Текст книги ""Фантастика 2026-79". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)"

Автор книги: allig_eri

Глава 4

«Без правил – безумие, без дисциплины – смерть».

Имперский военный принцип.

* * *

Город Ростос, взгляд со стороны

Город пылал. Огонь был такой сильный, что обжигал даже на расстоянии нескольких шагов. Клубящийся маслянистый дым выедал глаза и глотку едкой массой. Колол глаза и собирался удушливыми кольцами. Повсюду раздавались крики: мужские и женские, молодые и старые. Криков было много. Слишком много.

Кальпур – посол Сайнадского царства, которое, формально, заключило с Империей Пяти Солнц мир, но по факту, продолжала отслеживать обстановку, готовясь нанести возможный удар, – сопровождал лорда Челефи, поминутно борясь с тошнотой и головокружением.

Кашмирский визирь, казалось, бесцельно бродил по улицам Ростоса, наблюдая за происходящим. Какие-то переулки были наполнены оглушительными воплями и визгами, какие-то абсолютно пусты. Их объединяла лишь неизменная кровь и наличие мёртвых тел с разной степенью травм. Чьи-то трупы могли похвастать одиноким уколом в горло, а чьи-то – издевательскими порезами и десятками ран.

Периодически встречались следы насилия, как на женщинах, так и на мужчинах. Войска Челефи не всегда видели разницу.

Второй посол Сайнадского царства ранее не присутствовал даже при разграблении деревень, не говоря уж о целом городе! Максимум – приходил уже тогда, когда всё было завершено, как, например, с прибрежным Морбо. Сейчас же, его зачем-то потащили с собой, прямо в момент разграбления.

«В этом есть смысл, – размышлял мужчина. – Челефи хочет показать мне свою силу… А ещё заставить Велеса поспешить с обещанными поставками. Он не глупец… понимает, что наши договорённости повисли на волоске…»

Отчего-то Кальпур задумался, что его страна, в сущности своей, несмотря на то, что зачастую устраивала набеги на соседей, убивая их жителей, захватывая рабов и грабя поселения, крайне мало знала о настоящей войне. Имперцы же воюют постоянно, причём без всякой пощады и чести, чей пример происходил перед его глазами. Именно пример, ведь Кашмир долгие годы оставался вотчиной Империи, так что, хотел того или нет, полностью пропитался её военными принципами.

«Когда в последний раз Сайнадское царство по настоящему воевало? Не на жизнь, а на смерть?» – попытался вспомнить эмиссар.

Конечно сами сайнады сказали бы, что военные столкновения происходят у них регулярно, но масштаб стычек с вольными городами бывшего королевства Нанв, нападения на сизианскую пустыню, набеги на Истлу, Милиссию и прочих соседей, был несравним с настоящей войной.

Имперцы и наученные ими кашмирцы не признавали никаких ограничений, кодексов или обычаев, помимо собственной пугающей эффективности. Того, что сам Кальпур видел сейчас на улицах Ростоса. Они сражались так, будто под угрозой была не только их жизнь, но жизнь любимых и детей. Не щадили никого и ничего.

Посол видел целые горы трупов, которые бросали в большие кучи, чтобы потом сжечь или отдать некромантам. Он видел жертв насилия, которые оставались лежать на земле с отсутствующим видом, либо кричали, заливаясь слезами. Сегодня Кальпур видел столько смертей, сколько не видел за всю свою жизнь.

Вот светлокожий имперец, зажимающий в левой руке кричащего младенца, а в правой – короткий меч, пытался обороняться против двух издевательски хохочущих кашмирцев. А дальше – старик, стоящий на балконе трёхэтажного дома, который спрыгнул с него головой вниз, когда сзади показалось чьё-то смуглокожее лицо.

Резня. Ничем иным нельзя было обозначить творящееся бесчинство.

Челефи заметил его состояние. Мужчина коротко усмехнулся, а потом хлопнул Кальпура по плечу.

– Я знаю, о чём ты думаешь, – произнёс он. – Что мы – звери. Но позволь я поведаю тебе, что творил Дэсарандес, когда завоёвывал Кашмир…

Визирь начал рассказывать, описывая все ужасы вторжения, которые пережил его народ и он сам. Регулярно напоминал о том, что сейчас они «восстанавливают справедливость» и находятся «в своём праве».

– Возмездие! – Челефи воздел руки к небу. – Так хотят истинные боги! Так хочет священная Троица! Смерть тирану и демону, которому поклоняются заблудшие! Смерть его слугам! Никто не заслуживает прощения!

В словах кашмирца явственно слышалось безумие, пробивающееся сквозь всё возмущение. Осуждение звучало столь откровенно и праведно, что казалось, ничто вокруг не могло быть таким же святым, как происходящее насилие.

«Оправдывается даже стоя на костях», – мелькнула у Кальпура мысль.

Когда Челефи немного успокоился, то продолжил гораздо мягче и с улыбкой на устах.

– Это не просто грубая месть или желание потешить свою израненную душу… – положил он руку себе на грудь, словно вспомнив об учёности своего собеседника.

Эмиссар тоже припомнил, что сам Челефи неоднократно рассказывал про собственное образование, которое получил ещё в детстве, причём именно в Империи, на острове Фусанг.

«Вот только десятилетия скитаний и странствий серьёзно подточили его навыки, – подумал посол. – Окружение всегда подстраивает человека под себя. Если начинаешь вращаться в кругах гильдейских мастеров, то будешь разбираться в магии, артефактах и версах. Если крутишься среди знати, то невольно начнёшь обсуждать политику. Если среди грабителей и убийц, то черствеешь, как кусок хлеба, оставленный под палящим солнцем Сизиана».

– … то – правило, – продолжал кашмирский лорд, – или пример, если тебе так будет проще.

В глазах Челефи мелькнула сталь.

– Ты наказываешь одного, потом прощаешь второго. Ломаешь чужую гордость и учишь бояться, а потом показываешь великодушие и учишь доверять. Кнут и пряник, Кальпур. Ничего более.

«Вот только кнут одного человека непременно оказывается пряником другого», – пронеслась мысль в голове дипломата.

Проезжая мимо воинственных и вооружённых кашмирцев или бахианцев, они неизменно сталкивались с восторженными криками, которыми те приветствовали своего лидера – даже отрывались от собственных нелицеприятных дел. Люди создавали ощущение бродяг, которых позвали в богатый дом на роскошный пир.

«А потом они убили хозяев, – мысленно хмыкнул Кальпур. – Троица, куда же меня занесло?..»

– Происходящее вокруг, – через некоторое время вновь начал Челефи, – всего лишь урок, который Кашмир получил от Дэсарандеса и Империи.

Видя отсутствие реакции – что тоже являлось реакцией, – визирь оборвал изучение окрестностей. Кашмирец махнул рукой, задав новое направление, по которому они ехали, казалось, целую вечность. Всё это время их преследовал младенческий крик. Кальпур даже начал оглядываться, посчитав, что кто-то едет позади них, мучая ребёнка по пути. Но нет, постепенно вопли затихли.

Место, куда они вернулись, было полностью пустынно. Здесь не было ни имперцев, ни кашмирцев, ни мирных жителей, ни остатков стражи. Даже местные не прятались по углам. Лишь дым окутывал часть восточных развалин, придавая серый оттенок солнечному свету, косо падающему на умирающий город.

Они вернулись к месту, где был совершён первый удар. Месту, где Йишил спустила всю свою силу, позволив куклам и большому числу взрывчатки сокрушить эту область, пробивая путь для остальной армии.

В данный момент куклы волшебницы окружали город, выискивая диверсантов и врагов, засевших в немногих ещё не взятых укреплениях. Челефи, по большей части, старался направлять кукол туда, где был риск потери своих людей.

– Вот, что пугает тебя, так? – спросил кашмирец у посла. – Настоящее могущество, с которым мало что могло бы сравниться, даже если вспомнить ультимы древности или Финасийскую Стену.

– Пугает? – покосился на него Кальпур. – Не думаю.

Визирь криво ухмыльнулся.

– Лишь один из ста версов пробуждает ультиму. И один из тысячи пробудивших её может принести пользу. То, что ты видишь – знак судьбы и явно тревожное явление для таких, как твой царь. Если бы Кашмир не находился под пятой Империи, то с Йишил он направил бы все свои силы для захвата других стран. И разве смогло бы выстоять Сайнадское царство, когда на него раз за разом налетали неисчислимые тысячи профессиональных солдат, не боящихся смерти?

Кальпур пожал плечами, припомнив, как куклы умело истребили городскую стражу, немногих сионов, инсуриев, а также колдунов Империи. Очевидно, что испуганные шествием непобедимой армии Челефи, городские чиновники заранее сбежали, прихватив с собой солидные силы. Остатки не смогли сделать ничего. Лишь пали жертвой ультимы дочери «Надежды Кашмира».

– Думаю, это очень удобно, – после короткой паузы, произнёс сайнадский дипломат, – использовать бесконечную армию. Кукол можно применять как разведку, как средство для отвлечения, как разменную монету…

– Или как прямой удар, – улыбнулся Челефи.

– … но два года слишком коротки, чтобы создать реальную угрозу или захватить по настоящему могучую страну, – продолжил Кальпур. – У всех есть свои козыри и твой, – он серьёзно посмотрел на собеседника, – уже показан. А Империя привыкла к чудесам. Им найдётся, что сказать в ответ, даже если Дэсарандес так и не придёт на помощь, – посол растянул губы мудрой и скользкой улыбкой матёрого интригана, передавая право следующего хода.

Вот только его слова не были в полной мере честны. Челефи был прав. Ультима Йишил ставила крест на честном бою, ведь когда на одной стороне есть столь могучая сила, то второй остаётся лишь использовать подавляющую боевую мощь или стараться хитрить. Империя в своём нынешнем состоянии вполне себе могла собрать армию, не уступающую численности воюющей, но тогда оголила бы свои границы. Что-то меньшее же просто растворится в полчищах кукол.

Кроме того, всегда были и другие факторы, играющие Челефи на руку: его скрытность и тактическое мастерство. Невозможная жестокость и полная поддержка своего народа. Опасное сочетание. Однако самой главной причиной, почему чаша весов склонилась в его сторону, безусловно была слабость самой Империи.

Внутренние проблемы, оставленные Дэсарандесом, подтачивали и без того глиняные ноги могучего колосса. Зажравшиеся чиновники. Надменная и ленивая знать. Недовольное население. Плохо экипированные солдаты, плохо обученные и ещё хуже управляемые. Постоянные побеги магов, которых обучали и заставляли работать из-под палки.

И может быть на самом Фусанге всё было иначе, но здесь, в колониях, Империя ежедневно теряла свою власть. Отголоски этого чувствовались повсюду.

– Матерью Йишил была жрица Аммы, – заявил Челефи. – Она по доброй воле легла со мной, а потом выносила это дитя. Теперь говорят, что Йишил оказалась послана богиней.

– Ты тоже так думаешь? – Кальпур приподнял бровь.

– Я не считаю Амму своей богиней. Я почитаю Триединство, как единственную истинную веру. И когда Кашмир отвоюет свободу, то все прочие религии встанут на колени, склонившись перед истиной, либо покинут мою страну, – мрачно заявил визирь с ястребиным лицом. – Касательно же Йишил… Я бы сказал, что это не её послали ко мне, а меня послали к ней, – он рассмеялся. – Я – дар, направленный своему народу. Шанс на искупление, которое так жаждет эта пропитанная кровью земля. Лишь я могу направить руку всех обездоленных и страждущих. Направить прямо на Таскол, Ю в сердце Империи.

На следующий день всё поменялось. Насилие на улицах уменьшилось, а местные жители (в основном кашмирцы, так как светлокожих жителей иных регионов почти не осталось), начали выбираться из тех нор, где ранее прятались.

Кальпур, как и остальные приближённые Челефи, разместились во дворце наместника Ростоса. В данный момент посол наблюдал, как визирь осматривал награбленные сокровища, а также ценных заложников, чем-то важных для Ороз-Хора или за которых просто имелся шанс получить выкуп.

Женщина по имени Фира предстала перед Челефи и его грубым двором так же, как и все другие знатные пленники – раздетая догола и закованная в железные кандалы. Вот только там, где других красивых женщин встречали довольными, похотливыми криками и возгласами – унижение, как уже успел осознать Кальпур, являлось такой же частью процесса, как и итоговый приговор кашмирского визиря, – шествие Фиры к трону Челефи сопровождалось оглушительным молчанием.

Слухи о «Святой матери» Аммы давно разошлись по всем окрестностям, даже среди горных бахианцев и таких дикарей, коими являлись ублюдки Челефи. Чего уж, Фиру давно бы повязали имперцы, если бы не фанатичность сторонников, которые жертвовали своими жизнями, лишь бы не дать подобному случиться.

Нашли Фиру в одном из тайных храмов, посвящённых богине плодородия и красоты. Он находился в большой пещере, над которой был выстроен дом, служивший естественной маскировкой. Подобное поспособствовало тому, что обитель не стали жечь, а просто разграбили. Дикие кашмирцы выломали алтарь, сорвали изысканные полотна со стен, растащили святые книги, предметы поклонения и ритуальные святыни. Барельефы и фрески были побиты и испорчены, гравюры расколоты на куски. Взамен был размещён герб Кашмира: перекрещенные кривые сабли.

Впрочем, полностью искоренить что влияние Аммы, что (тем более) Хореса было невозможно. Слишком уж оно оказалось вездесущим. Даже здесь, в тронном зале наместника, куда ни кинь взгляд, были замечены имперские орлы и «малые молельни», заменяющие посещение храма для особо богатых и ленивых.

Больше всего усилий было приложено, чтобы уничтожить огромное настенное панно, нарисованное прямо на стене за троном. Оно было столь большим, что исключало возможность быстро затереть его или соскоблить. Разве что поджечь, но тогда проще будет разрушить весь дворец, на что визирь не пошёл, даже когда Йишил предложила свои услуги.

В конечном итоге панно было завешано тканью.

Впрочем, пустынные «вельможи» Челефи не показывали никакого дискомфорта от соседствования с чужими святынями и гербами. Этим людям, по большей части, было плевать на такие мелочи и интерес они проявляли лишь к порче того, что было излишне красивым и объёмным, дабы иметь возможность забрать вещь с собой, на дальнейшую продажу.

Кальпур находил в этом изрядную долю иронии, но остальные были слепы к таким противоречиям. Если раньше кашмирцы казались порочными и обнищавшими, то теперь они выглядели просто нелепо, украшенные богатыми трофеями захваченного города.

Чумазые лица, перемазанные сажей и хвастающиеся отсутствием зубов, нечёсанными бородами, старыми и новыми шрамами, теперь несли намёк на благородство. Если бы его можно было представить в цирке! Пёстрые одежды демонстрировали генеральские кольчуги и мундиры, артефактные подвески и амулеты, какие-то малиновые платья, которые, как подозревал эмиссар, были взяты из женского гардероба, а также обтягивающие голубые панталоны – в чём-то похожем ходили гаремные евнухи из Сайнадского царства.

Какой-то звероватый кашмирец таскал за спиной щит из длинных, белых перьев. Другой – тонкий стеклянный кинжал, на котором красовалась россыпь рун. Третий – сделанный из чистого золота мушкет, который мог сгодиться разве что на продажу, ведь золото – плохой металл для создания из него оружия. Если, конечно, на нём не были размещены руны. Кальпур этого не видел, зато кое-что понимал: ранее эти люди проводили свою жизнь, бегая по Великой Саванне и загоняя дичь, проживая в горах и подсчитывая глотки воды и запас пайков, прячась по пещерам от солнца и ветра. Конечно же они, дорвавшись до подобной роскоши, не смогли сдержать себя в руках. Логично, что теперь они будут насыщать свою алчность до тех пор, пока не пресытятся или не погибнут в процессе.

«Вот только эти люди скорее напоминают карнавал опасных дураков, а не возможного союзника Сайнадского царства», – думал Кальпур.

Один лишь Челефи представлял из себя островок спокойствия и сдержанности, которыми когда-то мог похвастаться весь его народ. Он восседал на троне в своей обычной, походной одежде, отличающейся лишь простотой и чистотой: рунная военная кольчуга, тёмная туника, привычный набор артефактов, ни один из которых не сменился, не пропал или не был добавлен.

По левую руку от трона главы восстания разместился Эралп. Мужчина стоял, как гранитная статуя, скрестив руки на груди и, казалось, даже не моргал. Лишь по изредка слышимым вздохам и откашливанию, можно было понять, что это живой человек. Он не слишком интересовался пленниками, хотя пару раз доставал свиток, делая какие-то пометки. По правую руку от Челефи стояла Йишил. Девушка, как обычно, прятала лицо под капюшоном, стараясь не дать никому даже возможности увидеть хотя бы часть её тела. Что это? Врождённая скромность, проблемы со здоровьем или приобретённое уродство? С последними пунктами ей можно было бы помочь, если бы нашлись умелые лекари, кого в армии Челефи попросту не наблюдалось. В основном его маги являлись обычными стихийниками, обучаясь на самое простое, быстрое и нужное «здесь и сейчас».

Сам Кальпур стоял позади трона, будто тень. Признаться, послу уже надоело удерживать себя на ногах. Он наблюдал одну и ту же картину раз за разом: более сотни голых женщин и мужчин протащили перед Челефи и его мстительными капризами – несчастная вереница, некоторые гордые и дерзкие, но большинство жалкие и сломленные, хрипящие и умоляющие о милосердии, которое ни разу не было проявлено.

Челефи требовал отказа от веры в Хореса и если человек не соглашался, то его убивали на месте. В ином случае, людей распределяли в зависимости от статуса и потенциальной выгоды. Впрочем, последнее относилось лишь к мужчинам, так как женщин, вне зависимости от положения, просто выводили, чтобы использовать для насыщения собственных диких пристрастий.

Процесс всё длился, длился и длился… Сайнадский дипломат устал рассматривать очередных напуганных жертв. Ему надоел этот грязный фарс, который становился лишь злее и изощрённее с каждым следующим пленником. Подобное казалось скудным и примитивным для взгляда немолодого посла, у которого уже начали болеть ноги и чесаться спина.

Однако в этот раз… Увидев Фиру, Кальпур мгновенно насторожился, перестав зевать, а его острый взгляд впился в эту женщину, пристально изучая всю без остатка.

Стражники бросили её на площадку, возле ног своего повелителя, но если с другими пленниками они наслаждались каждым мигом их унижений, не забывая отвешивать злые шутки или обидные, болезненные тычки, то сейчас сделали это с механической неохотой – будто надеясь отгородиться от женщины своими вынужденными обязанностями.

Челефи подался вперёд, с интересом рассматривая очередную жертву. Он поглаживал свою бороду, задумчиво щурясь, чего не делал ранее ни с кем.

«Прецедент», – подумал эмиссар.

– Эралп, мой помощник, поведал мне занимательную историю, – произнёс визирь, изучая, как Фира медленно выпрямилась, демонстрируя грацию, несмотря на закованные в железо руки.

Жрица Аммы не показывала ни малейшего страха перед ситуацией. Не смущалась она и отсутствия одежды, и своей наготы.

«Очевидно, здесь имеет место быть работа искусных целителей и алхимиков», – с долей профессионализма оценил её Кальпур. Как человек, который регулярно отирался в самых высших кругах, входя и во дворец Велеса в Каржахе, и в имения представителей дворянских родов, он умел определять изменения внешности. И чем богаче заказчик, чем опытнее целитель, тем больше сходства можно было найти у их «пациентов». Сейчас посол был свидетелем подобной работы, которая, тем не менее, сохранила изрядную долю индивидуальности самой Фиры.

Кальпур видел в женщине твёрдость, которая противоречила мягким изгибам её белоснежной кожи. Дипломат также находил что-то в её осанке, прищуре и положении тела. Что-то, что заставляло думать о привычках кого-то куда более старшего, чем эта жрица, которой, на вид, было порядка двадцати пяти лет.

– Он рассказал, – продолжал говорить Челефи, – что ты – «Святая мать» Аммы, Фира, которая не так давно сменила Хиделинду.

На его слова женщина лишь мрачно и снисходительно улыбнулась.

– Всё верно, – немногословно ответила она.

– Ещё Эралп поведал, что именно ты та причина, благодаря которой, все западные земли Кашмира пылали восстанием, а потому упали в мои руки, как перезрелый плод, – тон визиря стал более серьёзным.

Фира кивнула.

– Я всего лишь сосуд. Я дарую только то, что было налито в меня, – в её словах звучала сила и доля пренебрежения.

«Грозная женщина», – ухмыльнулся Кальпур.

Она стояла голой, под сворой голодных мужских взглядов, но её вид, осанка и тон показывал уверенность. Причём уверенность была слишком глубокой, чтобы её можно было назвать гордостью или глупостью. Скорее… неким величием, которое смогло каким-то чудесным образом снести стену между ней и знаменитым лидером кашмирского восстания.

– И что ты будешь делать теперь? – улыбнулся Челефи. – В момент, когда Амма предала тебя?

Отчего-то сайнадский дипломат припомнил пренебрежение и неверие визиря в других богов. Лишь Триединство… Правильно ли это в текущей ситуации?

– Итог подводить ещё рано, – заявила Фира. – Здесь не карточный стол, за которым можно обсуждать победу или поражение. Твой приход – подарок. Воля богини семейного очага.

– О, – насмешливо фыркнул визирь, – так значит Амма желает смерти своей верной пастве? Уничтожения собственных храмов? Мучений «Святой матери»?

Кальпур нахмурился. Чем больше он наблюдал за Фирой, тем больше противоречий видел. Глаза жрицы сияли влагой, придающей её телу уязвимости и желания обладать. Тонкий стан и объёмная грудь привлекали взор, чем-то неуловимо напоминая молодых деревенских девственниц. Но при этом умудрённый жизнью посол подмечал нечто седое, твёрдое и старое. Непреклонное… Даже пушистый холмик её женского естества…

«Символ противоречий», – подумал сайнадский дипломат. Разумеется он осознавал, что ей, скорее всего «снизили возраст», но это не делало ситуацию лучше. Лишь чуточку понятнее.

Словно манящий взгляд и скрытое обещание девственной юности затмили облик старой ведьмы, но не сумели спрятать венчающий её смысл, висевший вокруг Фиры, как туман.

Даже сейчас, в её взгляде на Челефи, угадывалось нечто змеиное, холодное и полное яда. Что-то злобное и с возрастом ставшее безжалостным. Оно вспыхнуло в глазах этой женщины, раскрасневшейся, задыхающейся и такой манящей.

– Почитатели Аммы принимают любые подарки, которые посылает нам богиня, – пропела Фира. – Даже страдания, которые окутывают наши тела, в конечном итоге несут благо, если на то воля её. Она спасёт нас! От забвения. От тех, кто поддался беззаконию, соблазнившись беззащитной паствой, ведь Тораньон – лишь арена, где души подвергаются испытанию для истинной жизни в мире своих богов. Только испытав всё, что ниспошлёт Амманиэль, можно заслужить место рядом с ней в последующей вечности. Поэтому любые страдания – тлен, по сравнению с грядущим!

Челефи расхохотался. Похоже, слова Фиры и впрямь рассмешили его. Вот только веселье визиря резко контрастировало с очевидным нервным беспокойством его приближённых.

– Получается, даже нынешнюю ситуацию, – развёл он руками, как бы охватывая весь зал, – ты считаешь «подарком»?

– Верно, – тонко улыбнулась женщина.

Кашмирец усмехнулся, коснувшись своей бороды. Его глаза пристально смотрели на Фиру.

– Ты хоть осознаёшь, что я могу отдать тебя на забаву моим солдатам? – спросил он совершенно нейтральным тоном.

– Можешь, – кивнула она, – но не станешь так поступать.

– И почему это? – насмешливо уточнил Челефи.

В мгновение ока Фира стала застенчивой и одновременно распутной. Она даже взглянула на свою грудь, упругую от невероятной молодости.

– Я та, кто рождена чёрной землёй, дождём и потным солнцем, – произнесла женщина. – Амма создала меня по своему образу и подобию, наделив сладостью и трепетом. Я как не вспаханная земля, жаждущая твёрдого кайла. Ты не захочешь делиться моим плодородием, пока в должной мере не утолишь собственный голод.

– Мою собственный голод? – переспросил Челефи, выражая притворное удивление.

– Твои чресла будут сожжены огнём этой страсти, – заявила Фира.

– Сожжены, говоришь, – визирь откинулся на спинку трона, недоверчиво обхватив его подлокотники.

Кальпур пристально изучал «Святую мать», периодически рассеянно моргая. Женщина буквально трепетала от брачного обещания, однако посол чуял твёрдость старого камня. Что-то… Что-то было не так… Что-то смущало его и вызывало периодические мурашки, пробегающие по телу.

«Сколь же сильно поработали целители? – задумался дипломат. – Или в дело и правда вмешались боги?» – как человек учёный, он знал такие случаи. Наиболее наглядны они были во времена Великой войны.

– Даже сейчас, – продолжила Фира, глядя на Челефи, – твоё семя поднимается к обещанной мягкой земле, желая глубоко вонзиться в неё.

Слова, пропитанные животной похотью, вызвали громкий мужской смех, который, однако, быстро прервался из-за нехватки воздуха. Даже немолодой Кальпур ощутил, как будто бы что-то сжалось в груди и напряглось ниже пояса, между ног.

«Она среди нас! – с внезапным ужасом осознал посол. Богиня Амманиэль, древняя, как злоба, старая, как сама земля. Дающая и забирающая. Мужчина чуял её, ощущал с неотвратимостью смертника, уже идущего на эшафот. – Фира – не просто жрица, скорее сосуд, как сама и говорила. Одной ногой она идёт по реальному миру, другой – вне его…»

Кальпур хотел было закричать, предупредить остальных, пытаясь решить ситуацию, пока не стало поздно, но своевременно спохватился.

Его направили сюда не помогать, не заводить дружбу и не сочувствовать. Его роль – оценивать и наблюдать. Даже сейчас, когда Сайнадское царство, формально, заключило с Империей союз, его приказ не был отозван, а первый посол, Гердей, подтвердил прежние договорённости.

«Всё упирается в интересы государства, – осознал он. – Будет ли нам выгодно, если я расскажу Челефи суть происходящего?»

Эмиссар бросил на визиря короткий взгляд. Такой «союзник» его не устраивал, ведь был фанатиком в самом худшем своём проявлении, что делал дьяволов из богов и ад из небес. Так стоил ли этот союз возможного гнева Аммы, которая, очевидно, вела здесь какую-то игру?

«Боги смотрят на нас каждый миг этой жизни», – с дрожью подумал Кальпур.

Случаи вмешательства, о которых он слышал, начали раз за разом проноситься в его памяти. Все они были вычитаны из книг, а многие превратились в старые легенды и мифы. И тем не менее, факты говорили сами за себя.

– Вспахать её, говоришь? – проговорил Челефи, с откровенным интересом рассматривая тело Фиры. Спустя мгновение он развернулся к своим ближникам и с ухмылкой поведал им: – Вот они, пути искушения, друзья мои, – и покачал головой. – Нет им конца!

Своего лидера тут же поддержали. Кашмирцы хохотали, топали и кричали.

– Твои люди мертвы, – продолжил визирь, не поддавшись на уловки Фиры. – Алтари разрушены. Свободный Кашмир не отрицает Амму, но в первую очередь будет возвращать Триединство, – осенил он себя священным символом, который тут же подхватили его соратники. – И лишь потом, когда страна твёрдо встанет на ноги, мы подумаем о том, что может предложить твоя богиня, – он ухмыльнулся. – Думаю, храмы богини красоты будут отлично сочетать в себе функцию публичных домов.

Злые, предвкушающие оскалы за его спиной стали ответом на слова Челефи.

– Если это – подарки, – наклонил он голову, – то я, оказывается, весьма великодушен! – мужчина сделал паузу, позволив своему двору снова похихикать. – Жаль, что императрица ещё не оценила это, – саркастично фыркнул визирь, пригладив свою бороду. – Но, что касается тебя… – Челефи прикрыл глаза, будто бы они подвели его, – думаю, я сумею подарить тебе ещё кое-что. Например, петлю. Или тысячу плетей. Может, – он покосился на дочь, – Йишил припомнит свои навыки и покажет тебе, какой тюрьмой может стать собственное тело.

Кальпур осознал, что уже некоторое время гадал, пытаясь понять, моргнула ли Фира хоть раз, за время речи Челефи. Её взгляд отражал сухую безжалостность, выбеленную, как забытая в пустыне кость. Удивительно, что кашмирский вельможа выдержал его с такой небрежной лёгкостью. Это взволновало посла. В чём причина? Неужто Челефи столь рассеян, что ничего не заметил или причина в том, что его твёрдость не уступала твёрдости Фиры?

«Ни то ни другое не предвещает ничего хорошего, особенно союза», – подумал сайнадский эмиссар.

– Когда-то моя душа уже покидала свою физическую оболочку, но потом вернулась в неё волей богини, – произнесла «Святая мать» и в её молодом девичьем голосе проскрежетали резкие интонации старухи. – Ты не сможешь причинить мне никаких мучений.

– До чего же с тобой трудно, – тон Челефи одновременно отражал веселье и раздражение. – Упрямая сука! Ты всего лишь жрица, чей удел молить небо послать толику удачи тем, кто делает своё настоящее дело, – указал он на себя.

Воинственные крики кашмирцев поддержали его.

– Я не стала бы терзать твоё тело, – внезапно для всех заговорила Йишил. Её голос оказался сухим и надтреснутым, словно крайне редко покидал место собственного обитания.

Фира с усмешкой покосилась на молодую волшебницу. Кальпуру было очевидно, что девушка не сможет противостоять жрице на этом поле. Пожалуй, не смог бы противостоять и он.

– Мои возможности превышают твои, ведьма. Богиня плодородия освещает мой путь, – в её голосе слышалась надменность и превосходство.

Кальпур вздрогнул от того, сколь жутко, если подумать, проходил обмен этими словами. Холодная, словно лёд, и очевидно безумная (кто ещё мог пережить столько смертей и ужаса, которые приходилось творить?) девчонка с одной стороны, с другой – закованная в кандалы женщина, стоящая, словно свергнутая королева среди своих взбунтовавшихся рабов.

– Амманиэль не является высшей мерой, – сказала Йишил. – Богиня, что в основе своей ненамного отличается от того же Хореса. Другой демон, только и всего.

«Святая мать» расхохоталась. В смехе чувствовалась затаённая горечь. Смех разнёсся по всему залу, отпечатался в стены, отдаваясь эхом по всему дворцу и заглушая последние остатки веселья, звучащего раньше. Собравшиеся тут мужчины словно внезапно превратились в шкодливых мальчишек, чьи задницы только что познакомились с поркой от требовательной и суровой матери.

– Называй её так, как пожелаешь! – воскликнула Фира. – Демон? Да! Пусть будет демон! Тогда я поклоняюсь демону. Или считаешь, что истина может быть только одна? Наивная девчонка! Думаешь, мы поклоняемся богам, потому что они хорошие⁈ Безумие управляет этим миром, верс. Не боги или демоны, а лишь оно одно! Хаос и смерть. – Женщина взмахнула рукой и цепи забренчали на ней. – Дура! Мы поклоняемся богам потому, что они имеют власть над нами. А мы, культ Амманиэль, выбрали её, потому что у неё самая большая сила!

«Красота должна поддерживаться ещё большей силой», – припомнил Кальпур одно из основных правил культа Аммы.