Текст книги ""Фантастика 2024-164". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Роман Злотников

К сожалению, идею использовать бронекатера для доставки войск вверх по проходящей через город реке Дейме пришлось оставить после того как один из них, первым попытавшийся войти в реку, подорвался на небольшой якорной мине и затонул. Немцы, не будь дураками, изрядно заминировали все устье, что добавило русским морякам немало головной боли. Все же основной задачей десанта являлось не столько занятие Лабиау, сколько перекрытие возможных путей отхода нескольким немецким дивизиям, что в результате удачных действий полков механизированного корпуса, занявших по пути своего следования Велау, Тапиау и единственную паромную переправу через Дейму, оказались полностью отрезаны от своих. Имея с фронта оборонительные позиции частей 1-й русской армии, а с трех остальных сторон водные преграды в виде Куршского залива и рек Деймы с Прегель, командование попавших в окружение бригад и дивизий могло предпринять лишь три действенных шага: засесть в глухую оборону, ожидая разблокирования извне; пойти на прорыв, как в сторону Кенигсберга, так и направлением на юг, чтобы соединиться с уцелевшими частями 1-й резервной дивизией; или же сложить оружие, что виделось немыслимым.

Лишь факт достаточно быстрого разгрома, как находившегося в Лабиау штаба 1-й ландверной пехотной дивизии, так и квартировавшего в Велау штаба 36-ой резервной дивизии, а также скорое наступление тьмы, не позволил находящимся на передовых позициях частям пехотных и ландверных бригад оперативно отреагировать на изменение обстановки. Пока до бригадных штабов добрались взмыленные курьеры. Пока командующие бригад собирали полковых командиров. Пока определяли части, что виделось возможным направить на отражение атаки в тылу без угрозы оставления окопов совершенно пустыми. Пока эти самые части формировали батальонные колонны и скорым маршем выдвигались в тыл. Драгоценное время было упущено, о чем свидетельствовала взошедшая на небе Луна. Да и наличие всего трех мостов через Дейму на сей раз играли на руку русским. Как и те оборонительные позиции, что незадолго до начала войны на западном берегу реки возвели сами немцы.

Пусть понесшие значительные потери русские не имели возможности создать непрерывную линию обороны по всей протяженности образовавшегося по берегам Деймы и Прегель семидесятикилометрового фронта, проход через все обнаруженные мосты и переправы оказался намертво перекрыты. Те станковые пулеметы, выведенные на прямую наводку и обзаведшиеся капонирами самоходки с броневиками, не говоря уже о подтянутых полевых орудиях, что к утру 30-го апреля оказались сосредоточены у рукотворных переправ, подчистую выкосили передовые эскадроны немецкой кавалерии попытавшейся приблизиться к мостам. Столь же печальная участь оказалась уготована тем пехотным батальонам, что немцы бросили на разведку боем. Подпущенные вплотную к переправам, первые роты этих батальонов полегли в полном составе. Никто из их солдат и офицеров не смог отступить, а брошенные на произвол судьбы раненые еще несколько часов оглашали окрестности своими протяжными стонами и мольбами о помощи. Остальные же роты смогли отступить, но отнюдь не в полном составе. Заговорившая вскоре артиллерия тоже не смогла в должной мере поспособствовать прорыву. Во-первых, никто не отменял контрбатарейную стрельбу русских полевых пушек. Во-вторых, вскоре на огонек подтянулась русская же авиация, не поскупившаяся на прицельное сбрасывание сотен взрывоопасных подарков. И вот в таком темпе прошло целых пять дней. Немцы, то пытались прорваться через мосты, посылая на верную смерить одну сотню людей за другой, то предпринимали попытки наладить переправу на срубленных наскоро плотах, которые с завидной регулярностью обнаруживались и обстреливались заранее размещенными секретами, патрулирующей западный берег Деймы русской кавалерией или же проходящей над рекой авиацией.

В защиту германских солдат и офицеров стоило отметить, что, время от времени, у них все же выходило просочиться через изобилующие прорехами позиции русских войск. Один раз две переправившиеся через реку вплавь пехотных роты даже попытались организовать ночную атаку с тыла на защитников моста в районе Тапиау. И у них почти вышло обеспечить прорыв пошедшего на штурм моста пехотного полка! Лишь своевременный подрыв заложенного под переправой мощнейшего фугаса смог спасти положение. Но прежде чем стрельба сошла на нет, державший в этом месте оборону пехотный батальон потерял убитыми и ранеными две трети личного состава.

В конечном итоге почти две тысячи человек, большей частью из числа уцелевших кавалеристов, все же умудрились переправиться на западный берег и уйти к Кенигсбергу. Еще не менее тысячи нарвались на шныряющие повсюду эскадроны русской кавалерии и, либо сдали оружие, либо сложили головы. А после у оставшихся практически без съестных припасов войск не осталось надежды на деблокирование извне и в одну из ночей на штурм двух сохранившихся мостов начали выдвигаться десятки тысяч солдат. Теперь уже немецкое командование рассчитывало, что лучи восходящего солнца изрядно ослепят русских стрелков, тем самым сыграв на руку сынам великой Германии. Да и все уцелевшие орудия успели собрать в одном месте в надежде, что их ураганный огонь поможет сбить противника с занимаемых позиций.

И все же разведка в очередной раз ошиблась, предполагая, что в окружение отданных под командование Флуга сил попадет XX армейский корпус немцев. Но на сей раз ошиблась, можно сказать, в лучшую сторону, переоценив противника. Нет, ни в коем случае нельзя было сказать, что солдаты запасных полков уступали в отваге своим товарищам из полков кадровых. Но вот ландвер[2], отнесенный русским командованием к частям даже не второго, а третьего сорта, уже точно не обладал той же стойкостью и бесстрашием. Особенно в наступлении на утыканные пулеметами укрепленные позиции. А поскольку из семи оказавших в окружении бригад пять относились к ландверу, к тому же набранному из людей изначально направленных на службу в гарнизоны крепостей, то именно этим тридцати– и сорокалетним отцам семейств выпал жребий стать пищей для той мясорубки, что случилась утром 4 мая. На протяжении почти пяти часов, что западный, что восточный, берега Деймы близ Лабиау сотрясались от разрывов тысяч выпущенных артиллерией противостоящих сил бомб и гранат. Про то, что из-за обилия свинца в воздухе из укрытия невозможно было высунуть голову, можно было даже не говорить, столь сильным оказался ружейный и пулеметный огонь с обеих сторон. Даже большинство ветеранов не рисковали вести прицельную стрельбу, а лишь направляли винтовки в сторону противника и, не глядя, выпускали одну пулю за другой в надежде, если не поразить, то напугать противника и успокоить собственные нервы. Одни лишь расчеты станковых пулеметов, да экипажи БА-3, то и дело чертыхавшиеся от звонких ударов немецких пуль по броне, не растрачивали боеприпасы впустую, раз за разом сбивая атакующий темп пытающихся прорваться через мосты батальонов.

А ведь атака противника действительно оказалась какой-то сумасшедшей. По завершении сражения на подступах к одной из переправ насчитали только погибших 2834 человека. И никак не меньшее число оказались ранены, контужены или лишились рассудка, проведя едва ли не весь день без возможности пошевелиться, будучи придавленными телами своих павших товарищей. Где в пять, а где и в семь слоев лежали мертвые – столь самоотверженным и кровавым оказался натиск немцев. Но, кинжальный пулеметный огонь, активное применение артиллерии, неуязвимость бронетехники и не прекращающиеся авиационные налеты, в конечном итоге сломили дух солдат. Осознав всю тщетность своих действий, и обнаружив у себя в тылу передовые отряды также двинувшегося вперед III русского армейского корпуса, что с легкостью сбил оставленные на передовой заслоны, 5-го мая командование 5-ой, 6-ой, 20-ой, 33-ей и 34-ой ландверных пехотных бригад выкинули белый флаг. Спустя еще сутки капитулировали уцелевшие части 3-й резервной пехотной дивизии.

Свыше тридцати тысяч пленных, треть из которых оказались раненые, попали в руки русских войск. Почти две полнокровные пехотные дивизии! А ведь при планировании операции командующий ИВВФ рассчитывал, что в мешке окружения окажутся вдвое большие силы противника! Но 2-я ландверная и эрзац-резервная бригады за пару дней до начала наступления были в срочном порядке переброшены под Кенигсберг и пока их бывшие соседи гибли под русскими пулями, бомбами и снарядами, сторожили выход с Куршской косы, на которой продолжал торчать позабытый всеми набранный из пьяниц и дебоширов батальон моряков.

В результате, хоть впоследствии никто и не говорил ничего дурного о причастных к проведению данной операции, одержанная победа оказалась куда менее сладкой, нежели того хотелось. Да, пусть многочисленные кавалерийские части находящейся в процессе формирования 12-й русской армии, что вошли в прорыв вслед за механизированным корпусом, весьма успешно прошлись по тылам немецких войск и взяли богатые трофеи, а также свыше пяти тысяч пленных, не понеся при этом тяжелых потерь, грандиозного разгрома немецких войск не случилось. Командование I резервного и XVII армейских корпусов успели вовремя перебросить с фронта достаточное количество сил, чтобы парировать фланговый удар русской кавалерии. Однако к тому моменту 1-й механизированный корпус, большей частью, сдал свои позиции войскам 2-го эшелона – подтянувшимся частям XXVI корпуса, после чего почувствовавший вкус победы Василий Егорович отдал приказ прорываться на юго-запад, тем самым создавая угрозу окружения аж трем армейским корпусам немцев. Не то, чтобы две его пехотных дивизии, поддерживаемые двумя же ротами броневых автомобилей и авиацией, обладали достаточными силами, чтобы намертво перекрыть фронт протяженностью в 120 километров и сдержать натиск не менее чем 8 пехотных дивизий противника. Но, после того, как смешанные группы из бронемашин, посаженной на все доступные грузовики пехоты и кавалерии принялись резвиться в тылах 8-й армии Германской империи, командующий последней был вынуждены отвести свои войска на запад более чем на 60 километров, чтобы спрямить линию обороны и полностью нивелировать нависшую угрозу грандиозного окружения. И все это время, целых пять дней, по отступающим войскам активно работала русская авиация, казалось, задавшаяся целью сократить отходящие корпуса до размеров дивизий.

До полусотни своих аэропланов потеряли русские при штурмовке и бомбежке огрызающихся огнем полковых и батальонных колонн. Не менее пехотной роты и двух бронемашин, из состава попавшего в окружение в городе Гейльсберг авангардного отряда 1-го Петроградского механизированного полка, были уничтожены при прорыве. Но, по сравнению с теми потерями, что понесли немецкие войска, это все казалось каплей в море. Так прямо на позициях или в пути пришлось оставить свыше трех сотен только уцелевших орудий всех систем по причине отсутствия тягловой силы. Пилоты весьма стойких к ружейному огню русских штурмовиков, по всей видимости, задались целью извести все поголовье армейских лошадей германской армии, куда чаще расстреливая из пулеметов именно их, а не солдат. По той же причине оказались брошены, как на местах прежнего базировании, так и в пути, огромные запасы прочего имущества и тысячи раненных, поскольку эвакуировать их по железной дороге оказалось попросту невозможно в силу разрушения путей теми же аэропланами.

Почти семидесяти тысяч убитыми, пленными и пропавшими без вести стоил 8-й армии Германской империи прорыв фронта механизированным корпусом. Потеряв вдесятеро меньше, русские войска смогли добиться того, чего у них не выходило в прежние месяцы при привлечении несоизмеримо больших сил. Пусть территория Восточной Пруссии не была занята целиком. Пусть защищавшие эти земли войска не были полностью уничтожены или склонены к сдаче. Пусть оказавшийся отрезанным в результате молниеносного броска русских войск Кенигсбер не пал, сдержав первый, наскоро организованный, штурм. Но сократившаяся более чем вдвое линия соприкосновения и потеря четверти личного состава армии, а также половины полевой артиллерии, дали русским в руки изрядное количество козырей для разыгрывания в последующей партии. И в том, что она не преминет последовать, можно было не сомневаться, поскольку бросать столицу Восточной Пруссии на произвол судьбы не посмел бы никто. Германское общество, с трудом переварившее исход из Восточной Пруссии сотен тысяч беженцев и захват Мемеля, попросту не простило бы своему правительству и военным подобного позора. Порядок порядком, но неудачников не любили во все времена.

И в общих масштабах произошедшего практически затерялась та маленькая победа, что оказалась одержана русскими авиаторами на 5-й день боев. А ведь именно в этот день, 3-го мая 1915 года, состоялся первый в истории бой истребителей. Тот самый бой, о котором впоследствии буден написан стих – «Их восемь, нас двое», прогремевший на всю мировую авиационную общественность. Но лишь троим во всем мире было известно, что данное стихотворение с несколько иными словами, будучи положенным на музыку, некогда вызывало непередаваемые чувства у переживших куда более страшную войну потомков тех, кто ныне сражался за свою родину. Причем даже тот факт, что немецких истребителей наличествовало всего семь штук, нисколько не умалял заслуг братьев Нестеровых, вставших на защиту дюжины У-3 летевших бомбить дивизионные склады в Дейч-Эйлау.

Так два из четырех присланных для прохождения фронтовых испытаний И-1 пришлись весьма к месту, когда среди вернувшихся с очередного вылета тяжелых бомбардировщиков не оказалось машины Андрея Александровича Кованько – младшего сына генерал-лейтенанта Кованько. Как впоследствии поведали вернувшиеся пилоты, его бомбардировщик был атакован тройкой монопланов, с которых велся очень точный и губительный пулеметный огонь. Те сперва атаковали звено русских бомбардировщиков в лоб, а после насели на машину Кованько, поскольку у нее оказался поврежден один из двигателей, из-за чего старенький У-3 не смог развить скорость более 100 километров в час. Попытки же прикрыть товарища пулеметным огнем своих стрелков не увенчались особым успехом. На командирской машине ответным огнем немцев оказался убит единственный стрелок и получил ранение в голову второй пилот. Бомбардировщик лишь чудом не получил критических повреждений, вернувшись домой с более чем семью десятками пробоин. А у второго ведомого из-за разорвавшейся в патроннике гильзы намертво заклинило пулемет, отчего они оба сами были вынуждены спасаться бегством. Тем более что с борта поврежденного У-3 продолжали вести весьма активный ответный огонь. Правда, этот момент оказался последним, когда отставший У-3 видели в последний раз. Назад на аэродром Варшавы он так и не вернулся. Вот именно с того момента оставшиеся тяжелые бомбардировщики начали ходить исключительно всем составом и под прикрытием пары истребителей.

По всей видимости, определенная система оповещения о воздушном налете у немцев уже была создана, поскольку на подходе к цели столь крупный отряд оказался перехвачен всеми семью имевшимися у немцев Фоккерами E-1. Что, впрочем, не сильно помогло германским пилотам, так как им выпала тяжкая доля повстречаться в бою с новой русской крылатой машиной, на все последующее десятилетие ставшей более чем грозным противником для любого иного аэроплана.

Разглядев прямо по курсу темные точки, что могли быть только самолетами, Петр покачал крыльями, дабы привлечь внимание брата и, указав рукой в сторону потенциальной опасности, начал набирать высоту, чтобы впоследствии разменять ее на скорость. Прекрасно зная, что Михаил последует точно за ним, он более не стал отвлекаться на отслеживание действий ведомого и сосредоточился на управлении своей своенравной машины. Да-а-а, И-1 очень не любил пилотов, что теряли контроль над управлением хотя бы на секунду. Зато в дар тем, кто мог прочувствовать все тонкости управления и практически сродниться с машиной, этот воздушный хищник гарантировал полнейшее превосходство над любым противником. Вот и сейчас разглядевшие вырвавшуюся вперед пару небольших русских аэропланов, трое немецких пилотов начали тянуть свои машины вверх, в то время как оставшаяся четверка продолжила сближение с бомбардировщиками. Дозволить последнее в планы Нестерова, естественно, не входило.

Убедившись, что шедшая им на перехват тройка из-за большой потери скорости на подъеме не сможет представлять опасности, он перевернул машину вверх шасси и потянул рычаг на себя. Мгновенно отозвавшийся на действия пилота истребитель тут же устремился носом вниз и в установленном перед ветровым стеклом прицеле начал прорисовываться блекло-желтого оттенка крест немецкого моноплана.

Буквально свалившись на голову замыкающему четверку немцу, Петр открыл огонь с расстояния в сотню метров, успев выпустить почти пятую часть боекомплекта, прежде чем проскочить за хвостом атакованного Фоккера. Кинув быстрый взгляд в сторону отставшей тройки вражеских машин, он вновь потянул рычаг на себя, выводя И-1 в мертвую петлю, завершение которой позволяло ему выйти прямо в хвост еще одного немца. Заодно можно было проконтролировать ситуации с атакованным ранее, по которому успел отстреляться и Михаил.

К чести германских пилотов стоило отметить, что атаку пары вдвое более быстрых и куда более маневренных русских машин они отнюдь не прозевали. К тому моменту, как достигший верхней точки петли истребитель Петра вновь устремился вниз, Фоккеры успели разбить строй и начали разворот, чтобы хотя бы не попасть на прицел оказавшемуся неожиданно очень опасным противнику, несущему на хвосте и крыльях пятиконечные звезды. Вот только два моноплана – русский и немецкий, обладали слишком отличными друг от друга характеристиками и отнюдь не в пользу последнего. Мало того, что на И-1 стоял превосходный изрядно модернизированный Калепом 125-сильный З-5, выполненный с широким применением алюминия, в противовес посредственному немецкому 80-сильному Обердюссену у Фоккера Е-1, так еще и система управления германской машины строилась на гошировании – то есть управлении креном самолета путем перекашивания плоскости крыла, а не с помощью элеронов. Как можно было догадаться, это самым пагубным образом сказывалось на горизонтальной маневренности немецкого истребителя. Потому уйти из-под огня попавшему в прицел Фоккеру не удалось и задымивший аэроплан сначала резко пошел вверх, а когда скорости перестало хватать для удержания машины в воздухе, он сорвался на правое крыло и, вращаясь, словно кленовая крылатка, устремился к земной тверди. А вскоре за ним последовал еще один «крестоносец», сбитый Михаилом. Остальные же трое пилотов поспешили ретироваться, дабы не пополнить своими именами список потерь 1-го стаффеля[3] охотников.

Преследовать противника Нестеровы не стали. Однако не по той причине, что у них закончились патроны или отпало желание воевать. Вовсе нет. И того и другого имелось еще в избытке. Но вот те истины, что наряду с переучиванием на новую машину изо дня в день буквально вбивал им в головы Потапов Алексей Михайлович, заставили пилотов вернуться к охраняемым бортам, отказавшись от дальнейшей «охоты на неповоротливых уток». Каких внутренних сил этот шаг потребовал от одного из лучших пилотов ИВВФ, так никто и не узнал. Но то, что потребовал – не подлежало сомнению. Во всяком случае, мало какой боевой летчик добровольно отказался бы от возможности сбить еще одного – двух противников вместо того, чтобы вернуться к выполнению поставленной командованием задачи по защите бомбардировщиков. Впоследствии, до убытия с фронта, они выполнили еще десяток вылетов, в том числе на свободную охоту, но более противника не встречали. Не просто ведь так немалые силы ИВВФ еще в самый первый день были брошены на удары по выявленным немецким аэродромам.

На этом, в принципе, запал русских войск и иссяк. Мало того, что этих самых войск изначально имелось совершенно недостаточное количество для проведения столь масштабной операции. Все же планов по окружению Кенигсберга перед командованием 1-го механизированного корпуса никто не ставил. И лишь относительно малые потери, наряду с активной помощью корпусов 1-й армий, позволили Флугу замахнуться на куда более крупный кусок пирога, нежели предполагалось прежде. Так еще и все запасы патронов, бомб и снарядов у войск, принимавших непосредственное участие в боевых столкновениях, подошли к концу. Что моряки, что силы ИВВФ, в большинстве своем имели на вооружении винтовки и орудия, боеприпасы к которым на территории Российской империи не производились вовсе. А пострелять, и тем, и другим, пришлось изрядно. Про запасы бомб с флешеттами для авиации и вовсе следовало забыть, поскольку растрачены те оказались на все 100 % и под конец на боевые вылеты ходили только залатанные на скорую руку ШБ-2, расстреливавшие обнаруженные цели из пулеметов. Так закончилось наступление, впоследствии повлекшее за собой одно из самых кровопролитных сражений Великой Войны, ибо взбешенный поражениями, как на море, так и на земле, Вильгельм II потребовал от своих генералов и адмиралов любой ценой снять осаду Кенигсберга и очистить земли Восточной Пруссии от орд северных варваров.

Более того, узнав о том жалком количестве войск, что остались прикрывать Кенигсберг, он отдал прямой приказ Гинденбургу в кратчайшие сроки перебросить в крепостной район полнокровную армию, дабы у противника не появилось и тени шанса овладеть городом-крепостью. Учитывая же тот факт, что после отгремевших по всему Восточному фронту сражений, в которых только германская армия потеряли свыше полумиллиона человек, взять войска было попросту неоткуда, Австро-Венгрия вскоре лишилась того немецкого стального стержня, что не единожды удерживал ее армии от полного развала. Все уцелевшие немецкие части, что прежде воевали в Карпатах и Галиции, в самом срочном порядке были вывезены с территории двуединой монархии в Данциг, откуда судами переправлены в Кенигсберг. И, как назло, к моменту завершения передислокации на север немецких дивизий, в войну на стороне Антанты вступила Италия. А, спустя еще одну неделю, сменивший на болгарском престоле своего убитого отца молодой Борис III поспешил направить в страны «Дружественного соглашения» дипломатические миссии, коим была поставлена задача добиться получения письменных гарантий от участников Антанты по передаче Болгарии всей территории Восточной Фракии в обмен на ее полный нейтралитет в войне. Территории Македонии и южной Добруджи, конечно, являлись очень лакомым кусочком для балканского царства. Но вступать в столь тяжкое противостояние крупнейших мировых держав только ради них, когда, просто оставшись в стороне, можно было получить тоже отнюдь немалые земли, не разделявшему многие взгляды почившего Фердинанда I наследнику, виделось ошибкой.

[1] Самозарядная винтовка Мондрагона – первая в мире массово принятая на вооружение армии самозарядная винтовка. Производилась в Швейцарии по заказу Мексики. Ее изобретение приписывается мексиканскому генералу Мануэлю Мондрагону.

[2] Ландвер – категория военнообязанных запаса 2-ой очереди

[3] Стаффель – немецкий аналог эскадрильи. Считается наименьшим подразделением способным действовать самостоятельно.

Глава 4.1

Не в каждой бочке затычка

– Это провал, – закончив чтение последней строки последней страницы последнего доклада о состоянии дел и действиях Императорского Военно-Воздушного Флота Российской Империи, генерал инженерных войск Французской Республики Огюст-Эдуард Хиршауэр устало откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. – Это полнейший провал, – вновь тихо произнес он в пространство, ибо находился в своем кабинете в гордом одиночестве. Ему, конечно, прежде доводилось слышать о немалых успехах русских военных авиаторов. Но та информация, что содержалась в доставленных на днях прямиком из России отчетах наблюдателей, которые едва ли не с первых дней войны находились в стане союзника, откровенно подавляли одного из самых рьяных сторонников развития французской военной авиации.

Три года! Еще три года назад он едва не поплатился своей карьерой, доказывая всем этим замшелым старикам, как в стане сенаторов, так и в среде генералов, что авиация, непременно, должна стать отдельным родом войск, дабы привносить наиболее возможный вклад в дело повышения обороноспособности страны. Ведь только находясь в подчинении действительно понимающих и сведущих в аэронавтике командиров, храбрые французские пилоты смогли бы показать себя во всей красе! И что же получил он в ответ? Отрешение от должности Постоянного инспектора военного воздухоплавания и направление простым бригадным командиром в пехоту. А все его начинания в плане усиления отечественной авиации оказались полностью перечеркнуты созданием огромного числа военных и гражданских управлений, каждое из которых критически влияло на боеготовность дирижаблей и аэропланов. Как результат – к войне французская авиация подошла откровенно неготовой, отчего Третья Республика, что многие годы прикладывала немалые усилия дабы удержать статус авиационной столицей мира, на порядок отстала от Российской империи, где в среде облеченных немалой властью людей все же нашлось достаточное число мудрых индивидуумов, чтобы создать ИВВФ. То есть создать именно то, чего столь сильно желал для своей родины он сам.

Но время показало, насколько же сильно ошибались все те, кто прежде вставляли ему палки в колеса. Да, ни одни предвоенные армейские учения не смогли выявить все те невообразимые возможности авиационной техники, что ныне, с появлением более совершенных конструкций аэропланов, неожиданно для многих оказались в арсенале хорошо подготовленных военных летчиков. Да, за полдесятка предвоенных лет сотни молодых пилотов нашли свой конец в авиационных катастрофах. Да, безумно огромные деньги были потрачены на закупку для армии свыше полутора тысяч аэропланов, из числа которых лишь две сотни машин сохранились в войсках к началу боевых действий. Да, в конечном итоге, именно с него строго спросили за все эти потери и промахи, заставив расплатиться за свои убеждения обрушением десятилетиями выстраиваемой карьеры. Однако судьбе было угодно вернуть все на круги своя. Ведь это именно о нем вспомнили в час нужды, когда немецкие бомбы начали сыпаться на улицы Парижа.

Всего два месяца потребовалось генералу Хиршауэру для устройства системы противовоздушной обороны столицы. А после, в благодарность за хорошо проделанную работу, именно его кинули разгребать те «Авгиевы конюшни», в которые с началом войны превратилась вся система снабжения военной авиации. Вот только Огюст-Эдуард даже не думал обижаться на тех, кто поручил ему сей тяжкий труд. Наоборот, он был счастлив вернуться к столь манящему делу. Правда, наряду с получением многих прав и обязанностей, ему пришлось смириться с желанием высокого начальства видеть в небе результаты труда именно французских инженеров. С одной стороны, это облегчало работу, так как на вооружение продолжали поступать моторы и планеры уже знакомые летчикам. С другой же стороны, он прекрасно знал, что все они заметно уступают тем русским У-1, что до войны выпускал завод господина Блерио. Про новейшие же многомоторные аэропланы – нечего было даже говорить. Едва годящиеся для проведения ближней разведки французские самолеты в принципе нельзя было сравнивать с той техникой, на которой встретили войну летчики ИВВФ. Именно по этой причине все сливки от исключительно грамотного применения боевой авиации сняли не пилоты его любимой Франции, а союзники, до сих пор умудряющиеся не просто сдерживать, а даже громить австрийские и германские армии. И данную ситуацию следовало начать срочно исправлять, дабы вновь не оказаться в дураках, когда правительству в очередной раз потребуется предоставить недовольному населению виновника всех военных неудач. Во всяком случае, видеть в этой роли себя, генерал уж точно не собирался.

Став в начале 1915 года заместителем госсекретаря правительства по аэронавтике, он получил в свои руки все необходимые инструменты для организации снабжения армии самолетами и моторами. Именно его стараниями на авиационные и моторостроительные заводы прямо с фронта возвращаются призванные рабочие, что позволило в самые сжатые сроки вчетверо увеличить количество выпускаемой продукции. Именно его стараниями свыше сотни занятых в авиастроении предприятий получили всевозможные государственные льготы и возможность солидного расширения своих производственных площадей без каких-либо затрат на выкуп или аренду земли. Именно его стараниями в армию во все больших количествах начала поступать техника, зарекомендовавшая себя как наиболее качественная и приспособленная для ведения боевых действий. Естественно, не обошлось без некоторого протекционизма и потакания тем производителям, у которых имелись солидные политические связи. Вот только пока французская авиация лишь начинала распускать свои крылья, русские в очередной раз наглядно продемонстрировали всему миру, что на сегодняшний день тягаться с ними в небе не способен никто.

Воздав хвалу Всевышнему за то, что столь надежный союзник, как Российская империя, имеется именно у них, генерал вновь вернулся к тезисам, изложенным в полученных докладах. Да, многое из того, к чему относительно недавно пришли русские, ныне создавалось и в армии Французской Республики. Так возглавивший воздушную службу при Генеральном штабе полковник Баре за последние полгода уже успел провести несколько реформ. Если прежде авиационные отряды формировались исключительно по типу применяемого в них аэроплана, то ныне деление также осуществлялось в соответствии с назначением крылатых машин – разведка, артиллерийская корректировка, бомбардировка. Не забыл Баре и о подготовке новых пилотов непосредственно к боевой работе, для чего оказались мобилизованы все имеющиеся в стране частные летные школы и начали создаваться новые специализированные учреждения. Но, к сожалению, всего этого оказалось недостаточно, чтобы повторить успехи русских авиаторов в деле борьбы с вражеской пехотой и артиллерией, не говоря уже о флоте. Слишком уж сильно отставала программа подготовки французских летчиков от той, что давали своим пилотам союзники. Слишком уж сильно уступали в боевой эффективности французские аэропланы русским аналогам. Слишком уж сильно старые генералы не желали давать авиации полную свободу действий в плане ее развития. Как результат – огромные потери в пилотах и аэропланах во время весенних сражений у Ипра и Артуа. Потери, которых можно было бы избежать при применении более маневренных, скоростных и бронированных аэропланов способных, как быстро уйти из зоны поражения зенитной артиллерией, так и выдержать многочисленные поражения шрапнелью с ружейными пулями.