Текст книги ""Фантастика 2026-79". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)"

Автор книги: allig_eri

Соавторы: Павел Чук,Вай Нот,Саша Токсик,Валерия Шаталова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 183 (всего у книги 348 страниц)

– Есть, капитан, – оборвал я его ворчание.

* * *

Резня, которая шла у входа в долину, была ничем по сравнению с тем, что происходило в её глубине. Больных, слабых, неспособных на быстрый подъём животных сгоняли в одно место, и около ста человек с топорами и тяжёлыми ножами шагали по щиколотки в липкой от крови грязи, убивая их одно за другим. Перерезали горла, разрубали головы и шли дальше, оставляя на земле ещё подрагивающие трупы, которые потом разделывала следующая группа, собирая мясо и забрасывая на окровавленные телеги. Эти люди… что убийцы, что потрошители… у них были мёртвые лица. Не думаю, чтобы хоть кто-то из них будет хорошо спать в следующие несколько месяцев. А овцы, коровы и козы, вместо того чтобы разбегаться во все стороны, стояли, ошеломлённые, и гадили под себя от страха. Но никто не улыбался от подобной сцены. Животные словно онемели от ужаса, как если бы круг крови и тел, который припирал их к скальной стене, обладал какими-то магическими свойствами и делал бегство невозможным. А впрочем, может, так оно и было? Быть может у Геварди Нородона, который заправлял всем процессом, имелся колдун?

Я не знал этого, но заметив старика-купца подивился тому, как сильно его засаленная одежда была забрызгана кровью. Увидев меня, он лишь махнул рукой и приказал убираться прочь. Грубовато, но я видел выражение его глаз, осознав, что спорить невозможно. Казалось, вокруг бойни даже сам воздух вихрился. Смрад крови, желчи и дерьма почти не давал дышать. Я ушёл оттуда так быстро, как смог, чтобы хотя бы внешне поддерживать собственное спокойствие и не давать новый повод для паники – их и так было чрезмерно.

Тем временем продолжался подъём. На узкую, идущую откосами дорогу всходили несколько десятков тысяч человек. Почти все с телегами и фургонами, но только облегчёнными, отчего подъём ускорился примерно в два раза. Селяне, купцы, ремесленники, знать и скот… Наверное, впервые в жизни все были равны в правах и обязанностях. Имели лишь одно право: идти вверх – и одну обязанность: идти вверх. Откосы были завалены тюками и мешками, что оказались слишком тяжелы, чтобы их нести. Люди ругались, плакали, бормотали себе под нос, но восходили – друг за другом. А толчея и теснота… Что же, не удивлюсь, если потом будут гулять легенды о человеке, который умер по дороге, но, мол, теснота была столь велика, что он не упал, а оказался вынесен человеческой рекой на самую вершину и только там рухнул на землю.

Несмотря на контроль, допускающий лишь самых резвых животных и самые лёгкие телеги, добрая половина беженцев всё ещё толпилась у подножия Алербо.

Я видел, как Маутнер и Торкон со своими людьми рычали на беженцев, подгоняя их и направляя вверх что было сил. Как-либо ещё ускорить процесс не было никакой возможности. Даже боги, сошедшие с небес, пожалуй, не заставили бы их взбираться быстрее…

И пока я бегал, то передавая сведения, словно обычный гонец, то строя своих магов, то наблюдая за работой остальных, начался очередной штурм. Тот, который обещал быть самым серьёзным.

Артиллерия, мимо которой я как раз проходил в этот момент, уже была подготовлена. Использовались обычные снаряды, которые слитным залпом мелькнули над баррикадой. Тяжёлые пушки подпрыгнули на своих позициях, и тут же их обступили артиллеристы. Заскрипели натягиваемые верёвки, которыми машины возвращали на прежнюю позицию.

С первого же взгляда становилось понятно, что их обслуга ничем не уступала в умении пехоте: ни один взмах, ни одно движение или жест не были бессмысленными, все находились на своих местах и действовали как слаженный механизм.

По крайней мере так это выглядело со стороны и для человека, который никогда не увлекался артиллерией.

Прежде чем я успел преодолеть треть обратной дороги, машины дали следующий залп. Когда я отыскал своих ребят, готовящихся к повторению предыдущей магической канонады – третий. Всё с точностью до удара сердца.

Бросив несколько слов волшебникам, чьё число успело немного сократиться, направил всех на вершину. Позиции там были уже не столь безопасны, как ранее, но место всё ещё оставалось самым удобным для того, чтобы обрушить на головы врага смертоносные потоки магии.

Наверху нас встретил град пуль, отчего пришлось сразу же возвести барьеры.

Твою же мать! Сайнады контролировали область. Логично и ожидаемо, но всё равно неприятно.

Самое мерзкое было в том, что пули противника умудрялись долетать до такой высоты, отчего часть колдунов вынуждены были держать барьеры, занимаясь только ими. Минусов подобного имелось ровно два: для собственной атаки приходилось убирать барьеры, что грозило потерями с нашей стороны; периодически снизу прилетали антимагические пули, которые ранили, а то и убивали кого-то из доверенных мне людей.

Пришлось тут же организовать полевой госпиталь, выделив в него четверть магов, умеющих исцелять.

– Если пулю вытащить сразу, то вред можно нивелировать достаточно быстро, – произнёс я откровенно лживые слова, которые, тем не менее, немного подняли боевой дух. – Мы будем исцелять раненых быстрее, чем сайнады стрелять! Даже кажущиеся смертельными раны можно успеть вылечить!

Даника скептично ухмыльнулась, но не стала напоминать мне про паренька, которого не смог спасти даже я, когда он рухнул рядом, с антимагической пулей в сердце. Смерть была практически мгновенной.

В любом случае волшебники, не слишком доверяющие барьерам, искали укрытия под рахитичными деревьями между скалами, вползая в любую щель. Те, у кого были самые обычные деревянные, обитые железом щиты, могли считать себя счастливчиками.

Самое неприятное, что барьеры всё равно нельзя было убирать. Да, они могли пропустить зачарованную антимагическую пулю, но зато гарантированно спасали от обычных, а ещё – от чужой магии. Всё-таки никто не мешал противнику точно также выпустить в нас объёмный огненный шар, луч или кусок скалы. Лишь наличие постоянных барьеров, которые отменяли только по команде – на пару секунд, дабы успеть атаковать, а потом снова их наложить, – спасало нас от всеобщей гибели.

Периодически, впрочем, чары сайнадов всё равно попадали, хоть и безвредно разбивались о барьеры.

Интересно, они выжидают, дожидаясь, пока наши колдуны банально «перегорят»? Чтобы потом уничтожить их одним сильным потоком магии?

Надо успеть увести людей, когда волшебники станут ошибаться и перегреваться! Нельзя упустить этот момент! Лучше сдать позицию и снова отступить. Это будет лучше, чем положить всех.

Однако пока что маги продолжали сражаться. Чары, пусть и не в таком чудовищном объёме, летели вниз, то и дело изничтожая группы ратников и конницы врага. Визг и ржание лошадей свидетельствовали об относительном успехе.

Ох, будь у меня не полсотни колдунов – среди которых уже несколько нашли свою смерть, а десяток отправлен на лечение, – а хотя бы пара сотен, то всё изменилось бы просто кардинально!

Долго, впрочем, мы не просидели. Почти сразу к нам примчалась взмыленная Дунора. Девушка дышала, словно загнанная лошадь. Ещё бы, это маги могли использовать чары, чтобы относительно спокойно забраться на вершину, ей же пришлось ползти по заранее закреплённым верёвкам.

– Когда проломят вторую баррикаду, вы должны отступить, – пытаясь отдышаться, сказала она. – Это приказ Маутнера.

– «Когда» проломят? – я хмыкнул. – Если проломят, Дунора!

– Что потребовали, то и передала, – огрызнулась она. – И вообще, ты что, споришь с капитаном? Неужто и правда уже мысленно вошёл в чертоги Трёх богов?

– Просто начал говорить с ними напрямую, – наклонился я к девушке. – И они сказали, что ещё не всё потеряно.

Глава 9

«Почему я должен завоёвывать, спрóсите вы? Война приносит ясность. Жизнь или смерть. Свобода или рабство. Война изгоняет осадок из воды жизни».

Дэсарандес Мирадель, «Новый завет».

* * *

Таскол, дворец Ороз-Хор, взгляд со стороны

Пульс её замедлился, уподобляясь биению чужого сердца. Дыхание углубилось, следуя ритму чужих лёгких. С упорством мертвеца Ольтея Мирадель устраивалась в рощах чужой души…

Если к ним подходило это слово.

Человек, которого Милена звала Фицилиус – этот ассасин, «забытый», – час за часом, абсолютно неподвижный, стоял посреди отведённой ему комнаты. Его тёмные глаза были устремлены в блеклую пустоту. Тем временем любовница императрицы вершила над ним своё тайное бдение, наблюдая сверху, с потолка, через специально сделанные зарешёченные отверстия тайного дворцового хода. Она умерила свою птичью живость до такого же совершенства, превращавшего малейшее движение в полуденную тень.

Она ждала.

Будучи одной из аристократической верхушки, Ольтея наблюдала за многими людьми, как из богатых залов, сидя рядом с принцем Финнелоном, так и из кареты, или даже заглядывая в окна во время появления капризного желания «размять ноги». Комическое разнообразие всевозможных личностей не переставало её удивлять. Любовники, нудные одиночки, плаксы и несносные остряки проходили перед ней бесконечным парадом вновь обретённых уродств. Наблюдать за тем, как они шествовали от собственных дверей, дабы соединиться с императорским двором, было всё равно что смотреть, как слуги увязывали сено в снопы. Лишь теперь она заметила, как ошибалась прежде, считая, что разнообразие это только кажущееся и представляло собой иллюзию невежества. Разве могла она не считать людей странными и серыми, если они являлись лишь её собственной мерой?

Теперь женщина знала лучше. Теперь она понимала, что каждый присущий людскому роду эксцесс, любой бутон страсти или манеры отрастал от одного и того же слепого стебля. Ибо человек этот – «забытый», которому каким-то образом удалось застать врасплох святейшего высшего жреца, – прошёл подлинным путём возможных и невозможных действий.

Нечеловеческим путём…

Совершенно нечеловеческим.

Подглядывание за убийцей родилось из игры – невинной шалости. Милена, познав страх потери, приставила за Ольтеей наблюдателей из гвардии. И хоть обмануть их не составляло для высшего сиона никаких проблем, подобное раздражало. Женщина потеряла возможность полноценно отдыхать и расслабляться. Каждый раз было ощущение чужого взгляда. И раз у неё пропала возможность предаваться неге, то… почему бы не переключиться на иную задачу?

Слежка за «забытым», решила Ольтея, станет её любимым занятием, отвлекающим общее внимание, пока она будет планировать убийство Сарга Кюннета.

Уже первый час неподвижного лежачего наблюдения убедил её в том, что с этим человеком что-то неладно, даже если забыть о его внешнем виде, несоответствующему культу убийц. Ко второму дню игра превратилась в состязание, в стремление доказать, что она способна поравняться со сверхъестественной неподвижностью этого человека.

После третьего дня даже речи о том, чтобы не шпионить, уже не было.

Между тем взаимоотношения с новым исполняющим обязанности высшего жреца превратились в открытую рану. Если Сарг Кюннет расскажет всё императрице, тогда…

Ни сама Ольтея, ни голос, живущий внутри неё, не могли вынести мысль о том, что может тогда случиться!

Сарг Кюннет представлял собой угрозу, которую Ольтея просто не могла игнорировать. «Забытый», с другой стороны, был не кем иным, как её спасителем, человеком, избавившим её от Киана Силакви. И тем не менее, день за днём женщина обнаруживала, что всякий раз, когда возникала возможность, она бродила по секретным проходам, по полым костям Ороз-Хора, разыскивая убийцу, сплетая этому всё новые и новые разумные объяснения.

Сарг ещё не сумел в должной мере осознать подлинную глубину её интеллекта. Новоявленный жрец и не подозревал о грозящей ему опасности. И пока положение дел не менялось, у него не было никаких оснований выполнять свою подлую угрозу разоблачения Ольтеи. Подобно всем кретинам, он слишком ценил свой кроткий изощрённый ум. Таскол же нуждался в сильной императрице, особенно после смерти тупицы-министра, Нигеля Санториона. Так что, пока продолжалась осада, Ольтее ничего не грозило.

К тому же, спаситель «забытый» или нет, с человеком этим что-то неладно.

Все соображения в полной ясности шествовали, как на параде, перед оком её души; поднявшиеся, как у зверя, тончайшие невидимые волоски на теле разглаживалась, и она потаённой луной вращалась вокруг планеты этого невозможного человека.

Пройдёт какое-то время, быть может час-другой, и тогда какой-то бродячий ужас, скрывающийся внутри её души, выкрикнет: «Кюннет знает!»

И она отмахнётся от всех лиц собственноручно убитых людей.

«Безумный ублюдок!»

Поначалу Ольтея воспринимала тот вызов, который Сарг представлял собой, со спокойствием и даже с восторгом, как мальчишка, собирающийся залезть на опасное, но прекрасно знакомое и любимое дерево. Сучья и ветви имперской интриги были достаточно хорошо ей знакомы. Уже много людей, куда более опасных, приняли смерть от её руки. Даже сам святейший высший жрец! Ведь именно по её интриге «забытый» вообще оказался нанят! Так много ли трудностей может создать ей этот тощий заика – Сарг Кюннет?

Однако восторг скоро сменился разочарованием, ибо Кюннет отнюдь не был обыкновенным деревом. Днём он никогда не разлучался с императрицей – никогда! – и это означало, что облако гвардейцев, защищавших Милену, облекало также и его. Все без исключения ночи Сарг проводил, затворившись в собственных апартаментах, под надёжной охраной святых воинов, причём, насколько могла судить Ольтея – без сна.

Но в первую очередь женщина начала беспокоиться насчёт собственной силы. Чем дольше она обдумывала события предыдущих месяцев, тем больше сомневалась в ней, ведь всё более очевидным становилось её бессилие. Она вспоминала ленивую манеру общения с ней Финнелона, мысленно возвращалась к тому, как Киан Силакви легко разгадал её сущность по малейшему намёку.

Да и как она могла приписать себе честь убийства высшего жреца, если подлинный убийца замер, как камень, в тенях под её ногами?

При всех её дарованиях, любовнице императрицы ещё только предстояло познать болезнь, состоящую в размышлениях о том, насколько часто лишь неспособность увидеть альтернативу заставляла смелых совершать отважные деяния. Она следила за «забытым», равняясь с ним в неподвижности, втискивая все уголки своего существа в ту прямую линию, какую представляла собой душа ассасина – все уголки, что есть, кроме разума, который с безжалостностью насекомого то и дело задавал ей вопрос: «Как мне покончить с Саргом Кюннетом?»

Ольтея лежала, не моргая, ощущая нёбом вкус пыли, едва дыша, вглядываясь в щели между полосками железной решётки, злясь на свой внутренний голос, покрикивая на него, иногда даже рыдая от немыслимой несправедливости. Так она крутилась в своей неподвижности, раздумывая и раздумывая, пока это не отравило само её мышление до такой степени, что она вообще не могла более думать!

Потом женщина будет удивляться, как само обдумывание убийства Сарга Кюннета позволило ей сохранить свою жизнь. Как все сценарии, все самозабвенные диспуты и возвышенные декламации сделались простым предлогом того странного состязания в неподвижности, на которое она вызвала «забытого»… Фицилиуса.

Лишь он, он один имел значение здесь и сейчас, вне зависимости от осаждавших город кашмирцев. Каким-то образом Ольтея знала это.

После бесконечно длительных размышлений, после полной неподвижности «забытый» просто… что-то делал. Мочился. Ел. Омывал тело, а иногда уходил. Ольтея наблюдала, лежала неподвижно, не ощущая своего тела от долгого бездействия, и вдруг этот человек… шевелился. Это было столь же неожиданно, как если бы вдруг ожил камень, ибо ничто не указывало заранее на желание или намерение пошевелиться, никаких признаков нетерпения или беспокойства, рождённых предвкушением, ничего. «Забытый» просто приходил в движение: открывал дверь, шёл по расписанным фресками коридорам, а Ольтея ещё только поднималась на ноги, проклиная онемевшие конечности. Она был готова лететь за «забытым» даже сквозь стены.

A потом, без видимых причин, ассасин замирал на месте.

Странная непредсказуемость пьянила. Так прошло несколько дней, и только тогда Ольтея осознала, что никто – вообще никто, – никогда не был свидетелем столь необычного поведения, не видел ещё такого человека. В присутствии других людей «забытый» держался отстранённо, больше молчал, вёл себя так, как и положено жуткому убийце, всегда старающемуся убедить окружающих хотя бы в собственной человечности. Несколько раз навстречу ему попадалась императрица, появившаяся из-за угла или вошедшая в дверь. И что бы она ни говорила ему, если говорила (ибо, находясь в обществе некоторых людей, предпочла бы вообще не встречаться с ним), Фицилиус безмолвно кивал, возвращался в свою комнату и замирал.

В полной неподвижности.

«Забытый» ел. Спал. Срал. Дерьмо его воняло. Следовало считаться со всеобщим ужасом, с каким слуги обращались с ним, как и с ненавистью многих сторонников Киана Силакви, пребывающих при императорском дворе. Однако куда более удивительной была его способность оставаться незамеченным. Подчас он, незримый, замирал на одном месте лишь для того, чтобы, делая пять шагов направо или налево, стать как бы невидимым для пролетавших мимо стаек кухонной прислуги, перешептывавшихся и дразнивших друг друга.

Загадка эта скоро затмила все помыслы в голове Ольтеи. Она начал мечтать о своих бдениях, отдаваясь жёсткой дисциплине, властвовавшей над её днями, кроме тех мгновений, когда тело женщины снова втягивалось в лабиринт секретных дворцовых тоннелей. В такие моменты казалось, что даже её душа каким-то образом приковывалась к решётке, и она одновременно следила и уползала прочь, раздираемая ужасом, разбивавшим её плоть по жилке, под визг мира, пока высеченное в кремне лицо медленно-медленно поворачивалось, чтобы поравняться с её бестелесным взором.

Эта игра стала ещё одной темой, подлежащей взволнованному обсуждению в академии её черепа. Быть может, сны о чём-то предупреждали убийцу? Или же «забытый» каким-то образом узнал о её слежке? Если так, он ничем не показывал этого. Впрочем, когда ассасин вообще показывал хоть что-либо?

Наблюдение за этим человеком лишь оттачивало лезвие тревоги, особенно когда Ольтее пришлось задуматься, насколько много знал «забытый». Как? Как мог он настолько безошибочно попадаться на пути Милены, как мог он не просто знать, куда она направляется, не имея об этом никаких сведений, но выбирать именно тот маршрут, которым она пойдёт?

Как такое возможно?

«Однако он – „забытый“, – рассудила женщина. – Представитель знаменитого и овеянного легендами ордена убийц, известного тем, что они убивали тех, кого считали неуязвимыми. Возможно, знание его имеет божественный источник. Быть может, благодаря этому „забытый“ и сумел победить Киана Силакви!»

Последняя мысль привела её к императорскому библиотекарю, чудаковатому данхолфцу, носившему имя Мелóй. Тощему, смуглому, не уступающему в худобе Саргу Кюннету и наделённому какой-то нечистой способностью чуять неискренность. Он, один из немногих мирских душ, неким образом умел проникать сквозь окружавший Ольтею слой женского обаяния. Мелóй всегда относился к супруге Финнелона со сдержанной подозрительностью. Во время одного из припадков отчаяния, по этой самой причине Ольтея уже было собралась убить библиотекаря, и так до конца и не сумела избавиться от желания опробовать на нём кое-какие яды.

– Говорят, что он бродит по этим самым залам, моя госпожа. Почему бы и не спросить его самого?

– Он не говорит мне, – мрачно солгала женщина.

– Да, и это не удивляет меня, – одобрительно прищурился Мелой.

– Он сказал мне, что боги и люди ходят разными путями.

Губы цвета натёртого маслом красного дерева сложились в улыбку, мечтающую о противоположности. Досада никогда ещё не бывала такой радостной.

– Да-да… – проговорил Мелой звучным голосом мудреца, просвещающего молодую собеседницу. – Он сказал правду.

– А я ответила, что пути Господина Вечности – вот пути истинного бога.

Страх ещё никогда не казался столь восхитительным.

– И… э… – не совсем удачная попытка сглотнуть. – И что же он ответил?

Ужас, – женщина уже давно поняла это. Страх был подлинным достоянием Дэсарандеса Мираделя – не поклонение, не унижение, не восторг. Люди делали то, что приказывала им она, Ольтея Мирадель, из ужаса перед её фамилией – и величия императора, который за ней стоял. И вся болтовня насчёт всеобщей любви и преданности была просто ватой, прячущей лезвие бритвы.

– Убийца сказал: тогда пусть спросит твой император, – произнесла Ольтея и этот ответ заставил библиотекаря побледнеть.

«Глаза тощих людей выкатываются от испуга, – подумала женщина, наблюдая за Мелоем. – Интересно, и у Кюннета тоже? Он вообще способен испугаться?»

– И тогда я вскричала: мятеж! – последнее слово она произнесла со скрежетом в голосе и была вознаграждена паникой, охватившей старого библиотекаря. Дурак едва не выскочил из собственных сандалий!

– И ч-что он тогда сказал? – пролепетал Мелой.

Высшая сион покачала головой, изображая недоверие к собственным словам.

– Он пожал плечами.

– Пожал плечами?

– Пожал.

Несколько ударов сердца они провели в тишине.

– Ну что же, моя госпожа, тогда отлично, что вы пришли ко мне.

И после этого измождённый голодом идиот выложил ей всё, что знал о «забытых». Он рассказывал об огромных трущобах, в которых царили алчность и зависть, ненависть и злоба, о том, как убийцы и воры марали собой всякое общество людей, обладая душами столь же порочными и грязными, сколь благородна и чиста душа самой Ольтеи.

– Согласно священным писаниям, боги отвечают любой природе, человеческой или нет. Нет человека, спасённого за добродетель, нет человека, осуждённого за грех, всё определяется индивидуально. И если есть нечестивые целители, то есть и благие убийцы… – Мелой захихикал, наслаждаясь собственным красноречием – и Ольтея немедленно поняла, почему Милена обожала этого старика. – И не существует людей столь злых, но притом и святых, как «забытые».

– Ну и? – спросила женщина.

– То есть? – приоткрыл Мелой глаза.

– Я уже знаю всю эту белиберду! – не скрывая гнева, выпалила Ольтея.

«Почему этот дурак ничего не понимает⁈»

– Чт-чт-что вы сказали?..

– Откуда берётся их сила, идиот⁈ Их власть! Как могут они убивать так, как они убивают?

Каждый человек – трус, таков был великий урок, почерпнутый ею из пребывания среди костей во дворце Ороз-Хоре. И каждый человек – герой. Каждый нормальный человек когда-либо покорялся страху – вопрос лишь в том, в какой степени. Некоторые люди завидовали крохам, дрались как львы из-за какого-то пустяка. Однако бо́льшую часть душ – таких, как Мелой, – приходилось ранить, чтобы выпустить наружу отчаянного героя. Большинство таких людей обретало отвагу слишком поздно, когда оставалось только кричать и метаться.

– Рас-рассказывают, что боги вы-выбирают их сами. Не кто-то один, а самые разные: Амма, Оксинта, Маахес… Тот, кто испытывает нужду убить – выискивает среди сирот… уличных мальчишек, когда они ещё не достигли даже десяти лет! Они проводят свою жизнь в упра…

– Упражняются все мальчишки! Все имперские легионы, рождённые для войны! Но что делает особенными этих ребят?

Люди, подобные Мелою – книжные душонки, в лучшем случае обладали скорлупкой надменности и упрямства. A под ней скрывалась мякоть. Этого можно было запугивать безнаказанно – пока шкура его оставалась целой.

– Б-боюсь, я-я н-не пони…

– Что позволяет простому смертному… – она умолкла, чтобы попытаться изгнать убийственную нотку из своего голоса. – Что позволяет простому смертному войти в центральный храм столицы и заколоть Киана Силакви, святейшего высшего жреца, говорящего с самим Хоресом, ударом в грудь? Как подобный… поступок… может… оказаться… возможным?

Жавшиеся друг к другу на полках книги глушили её голос, делали его более низким и мягким. Библиотекарь взирал на Ольтею с ложным пониманием, кивая так, словно вдруг осознал: женщина переживала утрату. Несомненно она, как и все прочие, любила высшего жреца!

Мелой, безусловно, не верил в это, однако человеку нужна какая-то сказка, за которой можно спрятать факт собственной капитуляции перед собеседником. Ольтея фыркнула, осознав, что отныне библиотекарь будет чтить её – или, по крайней мере, уверять в том себя – просто для того, чтобы сохранить в душе ощущение собственного достоинства.

– Вы имеете в виду Безупречную Благодать.

– Что? – удивилась женщина.

Глаза на смуглом лице библиотекаря моргнули.

– Кхм… божественную удачу. Провидение.

Хмурое лицо высшего сиона потемнело от гнева.

Мелой облизнул пересохшие губы.

– Вы слышали о том… – нерешительно начал он. – Давние слухи… – выдохнул старик. – Россказни о… о пророчестве, которое гласило о смерти императора?

– И что с того?

Веки библиотекаря опустились вместе с подбородком.

– Величайшие из культа «забытых», обладатели самых чёрных сердец… говорят, что они становятся неотличимыми от своего дела, неотличимыми от смерти. Они действуют не по желанию, но по необходимости, не размышляя, но всегда делая именно то, что необходимо сделать.

Наконец! Наконец-то этот гороховый шут выдал кое-что интересное.

– То есть ты хочешь сказать, что удача их совершенна?

– Да-да.

– При любом броске кубиков? – прищурилась Ольтея.

– Да.

– И значит, человек, убивший высшего жреца… он…

Глаза библиотекаря, сузившись, приняли прежнее выражение. Настал его черед пожимать плечами.

– Божественный сосуд.

Ольтея Мирадель нырнула в привычный сумрак и шла в нём незримо, являясь менее чем тенью на границе всех позолоченных пространств, возвращаясь к покоям любовницы-императрицы. Дышалось легко.

«Ты помнишь».

Она замирала. Кралась, перебегала по укромным залам и поднималась, поднималась. Казалось, что никогда ещё она не принадлежала в такой мере к этой плоской пустоте, разделяющей живых и тупых тварей. Никогда ещё не позволяла так разыграться своей фантазии.

«Почему же ты отказываешься вспоминать?»

Женщина помедлила во мраке.

– Что вспоминать? – спросила она пустоту.

«Своё погружение. Касание бога».

Она продолжила свой путь вверх, стремясь прийти к знакомому месту.

– Я помню.

«Значит ты помнишь, как Хорес сковал тебя и только тот тупой верс сумел шевельнуться…»

В тот миг она собиралась убить Киана Силакви, однако жрец переиграл её и… вызвал бога. Да… после такого уже не хочется отправляться на его суд. И пусть сионы живут долго, но рано или поздно…

– Если не разорвать связывающую нас цепь, – оскалилась Ольтея. – Даже бога можно убить.

«Выступить против Хореса – значит присягнуть другому богу. Невозможно сопротивляться мощи, которая превосходит всё сущее».

– Глупости, – отмахнулась женщина.

«Недоумки всегда оказываются одурачены. Твои слова? Я знаю – твои. И теперь ты игнорируешь новое знание. Кто ты после этого?»

– Боги всегда съедают тех, кто неспособен их прокормить.

Она просочилась мимо мраморного столба в укромный альков. Там Ольтея увидела Милену в её вечернем наряде, свободно откинувшуюся на спинку шитого золотом дивана, умащенную благовониями, вглядывающуюся в какую-то точку посреди комнаты. От такой красоты у неё перехватило дыхание. Острые вспышки алмазов на головном уборе, уложенные блестящие кудри, безупречная гладкость кожи, шёлковые складки белого платья, вышивка…

Идеальный облик.

Ольтея стояла, как призрак, наблюдая за своей любовницей и даже отсюда чуяла запах её духóв.

«Ты коснулась божественного и теперь божественное пришло к тебе – преподать урок», – захихикал внутренний голос.

– Это не я убила Силакви. Хорес не мог сам создать убийцу собственного высшего жреца, – возразила Ольтея, прошептав эти слова столь тихо, что с трудом услышала саму себя.

И всё же, божественный сосуд топчет полы покоев Ороз-Хора.

Резким движением Милена обернулась к ней – внезапность её взгляда едва не заставила Ольтею дёрнуться. Однако императрица смотрела сквозь неё – и на мгновение женщине показалось, что ужас из её сна обрёл реальность, что сама Ольтея сделалась всего лишь видением, чем-то бестелесным, иллюзорным. Однако Милена прищурилась – свет артефактного светильника мешал ей, – и Ольтея поняла, что императрица не видит ничего за пределами, поставленными собою.

И высшая сион нырнула обратно во тьму, скользнув за угол.

– Сквозняк, – рассеянным тоном заметила Милена.

Ольтея бежала обратно в недра дворца. Укрылась в самой глубокой его сердцевине, где плакала и стенала, осаждаемая образами, визжавшими под оком её души, жаркими видениями сцен насилия над императрицей, повторяемыми снова и снова… Красота покинула лицо Милены, кожа потрескалась, уподобилась кровавым жабрам, и кровь брызнула на драгоценные фрески…

– Что мне делать? Скажи, что мне делать⁈

«Нельзя допустить, чтобы она узнала о нас!»

– Заткнись-заткнись-заткнись!

Обхватив себя руками и раскачиваясь, сопя и хлюпая носом, Ольтея бормотала себе под нос.

«Ни в коем случае не допусти, чтобы она отвернулась от нас!»

– Не… не… нет!

Цеплялась, хваталась за пустоту…

«Иначе кто будет нас любить?»

Но когда Ольтея наконец возвратилась обратно, Милена, как всегда, спала в своей постели, свернувшись клубком, на боку, костяшка указательного пальца почти прикасалась к губам. Ольтея, будто неведомый призрак, клочок сумрака, смотрела на неё больше часа, взглядом более внимательным, чем положено человеку.

А потом ввинтилась в её объятья.

«Такая тёплая…»

Императрица вздохнула и улыбнулась.

– Это неправильно… – пробормотала Милена из глубины сна, – … позволять тебе бегать вольно, как дикому зверю…

Ольтея вцепилась в её левую руку обеими своими, прижалась с подлинным отчаянием. И застыла в её объятьях. Каждый отсчитанный вздох приближал её к забвению, голова оставалась мутной после недавних рыданий, глаза казались двумя царапинами. Благодарность охватила её…

Её собственная Безупречная Благодать.

В ту ночь Ольтее снова приснился «забытый». На сей раз он сделал два шага, остановился под решёткой, где она пряталась, подпрыгнул и проткнул ей глаз.

* * *

Выглянув из-за дерева, я посмотрел вниз. Вот они… идут, суки.

Сконцентрировавшись, обрушил на ряды сайнадов волну смертоносной магии, принявшей облик чудовищного раскалённого кипятка под бешеным давлением. Моё «фирменное».

– Снова барьер, – выругался Фолторн. – В отличие от антимагии, такой легко не взять.

Ну да. Против чужой магии нужно или использовать максимум своих сил, продавливая колдовство своим, либо антимагию, либо хитрость. Вот только амулетов антимагии у нас не было, а хитрости успели закончиться.

– Попробую опять изменить землю… – произнёс я, но на плечо легла рука Даники.

– Не трать силы, – серьёзно произнесла девушка. – У них больше колдунов и их земельщики прямо сейчас тратят силы на стабилизацию почвы. Пусть продолжают надрываться.