Текст книги ""Фантастика 2026-7". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Игорь Михалков

Соавторы: Александр Арсентьев,Алекс Келин,Юлия Арниева,Кирилл Малышев,Игорь Лахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 357 страниц)

– Добрый вечер, господин фон Раух, – стараясь не стучать зубами от холода, ответил отец Дмитрий.

Они не пошли через площадь к главным воротам. Свернули в заметенный снегом неприметный проулок и оказались перед окованной железом дверью дома.

– Черный ход, – пояснил кавалергард, – Не все визиты стоит афишировать.

В прихожей слуга принял у отца Дмитрия шубу, и они с фон Раухом спустились в подвал.

«Как же его прозвали? – зачем-то пытался вспомнить священник, – Пес Императоров? Меч Императоров? А, нет, Меч – это его дед, тоже Георг фон Раух… или прадед, Конрад? Их же целая династия на службе короне…»

Довольно быстро священник потерял счет лестницам, переходам и галереям. Они прошли в замок подземным ходом, но когда он закончился, и начались подвалы замка, понять было невозможно. Цитадель была многократно перестроенной и расширенной древней твердыней, и самая старая ее часть из-за нескольких реконструкций стала фактически лабиринтом.

Здесь были личные покои императрицы и ее семьи.

Фон Раух и отец Дмитрий поднялись по узкой винтовой лесенке. Иногда приходилось почти протискиваться; будь священник потолще, это могло бы стать проблемой. Несколько раз он мазнул плечом по стене, на сутане остался серый след каменной пыли. Кавалергард сохранял умопомрачительную элегантность.

«Говорят, стремление сохранять идеальный внешний вид в любой ситуации – признак не слишком здоровой психики», – завистливо подумал отец Дмитрий, глядя на своего провожатого.

К последнему пролету юрист запыхался. Он остановился перед низкой дубовой дверью и несколько раз вздохнул, выравнивая дыхание.

Кавалергард взглядом спросил разрешения и парой быстрых движений щеткой уничтожил все следы пыли на сутане священника.

«Спасибо, хоть маникюр делать не заставил», – мысленно покривился отец Дмитрий. И мгновенно пожурил себя за недостойные мысли.

Невежливо являться к августейшим особам, вымазавшись в грязи.

Тяжелая дубовая дверь открылась бесшумно. За ней был личный кабинет императрицы – комната с высокими стеллажами, уставленными книгами, папками, странными сувенирами и макетами механизмов. Детали были скрыты полумраком, горело только несколько свечей в канделябре на углу громадного письменного стола. Пахло теплым воском и едва уловимо – гвоздикой и геранью.

– Ваше Величество, – поклонился отец Дмитрий пожилой даме. В золотистом свете свечей блестело шитье ее потертого мундира жандармского полковника.

Отец Дмитрий мысленно охнул. Хотелось выразиться вслух, и покрепче…

Срочный тайный вызов в Цитадель на ночь глядя и так – исключительный случай, а уж если встречает Изольда из рода Мстислава в том самом мундире, в котором завоевала корону…

Священник, конечно, промолчал. Повернулся к молодому мужчине, прислонившемуся к стене и скрестившему руки на груди. Это было вопиющее нарушение приличий – так подпирать стенку может грузчик, но не принц Империи. Поза Ульриха была напряженной, натужной, ему явно непривычно бросать вызов этикету. И одет он был не в пример торжественности своей матери – в простую рубаху и жилет.

– Ваше Высочество, – поклонился священник и ему. Чуть менее глубоко, чем императрице.

– Здравствуйте, отец Дмитрий, – наклонила голову императрица. Наследник молча кивнул.

Под глазами Изольды залегли густые тени. Она смотрела привычно прямо, только в чуть замедленных движениях проскальзывала смертельная усталость.

Из полумрака вышла фрейлина в парадном облачении. Искрился бриллиантами шифр «И» на ее платье, перекликался с аксельбантом кавалергарда, молча замершего за правым плечом Изольды. Фрейлина передала наследнику большую кожаную папку и осталась рядом с ним.

Повисло молчание. Пять человек в сердце империи стояли, не шевелясь, вокруг абсолютно чистого рабочего стола.

Говорят, обычно здесь лежат проекты, доклады, письма, другие бумаги… На одном из портретов Изольда изображена за этим столом, заваленным стопками документов.

Сейчас на полированной столешнице были только свечи.

Отец Дмитрий заметил, что Изольда несколько раз моргнула, как будто сдерживая слезы.

Огонек одной из свечей затрещал, заметался, выстрелил искоркой и погас.

– Спасибо вам всем, – подчеркнуто-спокойно сказал наследник Ульрих, – что уделили мне время в этот поздний час. Я прошу засвидетельствовать моё отречение. И прошу сохранить его в тайне до официального объявления.

Фон Раух не изменился в лице. По щеке Изольды стекла одинокая слезинка. Фрейлина судорожно вздохнула и бросила отчаянный взгляд сначала на императрицу, потом на наследника… бывшего наследника престола.

Отец Дмитрий часто заморгал.

– Святой отец, вы юрист. Специалист и по светскому, и по церковному праву. Посмотрите, пожалуйста, все ли верно составлено? – Ульрих протянул священнику бумагу. «Я, Ульрих из рода Мстислава, отрекаюсь от прав на престол Гётской Империи… как от своего имени, так и от имени всех моих детей, если такие родятся после сего дня…

Дата. Подпись.

Подписи свидетелей…»

Архиепископ Гетенхельмский, бывший двадцать лет назад юристом Синода и свидетелем отречения принца Ульриха, надолго замолчал.

Провинциал-охранитель отец Георгий подождал, а после раздраженно вздохнул:

– А дальше?

– А что дальше? – пожал плечами архиепископ. – Дальше всем известно. Через пару недель было официально объявлено об отречении. Принц Ульрих во всеуслышание заявил, что уходит, куда – не сказал. Ходили слухи, что в монахи. Народ поудивлялся и успокоился, тем более что принц пропал с концами, а оба его сына подавали большие надежды. Возникла даже версия, что он был неизлечимо болен, и решил удалиться в монастырь, чтобы избавить семью от страданий. Полный бред, конечно же.

– Как-то вы с иронией говорите, Владыка.

– Да уж, иронии через край, – архиепископ закашлялся и замахал рукой, прося воды. Через пару минут, получив новую дозу микстуры, он продолжил:

– Я циничный человек, и во внезапное стремление принца к Богу не поверил. У меня был доступ к приходным книгам всех монастырей, так что проверить было не сложно. Принц Ульрих не принял пострига на территории империи. Не было такого монаха. Но вот что интересно – незадолго до публичного объявления об отречении исчезла Елизавета Лунина, фрейлина Изольды и один из свидетелей. И фон Раух куда-то запропал. Он-то появился летом, когда императрице понадобилось застращать зарвавшегося барона Шотэ, и сделал вид, что никуда не уезжал. А Елизавета – только в ноябре, но умерла родами в замке на окраине. Дочку забрал ее брат, так что я узнал об этом совсем недавно, когда Павел Лунин так отчаянно покушался на жизнь канцлера. Мне стало интересно, что он за человек. Вот и всплыли старые тайны… ради стариковского любопытства.

Охранитель потер лоб. Почему-то вспомнились неотложные дела: недописанный бюджет, представление о наградах, план расследования контрабанды магических артефактов из Заозерья… список можно продолжать почти бесконечно.

– Сбежать хочешь? – участливо спросил архиепископ. – Я тоже хочу. Но некуда.

– Н-не складывается, – с трудом проговорил охранитель. – Отречение из-за связи с фрейлиной? Мало ли бастардов в императорской фамилии? Дело житейское. Дочь назвали Елизаветой? Это она над раненым папенькой и еле живым канцлером убивалась?

– Не торопись, – хмыкнул архиепископ. – Я не закончил рассказ. Да, она. Скорее всего, Елизавета Павловна – принцесса-бастард. Но важно сейчас не это.

Охранитель кивнул и подлил себе чаю.

– Постараюсь покороче, – продолжил Владыка. – Я знал о твоем расследовании, все запросы на работу охранителей в Цитадели проходили через меня. Ты подозревал фрейлину, а я… Принц незадолго до объявления об отречении посетил архиепископское подворье, нужно было уладить один вопрос. Мог и отказаться, прислать кавалергарда – но приехал лично. А на шкафу в моем кабинете свернулся клубком котик… Он был уникальным зверем, видел колдунов даже на святой земле, даже обвешанных ладанками и мощами. Принц, насколько мне известно, носил при себе локон святой Генриетты.

Отец Георгий надолго замер, держа на весу чашечку с чаем. Известие его парализовало. Ни шевельнуться, ни вздохнуть он не мог.

Ульрих был магом.

Значит, его дети не могут носить благословение Мстислава.

Династия гётских императоров закончилась на Изольде. Александр Ульрихович не имеет прав на престол! Не может быть главой церкви, не может…

Господи, на все воля Твоя. За что Ты бросил нас?

Императоры, живые святые, со времен Мстислава были сердцем государства. А что сейчас осталось? Бездушный, мертвый механизм вместо живой страны?

– Почему вы молчали, Владыка? Почему молчали двадцать лет?! – охранитель говорил негромко, без эмоций, но ему самому этот вопрос показался отчаянным криком.

– Мой грех… – выдохнул архиепископ. – Mea maxima culpa. Сначала я испугался. Потом утешал себя – Изольда благословлена, она придумает что-нибудь… любая власть от Бога, если Он позволил – значит, так надо. Церковь будет спасать души, императоры править, все как заведено, но сейчас… Александр покусился на власть Церкви. Расследование наших финансовых дел – первый шаг к полному контролю. Он хочет сделать духовных пастырей орудием в руках светской власти. Этого нельзя допустить.

Архиепископ смотрел в глаза охранителю. Веко Владыки старчески дергалось, руки тряслись, но взгляд оставался твердым.

– Если бы император хотел только наказать за воровство слишком алчных чиновников Церкви – он бы действовал совместно с нами. Обычно мы сами разбираемся со злоупотреблениями, – задумчиво кивнул охранитель. – Но расследование ведут миряне, значит, дело не только в алчности.

Он ненадолго замолчал. Покрутил в руках пустую чашку, поставил на столик, посмотрел на архиепископа и спросил:

– Так чего вы хотите от меня, Владыка?

Глава 7. Заложники чести

Движение по тракту Гетенхельм – Гарц всегда было оживленным. Карета обгоняла купеческие подводы, а ее часто опережали всадники. Навстречу проехал почтовый экипаж с несколькими пассажирами на крыше.

Первые дни осени в этом году выдались солнечными. Карета проезжала мимо празднично-зеленых перелесков, еще не тронутых желтизной. Элиза видела золотистые поля – на некоторых вовсю шла жатва, другие были уже скошены. Компания крестьянских детей тащила тяжелые корзины, наполненные крупными грибами. Сельский доктор в бричке придержал мохнатую лошадку, которая сунулась было наперерез карете с примыкавшей к тракту дороги.

Элиза приоткрыла окно. Острый, прохладный запах скошенной травы обволакивал ее. Хотелось выпрыгнуть, добежать до ближайшего стога, с размаху упасть в него и навсегда замереть в запахе полевых цветов и теплой земли.

Ей никогда не позволяли так делать. Негоже барышне…

Ветер принес запах навоза. Не тошнотворный (устраивать скотные дворы вблизи трактов запретила еще императрица Изольда), но отчетливый.

– Лизанька, закройте, пожалуйста, окно, – не поднимая глаз от газеты, сказал Пьер.

Она хотела было не обратить внимания или ответить что-нибудь злое и колкое. Но вместо крошечного бунта Элиза послушалась.

Теперь ведь у тебя нет никого ближе Пьера, так? Раньше за тебя отвечал отец, теперь будет муж. Все логично и правильно… А что указом императора Александра женщинам разрешено занимать любые посты на госслужбе «на какие достанет ума и таланта» – так это, как говорил папенька, станет гибелью империи. Какая уж тут самостоятельность, не стать тебе «дочкой императора». Ты сирота.

Поблагодари отца, девочка. Он позаботился о твоем будущем, прежде чем…

На глаза снова навернулись слезы.

Некому тебя пожалеть…

Лет в пять Элиза осознала, что до ее рождения мир был, в общем-то, точно таким же. С появлением маленькой девочки что-то изменилось только для ее семьи, а другие этого и не заметили. И если Элиза вдруг пропадет, в мире тоже Ничего Не Изменится.

Принять это было сложно. Почти невозможно. Как – не изменится?! Совсем?!

А вот так… – грустно вздохнула про себя Элиза, глядя на празднично-летнюю зелень у дороги. – Совсем не изменится. Рыбаки будут все так же ставить сети на озерах, трактирщики – принимать путешественников, собаки – брехать у заборов, почтальоны – доставлять письма, кухарки – готовить обед… Это твоя жизнь закончилась, девочка, а они об этом и не узнают. Да и какая им разница? До тебя даже жениху дела нет. Исполнит обещанное – и всё.

Скоро они свернули с тракта на проселок, ведущий к поместью Румянцевых. Проехали через лес, мимо раскидистых папоротников по обочинам и древних верстовых столбов, покрытых темным мхом. Пахло грибами. Элиза вспомнила, как в детстве ходила с корзинкой по лесу, а нянька учила ее, как отличить боровик от поганки.

Дорога вышла на опушку леса – почти приехали.

За широким лугом Элиза увидела синюю крышу длинного одноэтажного здания. Над воротами перед ним красовалась вывеска из чугунного кружева: «Румянцевский фарфоровый завод». Кажется, Элиза когда-то слышала легенды о блюдечках, по которым можно катать румяные яблочки из местных садов. И что фамилия ее жениха произошла от тех, кто сумел вырастить те яблочки…

Неважно. Скоро она сама станет Румянцевой и все узнает. Если и есть какая-то чертовщина в роду ее будущего мужа, так это дело привычное. У кого ее нет?

Тень Гетской империи – древнее Тридевятое царство. Оно повсюду: в семейных легендах, в соломенных куколках, в привычно воткнутых в притолоку ножах перед отъездом в дальнее путешествие… Церковь осуждает предрассудки, охранители карают за магию (ах, да, сейчас – только за зловредную магию!), но старые обычаи давно прикинулись суевериями и остались на своей земле. Они в крови у потомков Серых Волков, Иванов-дураков, премудрых Елен и прекрасных Василис. Как ни рядись в платья по последней моде, где-то в тебе жива память о пра-пра-бабушке, выпускавшей лебедей из широких рукавов.

Вот только это совершенно не важно. Не поможет Сивка-Бурка, не утешит ученый кот, у них хватает своих важных дел. Почтовая имперская служба – для лошадок, работа на Официум охранителей – для котов, а ты сама разбирайся со своими проблемами.

Ты была самой завидной невестой столицы, ты воротила нос от жениха и считала, что ему незаслуженно повезло с тобой. Теперь получается, что это тебе повезло с ним.

И – вот оно, самое ужасное! – незаслуженно повезло.

Остаток дня Элиза провела в своих комнатах. Отослала горничную и велела не беспокоить. Не хотелось никого видеть.

Утром она с трудом заставила себя встать. Только когда поняла, что уже несколько минут прикидывает, выдержит ли люстра ее вес и хватит ли длины шнура от гардины, Элиза ужаснулась собственным мыслям и долго пыталась смыть их с себя ледяной водой, не успевшей нагреться с ночи.

Звать горничную все еще не хотелось.

Завтракала она в одиночестве. Слуги сказали, что Петр Васильевич на рассвете уехал в столицу. Элиза кивнула как можно безмятежнее. Он не обязан утешать невесту, Пьер – не любящий жених, он тоже не рад свадьбе. А что ей не по себе здесь одной… Это, увы, не его забота.

Позже она прошлась по коридорам и галереям и постаралась посмотреть на дом непредвзято. Как ни странно, ей здесь даже понравилось. Светло, просторно, уютно. Разве что свежие цветы в вазах были, на вкус Элизы, слишком вычурны.

В гостиной к ней подошел дворецкий и почтительно поклонился. Спросил, какие будут распоряжения у будущей хозяйки. Выслушал замечания о букетах и обещал сию минуту послать за другими.

Элиза сердечно его поблагодарила и вышла в сад. Здесь все было гораздо хуже – садовник в поместье Румянцевых работал не слишком усердно. Хотя в заросшем парке вокруг старинного дома и таилось какое-то очарование, Элизе он показался чуточку жутковатым. Может быть, из-за красных налившихся яблок?

Яблони здесь были повсюду. У дорожек деревья хотя бы иногда подпиливали, а ближе к ограде они разрослись настоящей чащобой, впору заблудиться. Свежий кисловатый запах спелых яблок окутывал все поместье, тяжелые ветви гнулись к земле, казалось, прошепчи – «спаси меня, яблонька, от бабы Яги!» и ветки наклонятся, скроют от всех напастей.

Элиза сорвала ярко-алое яблоко и с хрустом откусила кусочек. Брызнул неожиданно сладкий сок.

«Так, наверное, девица в лесу хрустела яблочком от колдуньи…» – грустно усмехнулась Элиза. Но в глазах не темнело, засыпать мертвым сном Элиза не собиралась, а яблоко было просто яблоком.

Она вышла из зарослей обратно к аллее, присела на ажурную кованую скамеечку и глубоко вздохнула. Наверное, здорово было Пьеру играть в этом парке…

Элиза вздрогнула, услышав хруст гравия – кто-то шагал в ее сторону. Она встала и сделала пару шагов навстречу. Солнце стояло высоко над усадьбой и светило Элизе в глаза. Она прямо на свет, в ярких, горячих лучах. Смотреть было трудно, она сощурилась, приближающийся человек стал черным силуэтом, размытым в закипевших слезах. Элиза отвернулась, несколько раз моргнула, смахивая слезы…

– Здравствуйте, Элиза, – сказал жених, целуя ей руку, – как вам усадьба?

– Здесь очень мило, – тихонько, чтобы голос не сорвался, ответила она. – А как ваша поездка?

– Все в порядке, благодарю за беспокойство. Надеюсь, вам здесь понравится.

Пьер слегка замялся, глядя на Элизу. Она отвернулась – скрыть слезы от яркого солнца и (за что ей еще и это?!) чтобы не чувствовать тошнотворного запаха его туалетной воды.

– Простите, что прервал вашу прогулку, – продолжил Пьер через несколько секунд. – Нам нужно поговорить. Пожалуйста, пойдемте в мой кабинет.

Кажется в его голосе – сочувствие? Неужели? Тебе точно не показалось?

Они вошли обратно в дом. Букеты в гостиной уже заменили, теперь в вазах стояли несколько белых гортензий. Не слишком изящно, но слуги явно постарались угодить будущей хозяйке.

Элиза грустно усмехнулась про себя.

Кабинет Пьера находился на втором этаже. Небольшое помещение, все стены заставлены книжными шкафами, по центру – резной письменный стол, покрытый светло-зеленым выцветшим сукном с тусклыми, до конца не выведенными пятнами чернил. На нем в кажущемся беспорядке разложены стопки бумаг, в массивном письменном приборе рядом с карандашами в стакане стоит миниатюрный стилет с витой рукоятью.

На углу лежат счеты, ровно по линии сукна – видимо, ими давным-давно не пользовались.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – Пьер подвел ее к диванчику у стены. Отошел к окну, чуть постоял, вернулся к Элизе, сел рядом и взял ее за руку.

Она только глаза распахнула от удивления.

– Елизавета Павловна, я должен перед вами извиниться.

Элиза удивленно вскинула на него взгляд и, наверное, впервые посмотрела на жениха не как на объект насмешек или проблему, а просто – на человека. Увидела высокие острые скулы, серые глаза, раньше казавшиеся бесцветными, высокий лоб, прикрытый светло-русой прядью волос и синеватую тень усталости на веках.

Она смутилась и опустила голову. Наткнулась взглядом на его сапоги, припорошенные дорожной пылью.

– Пожалуйста, Елизавета Павловна, выслушайте, – негромко попросил он. – Я только что прискакал из Гетенхельма, разбирал там бумаги… Неважно. Важно совсем другое. Идиот и бездарность не ваш отец, Павел Николаевич, а я. Простите меня за те резкие слова, я очень виноват перед вами обоими.

– Я н-не понимаю, – пролепетала Элиза.

Он встал, налил стакан воды и подал ей. Пристально посмотрел в ее глаза.

– Ваш отец пожертвовал собой ради вашего будущего, – веско сообщил ей Пьер. – Я им восхищаюсь.

У Элизы перехватило дыхание. Слезы покатились сами – не страшной волной истерики, как вчера, а светлым облегчением боли. Она могла дышать и говорить, но молчала.

– Павел Николаевич Лунин стал государственным преступником ради гражданской казни и конфискации. Так были списаны все его долги. Понимаете? Да он гений, – горячился Пьер, меряя шагами кабинет. – Он нашел дыру в имперских законах и сумел ею воспользоваться!

– Подождите, – окликнула она, – вы можете объяснить? Что вы узнали?

Пьер подошел и снова сел рядом с ней. Начал медленно, как если бы объяснял ребенку что-то сложное:

– Послезавтра истекает крайний срок платежа по его основной закладной. Платить, как я понимаю, нечем. В этот же день началась бы процедура банкротства, и обязательства по долгам перешли бы на его ближайшую родню, то есть на вас. Даже если бы он пропал или умер, вы все равно были бы обязаны отдать все. Но вашего приданого недостаточно для полной выплаты.

– И долги Луниных разорили бы еще и вас, – закончила за него Элиза.

– Нет. Это было бы неприятно, но не критично. Видимо, Павел Николаевич не хотел, чтобы вы начинали семейную жизнь без приданого и с долгами. И решил проблему. В статуте о гражданской казни есть формулировка: «никто не может ему наследовать», а наследуют не только имущество, но и обязательства.

– Вот почему он не дождался нашей свадьбы, – прошептала Элиза. – Нужно было успеть до срока выплаты.

Она встала, подошла к окну. Погладила пальцами шитье гардины и стала смотреть на растущую неподалеку яблоню. Мелкая птица выклевывала зернышки из почти созревшего яблока, терзала клювом розовый бок, кусочки мякоти летели во все стороны. Тонкая ветка подрагивала, но черенок пока держался. Под яблоней было чисто, видимо, дворник только что убрал падалицу. Газон засеян небрежно, трава растет кустами, а не ровным ковром, особенно по краям… Нужно это исправить.

Ты богатая знатная дама, ты можешь себе это позволить. Ты не пойдешь работать письмоводителем, чтобы выжить. Тебе вообще не нужно думать о доходах – о тебе уже позаботились.

Так почему вместо восхищения и благодарности ты еле сдерживаешься, чтобы не закричать?

К чему эти нарочито медленные движения? Боишься схватить яшмовый письменный прибор и швырнуть в окно – чтоб брызнуло осколками?

– Примите мои соболезнования, – негромко сказал Пьер совсем рядом. Элиза и не заметила, как он подошел.

– С-спасибо, – с трудом выговорила она, не оборачиваясь. – И за соболезнования, и за разъяснения. Отец позаботился обо мне, оставив круглой сиротой, дочерью преступника, зато с деньгами и женихом.

Голос Элизы зазвенел, и она выпалила прежде, чем поняла, что лучше бы промолчать:

– Теперь ваша очередь заботиться, так?!

– Так, – кивнул Пьер. – Почту за честь и буду счастлив этому.

Элиза не стала думать о том, сколько вежливой лжи в его словах.

Правда уже давно сказана: «Я не люблю вас, но это ничего не меняет».

* * *

– О дите Божием Петре и дите Божией Елизавете, ныне обручающихся друг-другу, и о спасении их Господу помолимся!

– Господи, помилуй!

Мощный, протяжный голос дьякона. Запах ладана, от которого чуть кружится голова. Рука в руке…

Невеста должна трепетать от радости, предвкушения счастливой семейной жизни, может быть, от страха неизвестности. Наверное. Подруги – пока у нее еще были подруги – что-то говорили об этом…

Элизе было все равно.

Красивая кукла в расшитом платье, преданная всеми, кого любила. Заложница чужой чести.

Отец спасал ее состояние ценой своей жизни – зачем? Неужели на самом деле думал, что так будет для лучше?

Она на секунду прикрыла глаза и представила, что нет ни свадьбы, ни богатого поместья, зато отец рядом.

Богоматерь грустно смотрела на Элизу с иконы.

Мужчины не спрашивают нас, когда идут на смерть за свои идеалы. Они уверены – так будет лучше для всех. Нам остается только подчиниться…

Элиза сморгнула слезу.

Прости, Дева. Ты мудрая, а я никак не могу смириться. Пришла ли отцу в голову мысль, хоть на секунду – как я буду жить? Что случится с барышней Луниной, когда его казнят? Думал ли ты о презрении? О косых взглядах? О том, что я стану прокаженной?

Вряд ли. Дело чести важнее девичьей судьбы.

Подружки… Бывшие подружки. Они пропали мгновенно, в тот самый день, когда было объявлено – господин Лунин совершил покушение на канцлера Империи.

Элиза опустила глаза, смотреть на Деву Марию было слишком тяжело. Теперь она видела только дрожащий огонек свечи в своей руке.

Руке с фамильным перстнем Луниных. Красное поле и клинок. Она настолько привыкла к нему, что давным-давно не замечала. Это последний фамильный перстень. И она – последняя. Второй такой же был на отрубленной руке отца.

Павла Лунина гнала вперед честь.

Холодным ударом в сердце, болью и страхом пришло понимание – кое-что ты все-таки унаследовала. То, что не стереть никакой гражданской казнью.

Долг и честь.

Она не принесет тебе счастья, как не принесла ни отцу, ни Пьеру, стоящему рядом с каменным лицом. Обещание о браке давала не ты, но тебе его исполнять. Свобода? Счастье? Что это такое?

Их придумали не для тебя, Елизавета Лунина.

Для тебя – долг и честь.

– Имеешь ли ты, Петр, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пребывать в законном браке с женою Елизаветой, которую видишь здесь перед собой?

– Имею, отче.

– Не обещал ли ты ранее иной жене?

– Не обещал, отче.

…Тебе кажется, или в его словах есть заминка? Крошечная, незаметная, едва различимая?

– Имеешь ли ты, Елизавета, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пребывать в законном браке с мужем Петром, которого видишь здесь перед собой?

– Имею, отче, – негромко, но твердо ответила Элиза. Это был бросок с обрыва, отказ от всего – ради долга. Ради семьи. Пусть и предавшей семьи, но это ничего не меняет. Честь. Остается только честь.

– Не обещала ли ты ранее иному мужу?

– Не обещала, отче. – Этот ответ прозвучал громче и тверже первого.

… Оказывается, у него очень нежные губы…

Когда они вышли из церкви и, по обычаю, раздали милостыню, Элиза – теперь уже госпожа Румянцева – взяла мужа под руку и едва слышно прошептала:

– Простите меня, Пьер. Простите за все. Я постараюсь быть вам хорошей женой.

– Хорошо, Элиза, – так же негромко ответил он, – и я постараюсь быть вам хорошим мужем.

Запах его парфюма уже не казался таким противным. Но она все равно решила завтра же отправиться в лавку, перенюхать все флаконы, предназначенные для мужчин, и подарить Пьеру что-нибудь более подходящее.

Свадебный обед вышел коротким и скомканным. На нем присутствовали только сестра Пьера Ангелина, которая почти все время молчала, и его дядюшка и бывший опекун Густав Дмитриевич. Старший Румянцев произнес пару тостов, посетовал, что родители Пьера не дожили до этого дня и не могут порадоваться за молодых, и откланялся. Ангелина злобно зыркнула на Элизу засобиралась вместе с ним.

Уже смеркалось, а дорога до Гетенхельма займет минимум часа полтора.

Пьер отправился их провожать. Элиза поднялась на балкон второго этажа. Она стояла у ограждения, увитого разросшимся плющом, и пыталась представить, что здесь теперь будет ее дом.

Трехэтажное каменное здание с изящными колоннами на фасаде, опоясанное балконом. Классический особняк в богатой усадьбе, у отца была пара таких же, пока…

Забудь. Не надо.

Лучше разглядывай парк.

Центральная аллея с фонтаном преобразилась по ее приказу. Слуги старательно вымели дорожку, посыпали свежим слоем крупного белого песка. Фонтан почистили, наладили подачу воды, и теперь через края мраморной чаши струился прозрачный водопад, играющий золотистыми отблесками в лучах заката.

Кусты подстрижены, но еще довольно неумело. В монастыре, где из дворянских дочек воспитывали рачительных хозяек таких вот усадеб, Элиза много узнала о парковой зелени. Ветки нужно обрезать регулярно, а не раз в год, формировать силуэт парка…

Ничего. Надо просто поговорить с садовником и навести порядок. Высадить клумбы, убрать кричащую пестроту флоксов, настурций и гладиолусов из палисадника – то, что уместно у дома ремесленника, не годится для дворянского поместья.

Подошла горничная, поклонилась и позвала наверх, в спальню. Элиза кивнула и жестом показала – иди, я скоро.

Новоиспеченная госпожа Румянцева хотела быть полезной. Заняться тем, что умеет, что пристало благородной даме ее положения.

Рыцари доблестью восстанавливают свое доброе имя. Выполняют свой долг.

Элиза выполнит свой.

* * *

Внизу, на дорожке от ворот, послышались шаги.

Солнце уже закатилось. В синих сумерках угадывались две фигуры. Пьер и кто-то невысокий, в шляпе с пером. Это точно был не дядя Густав, тот повыше ростом… Сама не зная, почему, Элиза спряталась за колонну, в гущу разросшихся листьев плюща.

Они остановились в паре шагов от центрального крыльца. Их было прекрасно видно, а Элиза могла остаться незамеченной, если не шевелиться.

Сквозь шелест листьев от вечернего ветерка она с трудом различала слова. Замерла, затаив дыхание, стараясь не пропустить ни звука, произнесенного смутно знакомым голосом:

– Поздравляю со свадьбой. Извини, заходить не стану – это неуместно. Зато я привез тебе роскошный подарок.

– Спасибо. Признаться, я удивлен. – Это уже Пьер, в голосе слышны нотки недоумения.

– А я-то как удивился… – хмыкнул гость. – Будь ты нервной барышней, предложил бы тебе присесть. Но ты выдержишь, – неведомый визитер чуть помедлил и отчетливо произнес: – Ты угадал во всем, как в воду глядел. Это была действительно блестящая грязная интрига ради короны. Джакомо Трескотти счастлив, как мартовский котяра – Кроска сильно потеснили с торговых путей. Барон Кордор в дерьме, Кошицкий герцог прохлопал ушами, Гнездовский князь с умным видом стоит в сторонке, зато Альград весь в белом. А Виктор фон Берген, дурной чистоплюй, строчит протоколы в гнездовской Страже. Шлет всех в разные места и делает вид, что никакой он не императорский кузен. Нашим проще, честно-то говоря.

/об этой истории см. роман «Этикет следствия»/

– Подробнее! – взмолился Пьер.

Элиза с трудом сдержала удивленный вскрик. Пьер что, способен на эмоции?! Так бывает?

– Успеется, – усмехнулся гость. – Парень, ты либо пророк, либо лучший аналитик из всех, кого я видел. А видел я вас немало.

Пьер нетерпеливо дернулся было что-то еще сказать, но осекся. Оба недолго помолчали.

Визитер повернулся боком к Элизе, на его плече сверкнул серебряный аксельбант. Одновременно, горячей волной, пришло воспоминание: «Примите мои соболезнования…»

И слишком легкая пустота в руке – там, где должен был быть пистолет.

У фонтана в парке с ее мужем разговаривал кавалергард Георг фон Раух. Убийца на службе династии. Меч Императоров…

Элиза вздрогнула, зажмурилась, пытаясь унять внезапную резь в глазах, и бесшумно перевела дыхание.

Когда-нибудь она отомстит. Позже. Пусть блюдо окончательно остынет.

«За что мстить собираешься? – грустно спросила она сама себя. – За то, что он предотвратил убийство? Исполнял свой долг? Спас канцлера, которого отец хотел убить за твоё приданое?»

Злость на элегантного господина чуть отступила, подернулась серой пылью, как остывающие угли. Они готовы разгореться в любой момент, если будет хоть одна сухая веточка. Но пока нового топлива нет – понемногу тускнеют.