Текст книги ""Фантастика 2026-7". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Игорь Михалков

Соавторы: Александр Арсентьев,Алекс Келин,Юлия Арниева,Кирилл Малышев,Игорь Лахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 357 страниц)

Глава 12. Поминальные свечи

Элиза ходила по дому с кошкой на руках. Гладила ей шерстку, почесывала мохнатый подбородок, слушала уютное, доверчивое мурлыканье и тихонько шептала ей: «Герда, как мы с тобой будем жить дальше? Я боюсь, кошка…»

Герда дергала ухом. Кошке было тепло, впервые в жизни она была сыта, вымыта и даже расчесана. Вот только хозяйка щекочется – да и ладно, это пустяки. Зато по первому мяву выдают кусок печенки, курицы или еще что-нибудь вкусное. Кошка глотала угощение, почти не жуя – дворовая привычка. Ешь быстрее, пока не отобрали.

«Тебе хорошо, Герда, ты скоро поправишься, будешь снова скакать за птичками и мышами, а я… Я не знаю, что делать!»

Элизу никогда не учили самостоятельности. Она с детства знала, что сначала будет под родительским надзором, а потом – замужней дамой. Дальше она не заглядывала.

В самом тяжелом кошмаре она не могла представить, что станет одинокой, никому не нужной вдовой за пару недель до двадцати лет.

Элиза читала, что в древности жены иногда добровольно шли на погребальный костер мужа. Она всегда считала это дикостью и варварством, но сейчас сумела хотя бы понять чувства тех женщин. И дело не в любви, любить можно и память. Дело в выматывающем, вязком одиночестве и невозможности жить дальше, ведь жить – незачем. Ради кого вставать по утрам? Зачем делать хоть что-то?

Ради себя?

Да кто ты такая, чтобы жить ради себя?

Эта мысль прозвучала в голове Элизы голосом монахини-учительницы из монастырской школы. Строгую, сухую даму воспитанницы недолюбливали, и она отвечала им полной взаимностью.

Элиза тряхнула головой.

Я – Елизавета Лунина, – мысленно сказала она монахине, бывшим светским друзьям и всему миру. – Отец считал, что заботится обо мне, но разрушил мою жизнь. Муж тоже заботился – и бросил. Господа кавалергарды, – с неожиданной для самой себя злостью продолжила она, – вы правда думаете, что я поверю в его смерть?! Спектакль был хорош, ничего не скажешь, скорбящая вдова особенно удалась. Но вас подвела педантичность Пьера. Все завещано мне, но пользоваться наследством я смогу только через год. Самим-то не смешно?! Это же лучший способ сохранить капитал! Не допустить к нему дядюшку Густава и не дать мне его растратить. А через год выяснится, что ваш сотрудник выполнял какое-то секретное и важное задание! Или он попросту сбежал к своей девице?

Я должна сходить с ума от горя, носить траур, а потом рыдать от счастья, обнимая ожившего супруга?! Не перебор? Сначала скрываете судьбу отца, потом изображаете смерть мужа… С чего такое внимание к скромной барышне?

Элиза энергично прошлась по комнате, взяла с каминной полки фарфоровую фигурку пастушки – близнеца той, что стояла в особняке Луниных – и с размаху разбила ее об пол.

Даже если я не угадала, – мрачно добавила она, – и в фамильном склепе действительно Пьер, я буду жить для себя. Хватит с меня вашей «заботы»! Я еще не знаю, как это сделаю, но – сделаю. И промолчу о своих догадках, можете не беспокоиться. Да и с кем мне говорить? С кошкой?

* * *

После вчерашних похорон осталась гора писем с соболезнованиями. Элиза уселась их разбирать, чтобы заняться хоть чем-то. Она мельком посмотрела на красивые листы со стандартными, каллиграфически выведенными пустыми словами: «Скорбим… Утрата… В расцвете лет…», взяла всю стопку и пересела поближе к горящему камину. Она попыталась представить лицо Пьера. Вместо мужа в памяти все время всплывала нарисованная девчонка. Интересно, она была на прощании? Элиза хотела вспомнить, но кроме горького: «Ты! Ты его убила!» ничего не всплывало в памяти.

Может быть, найти ее? Отдать портрет? Это будет не сложно, не так уж много женщин – курсантов военной академии… А дальше что? Устроить скандал с любовницей покойного мужа?

«То-то мало о тебе сплетен по Гетенхельму ходит, – с сарказмом сказала себе Элиза. – Забывать начали, надо подогреть интерес».

Она читала имена на конвертах с соболезнованиями и бросала их в огонь. Толстая бумага горела плохо, особенно когда в камине скопилась достаточно большая стопка. Элиза пошевелила письма кочергой, закашлялась от едкого дыма, зато пламя заплясало веселее.

Она взяла следующий конверт и удивленно хмыкнула. Это было обыкновенное письмо. Без траурной рамки, простой пакет. «Петру Васильевичу Румянцеву, собственный дом». Вместо обратного адреса – размытая печать.

Элиза на секунду задумалась – сжечь, не читая? Все-таки чужие тайны…

Рука сама потянулась к ножу для бумаги.

«На ваш запрос от седьмого октября сего года направляю копии обоснований для перечисления денег из императорского благотворительного фонда»

В конверте лежало несколько приказов, переписанных профессиональным канцелярским почерком. На каждом из них в правом верхнем углу стоял штамп: «копия верна» и крючковатая подпись архивариуса. Видимо, это те самые «скучные бумаги» с которыми работал Пьер. В основном это были документы о церковной благотворительности – столько-то на приют при монастыре, столько-то на раздачу еды нищим…

Элиза равнодушно читала о перечислении денег на школы и больницы для бедняков. Это было лучше соболезнований.

«Получатель – Елизавета Николаевна Лунина» значилось на одной из бумаг.

Что?!

Элиза медленно, несколько раз прочитала копию распоряжения.

В Гнездовское отделение имперского банка на имя Елизаветы Николаевны Луниной уже двадцать лет в начале марта перечислялись деньги.

Основание – распоряжение кавалергарда Георга фон Рауха от имени императрицы Изольды.

Ее покойной тетке раз в год отправляли огромные суммы по распоряжению фон Рауха. Причем не в Империю – в Гнездовское княжество, за перевал. Элиза была единственной наследницей тетушки Елизаветы, но ее приданое даже близко не походило на эти богатства.

Однажды отец, когда был уверен, что Элиза его не слышит, выразил свое недоумение экспрессивным возгласом: «Ну охренеть теперь!»

– Ох-ре-неть, – негромко проговорила Элиза, покачивая в руке бумагу.

– Мрррря? – потянулась кошка на соседнем кресле.

Вошел профессионально-величественный дворецкий с траурной лентой на ливрее. Только по едва заметно покрасневшим глазам солидного господина можно было понять, что лента – не просто дань этикету. Слуги любили Пьера, а вот Элизу… Она кожей чувствовала, что некоторые из них полностью разделяют мнение Ангелины и считают ее виновной в смерти мужа.

– К вам посетитель, госпожа, – сообщил дворецкий. – Кавалергард Его Величества Георг фон Раух.

«Помянешь черта…», – фыркнула про себя Элиза.

– Пригласите господина кавалергарда, – сказала она вслух. Когда слуга вышел, Элиза быстро спрятала бумаги и конверт в потайной карман платья, а который раз помянув добрым словом новые веяния моды.

– Здравствуйте, Елизавета Павловна. Примите мои соболезнования, – поклонился ей невысокий, невыразимо элегантный господин.

«Какой умный мальчик…» – всплыло в памяти.

Стой.

Не сейчас.

Пьера больше нет. Никаких догадок, забудь. Твой муж мертв.

Тебе нужно думать о живых.

– Спасибо, господин он Раух. И спасибо, что пришли. Присаживайтесь.

– Извините, что не смог прибыть раньше и присутствовать на похоронах. Я был за пределами Империи. Госпожа Бельская передала вашу просьбу о встрече. Повторю ее слова – что я могу для вас сделать?

Элиза перевела дыхание. Поправила траурный головной убор, подняла голову и встретилась взглядом с глазами цвета жуткого пойла из пузатой пыльной бутылки. Вчера она пыталась заглушить боль алкоголем, и ничего хорошего из этого не вышло…

Кажется, кавалергард смотрит с сочувствием?

Неужели?

– Я прошу вас организовать мне встречу с отцом, – твердо сказала Элиза. – Он жив, содержится под стражей, – и повторила, четко и раздельно: – Я прошу о свидании с ним.

Лицо фон Рауха не изменилось. Только тень усмешки проскользнула где-то в глубине взгляда.

– Сударыня, вам не сообщали об его судьбе. Никому не сообщали, до полного выяснения всех обстоятельств дела. Откуда такая уверенность?

– Подслушала, – без тени смущения призналась Элиза. – Вы приезжали в имение Румянцевых и говорили с моим мужем. Я в этот момент стояла на балконе… и поняла его намек. Пьер, конечно, ничего мне не говорил, но тогда я всерьез задумалась – почему же вы не дали мне похоронить отца?

– Не буду отрицать, вы правы, – кажется, кавалергард был рад возможности сказать эти слова. – Его арест держался в тайне, на это были свои причины, сейчас они не важны. Только поясните, при чем тут похороны?

– Судебник Гётской Империи, – горько улыбнулась Элиза впервые после смерти мужа. – И наша вечная гётская бюрократия с маниакальным стремлением следовать букве закона. Есть только одно преступление, тела виновных в котором не выдают родным. Некромантия. Всех остальных казненных возвращают семье, а если семья неизвестна – хоронят в братских могилах за государственный счет. Допустим, моего отца вы зарубили при попытке покушения. Но кто занимался его погребением? Хозяйственная служба Цитадели? – Элиза нервно хохотнула, – в императорской усыпальнице Кафедрального собора? Или вывезли на городское кладбище, как бродягу? Слишком много сложностей. Кому, кроме меня, нужно хоронить господина Лунина? И скрывать могилу, если она все-таки существует, никто бы не стал. А на мой запрос даже ответ пришел: «сведениями не располагаем, обратитесь в канцелярию епископата». Простите, я многословна… Просто мне не с кем было об этом поговорить.

Элиза замолчала и с затаенной гордостью посмотрела на фон Рауха.

– Восхищаюсь вами, сударыня, – покачал он головой, явно угадав ее мысли. – Действительно, об этом никто не подумал. Гражданская казнь состоялась, он лишен всех званий, титулов и дворянства, имущество конфисковано – на этом вопрос закрыли. Подумать о могиле никому в голову не пришло.

Он усмехнулся одними губами, и Элиза мельком посочувствовала тем, кто допустил оплошность с погребением.

– Я хочу его увидеть. Поговорить. Если это возможно – передать что-нибудь. Книги, одежду… Не знаю, – Элиза увидела сомнение на его лице и стала говорить чуть быстрее, пока кавалергард не отказал. – Если вы боитесь, что я не сохраню тайну, то совершенно зря. Я два месяца молчала, даже с Пьером не сказала ни слова. И дальше буду молчать – и двадцать лет, и до самой смерти. Пожалуйста!

Кавалергард задумался на несколько секунд. В его взгляде почудилась тень одобрения, как будто Элиза была ученицей, прекрасно ответившей заданный урок.

– Так долго хранить тайну вам не придется. Еще максимум год, Император милостив. Я скажу, когда это перестанет быть секретом. – Он ненадолго замолчал, и Элиза замерла, ожидая приговора. «Год, – билась в ее голове горькая мысль. – Опять год!»

– Хорошо, – кивнул фон Раух, – завтра поедем. Что передать – я не знаю, сами спросите. Или соберите, что считаете нужным, но имейте в виду – все проверят, напильники и веревочные лестницы не пройдут. И оденьтесь потеплее, к вечеру холодает. Дорога долгая, вернемся затемно.

– Спасибо, – выдохнула Элиза. – Приказать подать вам чай? Простите, я плохая хозяйка, не предложила сразу…

– Вынужден отказаться, – покачал он головой. – Дела ждут. Ах, да, чуть не забыл. Петр Васильевич упоминал, что заказал на дом копии каких-то рабочих бумаг. Вы не получали письмо из архива?

Элиза отвела глаза и тоскливо вздохнула, надеясь, что фон Раух не разгадает ее нехитрую ложь.

– Не знаю, – пожала она плечами, – всю кипу писем с соболезнованиями я бросила в камин, не читая. Там была большая стопка лицемерия… Может быть, его рабочие бумаги сгорели там же.

Когда кавалергард уехал, Элиза снова села к камину. Она сгребла кочергой в пламя уцелевшие в углах топки обрывки конвертов и смотрела, как догорают никому не нужные траурные письма. Возможно, где-то там и крылась искренняя капля сочувствия, но большинство было написано просто потому, что так надо. Так требует этикет.

Теперь правила высшего света не имеют к ней, Елизавете Луниной-Румянцевой, никакого отношения. Ей нужно жить дальше.

Элиза встала, вызвала дворецкого и велела заложить карету. Сегодня день памяти – тем лучше.

Помянем.

А потом поговорим о живых.

* * *

Дмитриевская суббота, день поминовения усопших, в этом году выпала на четвертое ноября.

С утра подморозило, и кладбище празднично сверкало от инея. Отец Георгий шел медленно. Смотрел на блеск тающей изморози – если глянуть мельком, сквозь ресницы, можно увидеть переливы радуги, – ломал сапогами тонкий лед на лужах, щурился на яркое утреннее солнце.

Многие могилы были уже прибраны, на надгробиях лежали свежие цветы. На других родственники почивших сметали жухлые листья, убирали увядшую траву и протирали кресты и памятники.

С епископом здоровались. Отец Георгий вежливо отвечал, не слишком задумываясь, кто эти люди.

Он нес тяжелую холщовую сумку со свечами. Он сам не знал, сколько их там. Как не знал и скольких нужно помянуть.

Просто помнил – многих. Очень многих.

В храме отец Георгий бросил несколько золотых монет в ящик для пожертвований, подошел к кануну (прямоугольному поминальному столику перед иконой) и начал ставить заупокойные свечи.

Подсвечники были почти заполнены, сегодня многие молились за усопших, но свободное место еще оставалось.

Охранитель вспомнил родителей, деда с бабкой, остальных родственников, на чьи могилы он сегодня не смог прийти – от Гетенхельма до его родного городка было слишком далеко.

… Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде жизни вечной преставившегося детей Твоих…

Свечей в сумке оставалось еще немало. Отец Георгий продолжал беззвучно молиться и зажигать маленькие огоньки в память о тех, кого убил сам, кого не смог спасти, кого приходилось хоронить – наспех, неглубоко, лишь бы дать погребение и покой душе.

Их ли душе? Своей ли? Всем?

… ослабь, оставь и прости все вольные их согрешения и невольные, избавь от вечных мук и огня геенны…

Начало войны Принцев застало его в глуши. Распоясавшаяся семейка оборотней держала в страхе всю округу, приезд охранителя жители окрестных сёл приняли как избавление от всех бед.

Оборотней он спалил в их собственной хате. Дал одно огненное погребение и нечистым тварям, и костям жертв. После приехал в ближайший монастырь – отдохнуть и подлечить загноившуюся рану. Оборотни не чистят зубы, в их пасти полно всякой дряни, но это полбеды. Настоящая беда в том, что даже священник может заразиться ликантропией – болезнью оборотничества. Это уже очень серьезно и требует немедленного лечения на освященной земле.

В монастыре пришлось задержаться. Там отца Георгия и застало известие о смерти императрицы Изольды. И почти сразу после него – сообщение о завещании, в котором был указан не старший внук Изольды – Константин, а младший – Александр.

Константин объявил завещание подделкой, попытался арестовать Александра, но тот успел поднять своих жандармов и с боем прорвался из Гетенхельма.

Эта война так и осталась бы очередным дворянским конфликтом, почти не затронувшим остальных жителей империи (кроме тех, кто не успел убраться с дороги армий), но Александр подложил огромную бомбу под имперские устои. Говорят, он всего лишь озвучил давно разработанный план своей покойной бабки Изольды…

Охранитель не знал этого. Да и какая разница?

Принц объявил полную отмену сословных ограничений.

Любой крестьянский сын из его солдат теперь мог дослужиться до генерала, коли хватит упорства, везения и таланта. Любой разночинец – поступить в университет и даже получить императорскую стипендию, если хватит ума… И так далее. Во всех тонкостях отец Георгий сходу и не разобрался.

Следом Александр издал закон «О полезных колдунах» и стал открыто использовать магов-лекарей в армии. Почти мгновенно стало ясно – борьба за трон превратилась в войну между старым и новым порядком.

Вскоре полыхнуло по всей империи.

Большинство дворянских родов было резко против изменений. Простонародье – наоборот, фактически объявило Александра святым при жизни, но были и те, кто отказался менять заветы предков.

Кое-кто из баронов объявил рокош[5]5
  Ро́кош (польск. rokosz, буквально – бунт, мятеж) – официальное восстание против короля, на которое имела право шляхта во имя защиты своих прав и свобод.


[Закрыть], не желая присягать ни одному из принцев. Прогрессивная молодежь толпами валила под флаги Александра и быстро гибла в кровавых схватках с профессионалами Константина. Сам Константин бестолково метался по стране, теряя сторонников больше по собственной глупости, чем из-за действий противника, но его армия была еще крепка.

Дезертиры и мародеры сбивались в крепкие банды, зачастую составляя серьезную опасность даже для войсковых обозов, не говоря уж о мирных деревнях.

Церковь отмалчивалась.

Священный Синод объявил войну «мирским делом» и категорически запретил священникам поддерживать любого из принцев под угрозой запрета служения. Как с этим справлялись полковые капелланы и лекари больниц при церквях – отдельная история.

Нежить, нечисть и прочие гадкие твари во всеобщей неразберихе пировали на крови, добавляя охранителям массу тяжелой работы.

Спустя пять лет Провинциал-охранитель ставил свечи.

… Казненная Константином дворянская семья. Они отказали войскам в фураже из своего поместья. Отец Георгий отпевал их на следующий день после ухода армии. Тринадцать человек, от мала до велика.

… Трое озверевших от голода крестьян, лишенных всех запасов на зиму. Они решили, что одинокий путник в плаще охранителя – легкая добыча.

… Умирающая девушка в сожженной деревне. Она не могла кричать, только тонко стонала, пытаясь отползти от незнакомца.

… Бабка-травница, приютившая раненых дезертиров. Их всех так и оставили висеть на сучьях, отец Георгий не сразу сумел добраться до жестких веревок.

… Искалеченный юноша с пустыми глазами среди горы трупов на оставленном поле боя. Его пришлось доставать из разломанного конскими копытами дорогого рыцарского доспеха и бинтовать прямо на месте. Брат-лекарь из ближайшего монастыря, рассматривая его раны, грустно пробормотал: «Не жилец…»

… Солидный купец, приколоченный гвоздями к стене собственного склада.

… Залитые кровью мостовые Ярмберга после штурма города Рогенской гвардией…

В памяти мешались лица, крики, пожары, стук копыт конницы и грохот пушек. Мужчины, женщины, дети, старики – все они говорили на одном языке, молились одному Богу, жили в одной Империи, но с нечеловеческим ожесточением уничтожали друг-друга.

А у границы разворачивались боевые порядки рогенской панцирной кавалерии.

Господи, на все воля Твоя.

… и даруй им причастие и наслаждение вечных Твоих благ, уготованных любящим Тебя…

Неужели та война была наказанием за отречение императорского дома от благословения Мстислава? Дети колдуна делили власть, на которую не имели права? Старая жуть Тридевятого царства снова поднимала голову?

Вразуми, Господи!

Отец Георгий смотрел на ровно горящие огоньки свечей. Они расплывались, сливались в один погребальный костер, грозящий снова захлестнуть имперские земли. Инквизитор отступил на шаг, перекрестился на распятие, сморгнул навернувшуюся слезу и прошептал:

– Прости, Господи. Укрепи меня. Вразуми. Дай сил исполнить долг.

Он не увидел, скорее, почувствовал движение за спиной. Медленно обернулся к юной девушке в траурном платье. Под ее глазами залегли темные тени смертельной усталости, она нетвердо стояла на ногах и, похоже, держалась из последних сил.

– Простите, отец Георгий, – негромко сказала она. – Простите, что помешала. Вы говорили – к вам можно обратиться в любое время…

– Здравствуйте, Елизавета Павловна, – ответил охранитель. В его голосе послышались надтреснутые нотки, как у разбитого колокола. – Вы не помешали. Пойдемте, если вам нужно поговорить.

«Дети колдуна… – билась в голове охранителя страшная мысль. – Дети… И внуки, за которых никто не отрекался»

Элиза смотрела на него открыто и доверчиво, с надеждой на чудо.

По пути от кладбища к подворью Охранителей она сбивчиво рассказывала отцу Георгию о своих мучениях. О том, что ей уже давно снятся невыносимые кошмары, а после смерти Пьера видения терзают ее каждую ночь. Как она боится закрыть глаза – ведь тут же придут безымянные твари. Как она перед сном, морщась, глотает крепкий алкоголь, лишь бы отключиться. И как в самые страшные моменты, за секунду до того, как ужас настигнет, ее будит маленькая покалеченная кошка.

– Мне очень страшно, Ваше Преосвященство. Я или одержима, или схожу с ума, или все вместе…

Охранитель кивал и пытался ее успокоить.

– Раз вы сумели войти в храм – значит, не одержимы демоном. Все остальное не страшно, дитя.

Элиза не ответила. Яркий солнечный свет резал глаза, она споткнулась о чуть выступающую плитку дорожки, чудом сумела удержать равновесие и виновато посмотрела на отца Георгия.

– Простите, я почти не сплю со дня смерти мужа.

– Примите мои соболезнования, – охранитель отечески пожал ей руку.

В своем кабинете инквизитор налил Элизе чашку чая, пододвинул поближе вазочку с вареньем, посмотрел ей в глаза и сказал:

– Когда я подозревал магический след в деле вашего батюшки, я проверил вас на следы магии и ничего не обнаружил. Помните кота? Он никак на вас не среагировал. В вас нет магической силы.

– Простите, святой отец, – Элиза говорила ровно, эмоции не прорывались сквозь усталость. – Я читала, что мага от не-мага невозможно отличить, если он давно не колдовал… Иначе вы бы всех переловили. А я… Я вообще не имею отношения к магии!

Провинциал-охранитель тепло улыбнулся:

– Эта проблема занимает целый курс во время обучения новых служителей Святого Официума. Я постараюсь объяснить вам природу магии как можно проще, чтобы вас успокоить. Итак, маги… Они могут управлять энергией. Стихийные – природной, некроманты существуют на чужих страданиях и смерти, а ментальщики пускают в ход собственную жизненную силу. Как появляются способности – до конца не ясно, но в нашем случае это не важно. Важно то, что энергия разлита везде, кроме освященной земли. И уровень энергии мага всегда будет отличаться от уровня… – он едва заметно усмехнулся, – окружающей среды. Больше или меньше, в зависимости от применения силы. Так вот вы – не отличаетесь. Вас, если так можно выразиться, на магическом фоне вообще не было видно. Если с вами и случилось что-то колдовское – то после нашей последней встречи. Сейчас я позову эксперта, он выдаст свое заключение.

– Кота? – жалобно улыбнулась Элиза.

– Да. Собаки берут след, коты видят колдовство. Получить такого помощника очень сложно, зато они не ошибаются.

– Коты Святого Официума, – кивнула Элиза. – Да, я знаю… Вы подбираете бездомных котят. Некоторые из них становятся служителями, остальных вы продаете на благотворительных аукционах за громадные деньги. Говорят, такой котик спасает от сглаза?

– Еще от тоски и одиночества, как любой домашний любимец, – улыбнулся отец Георгий.

Через несколько минут в кабинет важно зашел уже знакомый Элизе серый мохнатый кот. Он покружил возле гостьи, с интересом обнюхал подол юбки и дернул ухом. Оперся передними лапками на колено сидящей Элизы, заглянул ей в глаза и запрыгнул на руки. Тревожно мяукнул, потоптался, лизнул Элизу в щеку. Снова мяукнул, обернувшись к охранителю, как будто звал своего человека – чего стоишь столбом, тут помощь нужна!

Отец Георгий грустно вздохнул.

– Он вас жалеет. Это проклятие, Елизавета Павловна. Хорошо, что вы пришли.

– Проклятие, – эхом повторила Элиза. – Конечно. Как иначе-то? Меня ненавидит так много людей… Но вы ведь поможете? Отчитаете, проведете экзорцизм… или что тут нужно?

Отец Георгий сел в кресло напротив. Укоризненно посмотрел на Элизу. Она встрепенулась – за что? Я ведь жертва, это меня прокляли?!

– Елизавета Павловна, где вы получили образование? – поинтересовался провинциал-охранитель.

– В монастыре… Школа святой Маргариты, для благородных девиц. А при чем здесь это?

– Вам ведь наверняка преподавали Закон Божий? – терпеливо спросил охранитель.

– Конечно. Но почему вы спрашиваете? – в голосе Элизы звенели слезы от непонимания и несправедливой обиды.

– Потому что двойка вам по этому предмету, госпожа Лунина. Даже кол. Будь я вашим учителем – оставил бы после уроков, зубрить псалмы.

– Что?! Ай! – Элиза хотела вскочить, но кот у нее на коленях угрожающе рыкнул и выпустил когти.

– Подсказка, – ласково, как ребенку, сказал ей отец Георгий. – Двадцать второй псалом.

– Господь Пастырь мой, – чуть слышно вспомнила Элиза, – я ни в чем не буду нуждаться… – Она всхлипнула и продолжила уже тверже: – Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего… – Элиза чуть запнулась.

Отец Георгий сделал ободряющий жест рукой. Элиза выпрямилась и звонко закончила:

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня!

Охранитель кивнул.

– Теперь понимаете?

– Не совсем. Чувствую, но словами описать не смогу.

– М-да, – протянул охранитель. – Нужно будет доработать школьную программу. Хорошо, объясню попросту. Проклятие действует только тогда, когда вы ему позволяете. Проще говоря – проклясть можно только самого себя.

– А как же… Колдуны? Ведьмы, некроманты?! – вскинулась Элиза.

– А никак, – отрезал Охранитель. – Колдун может что-то сделать с телом человека, но не с душой. Вылечить, обжечь, залить дождем, укусить или заразить какой-нибудь болезнью – это они могут. Душа – только ваша. Вы можете впустить в нее что-то по собственной воле или слабости. Кто-то может пожелать вам зла. Но это только его мысли, его грех и его проблема. Если вы допускаете проклятие, если верите в него – оно к вам пристанет. Если нет, если душа ваша полна Господом – Он защитит. Не убоитесь зла, пройдя долиной смертной тени. Так яснее?

– Почти. Значит, я сама виновата?

– Почему все так любят искать виноватых? – вздохнул отец Георгий. – Нет, дитя. Вы не виноваты. Вы измучены горем и очень устали.

Элиза только сейчас поняла, что плачет. Слезы сами собой текут по щекам, капают на кота – тот недовольно дергает мохнатым ухом, но не спрыгивает с ее колен.

– И все-таки я… проклята, – всхлипнула она. – И виновата. Значит, Пьер действительно погиб… из-за меня? Сначала лошадь эта взбесившаяся, его чуть каретой не сбило, потом глупая дуэль…

– Лошадь? – изумленно переспросил отец Георгий.

Он сохранял профессиональное спокойствие, утешал Элизу, ловил обрывки важной информации в ее рыданиях, а в голове стучало страшное: «Еще одна свеча в моей сумке. Я осторожничал, и мальчишка погиб. Еще одна свеча…».

– Ваше преосвященство… – Элиза попыталась взять себя в руки. Вытерла слезы платком и выпрямилась в кресле. – Вряд ли это связано, но… Пьеру прислали какие-то сведения о церковной благотворительности. Я не хочу отдавать их кавалергардам, не знаю, почему, но – не хочу. Может быть, вы разберетесь?

Элиза достала конверт, вынула из него бумагу о платежах Елизавете Луниной, а остальное протянула отцу Георгию. Он мельком глянул на основания платежей, на адресатов и суммы.

Все сходилось.

Самым мерзким и гнусным образом из всех возможных.

– А это? – кивнул он на изъятый Элизой документ.

– Это… Семейное, – вздохнула Элиза. – Я не знаю, с чем связано перечисление таких огромных денег, но я наследница тетушки. Я сама должна этим заняться.

Отец Георгий прочитал копию приказа и вернул его Элизе. Сохранять бесстрастность становилось все сложнее, но пожилой епископ справился.

Незадолго до отречения принца-колдуна на имя его возможной любовницы Елизаветы Луниной императрица начала переводить огромные суммы. В Гнездовск. Хотя принц мог уехать куда угодно – лишь бы покинуть империю. Значит, княжество… Запомним.

Теперь перед Жар-Птицей сидит незаконнорожденная дочь той Елизаветы. Тоже – Елизавета, видимо, назвали в честь матери. И ее отец…

Господи, если это – Твой ответ, то я ничего не понял. Кроме того, почему кавалергардский корпус с ней так носится. Единокровная сестра императора – это серьезно.

Но девочку нужно спасать от проклятия, пока до еще одной беды не дошло. Чьей бы дочерью она ни была. Интересно, проклятия пристают к благословленным потомкам Мстислава? Никто не сумел изучить это свойство императорской фамилии, Мстиславичи пресекали все попытки. Известно только, что принцы и принцессы до Помазания могут отключать действие магии вокруг себя по своему желанию, а рядом с императором в принципе невозможно колдовать.

И, кстати, с чего мы взяли, что потомок Мстислава от колдуна непременно не благословлен? Как-то же девочка углядела тени проклятия? А что оно к девчонке прицепилось – совсем не удивительно. Столько горя свалилось разом, тут и кто покрепче дрогнет.

– Дочь моя, – как можно более ласково сказал отец Георгий, – вы правы, с бумагами я разберусь, не волнуйтесь. И никому о них не говорите, хорошо? Просто забудьте. А сейчас нужно помочь вашей беде.

– Пост, молитвы, исповедь и таинство Миропомазания, да? – шмыгнула носом Элиза. – Очиститься и принять Господа?

– Этот урок вы хорошо выучили, – с одобрением кивнул отец Георгий. – Идите к своему духовнику. Или в любой другой храм, где вам будет спокойно.

Кот Дымок за все время разговора так и не спрыгнул с колен Элизы. Он снова лизнул ее в щеку, жалея и поддерживая.

– Вы слишком много плакали, – охранитель по-отечески прикоснулся к ее плечу. – Отправьтесь в монастырь, дитя. Простая работа, пост и молитва помогут вам обрести покой в душе. Начнете с трудничества[6]6
  Тру́дничество – направление деятельности людей, работающих при православном монастыре или храме на добровольной и бескорыстной основе. Трудника следует отличать от послушника, хотя они могут исполнять в монастыре совершенно одинаковые послушания: если послушник приходит в монастырь с намерением в дальнейшем стать монахом, то трудник лишь на время приезжает жить и трудиться в монастыре


[Закрыть], а дальше – как Бог даст.

Элиза почувствовала горячую волну, прилившую к щекам.

– Мне так стыдно, – сказала она, не поднимая глаз. – Я даже не подумала об этом… И уроки… Плохая я прихожанка.

– Ничего, – улыбнулся он. – Я напишу письмо настоятельнице обители Святой Елены, она позаботится о вас.

Элиза дернулась, как от удара. Щеки запылали еще жарче, дыхание перехватило, прилив сил, как от опасности, заставил ее выпрямиться.

– П-простите, святой отец, – сказала она прежде, чем успела подумать. – Обо мне и так слишком много… заботились. Ничего хорошего из этого не вышло. Не нужно. Спасибо вам за участие, спасибо за вашу доброту, за помощь… – Элиза говорила быстро, как будто боялась, что охранитель остановит ее, – но я постараюсь справиться с горем сама. Я все выполню, я приду к Причастию, но не нужно заботы!

– Жаль, что не смог помочь вам больше, сударыня, – отец Георгий почти скрыл разочарование. Оно прозвучало знакомой трещинкой в голосе, сожалением о невозможности приказа.

– Благословите, отче, – преклонила колени Элиза.

Проводив ее, отец Георгий долго смотрел на полученные бумаги – свидетельства воровства нескольких высших иерархов церкви. О них в папках, принесенных порученцем Архиепископа, не было ни слова.

Много лет назад полуоглушенный охранитель Жар-Птица так смотрел на вампира, не заметившего в своих потрохах полметра стали и несколько свинцовых пуль.