Оксфорд далеко-далеко.

– Карри на ужин, – соглашается она. – А ты даже пива можешь выпить.

– Я теперь пью за троих, – с ухмылкой говорит он и щипает ее спину.

Сердце Ханны до краев наполняется любовью.