Текст книги ""Фантастика 2024-164". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Роман Злотников

Рубить на Кошкиной горе новый город ельчан благословил митрополит Алексий, сподвижник Донского и друг Сергия Радонежского, еще в 1357-м – направляясь в Орду… Перед нашествием Мамая ельчане сами сожгли город, а теперь вот пришлось возрождать его на старом месте, по линии еще крепких валов. И да, частокол рубили действительно всем миром, стараясь успеть оградить жилье до наступления скорых зимних холодов… Какая-никакая защита на случай внезапного налета степняков – татары-то пока ни на что большое и не способны. Ну и от диких животных ограда лишней точно не будет!

Так вот, частокол до холодов поднять успели – благо что трофейных шатров и кибиток для размещения жителей внутри возрожденной крепости хватило. Другой вопрос, что, подняв народ на возведение временных укреплений, сам я отбыл со старшей дружиной в Хлынов, а работами руководил оставшийся за старшего Твердило. Но если до наступления зимы ему хватало рабочих рук, то с началом весны жители разошлись по своим весям; некоторые из них и вовсе избежали татарского разорения. Началась распашка полей, посевы, стройка новых изб вместо сожженных там, где их требовалось строить… Короче, крестьянам работы хватало, и заманить их обратно на возведение крепости не было никакой возможности! Да и силой не заставишь – у Твердилы после всех злоключений осталось чуть более шести десятков порубежников да дюжина старших дружинников, находящихся на излечении. И эти силы он также был вынужден разделить, отправив десяток воев встречать нас в устье Марковки…

– Да ладно, шучу я, друг мой, шуткую! А вот за учебу стрельбе из луков спрошу уже строже: учились ратному искусству наши ополченцы?!

Облегченно было выдохнувший Твердило вновь напрягся:

– Княже… Отвечу как на духу! Всю зиму учились, субботний день, да и не только оный, тратили на стрельбу, а собравшиеся у нас кузнецы наковали достаточно ладных наконечников для стрел и для сулиц, и древков мы заготовили немало… И недурно получалось стрелять у многих воев, весьма недурно. Но как ты и велел, разошедшимся по весям мужам луки татарские и сулицы мы отдавать не стали, а заместо того собрали их все в схроны оружейные. С тех пор там и лежат…

Я мрачно кивнул, спорить бессмысленно. Триста трофейных составных луков, не считая тех, что остались от наших павших порубежников, – это весьма ценный ресурс. Раздать их крестьянам… Да можно было и раздать – но с чем тогда защищать город, коли татары явятся большим войском?

Нет, Твердило и дружинники лишь организовали обучение стрельбе из лука и метанию сулиц всем мужикам от мала до велика (их с тысячу набралось по весям), подготовив за зиму «мобилизационный резерв». Кстати, это была еще одна причина собрать всех на зимовку (пору самого безделья) в одном месте… А вот с наступлением весны и уходом селян пахать свои наделы, биокомпозиты были переданы в арсенал – все согласно моим указаниям. Теперь в случае нужды эти луки будут выданы уже непосредственно защитникам града, то есть тем мужам, кто успеет укрыться с семьями за крепостными стенами града в случае крупного набега поганых…

Правда, это же решение оставило селян беззащитными перед лицом нападения небольших татарских ватаг, коих можно было бы и отогнать, имея на руках настоящее оружие «дальнего боя»! Все же охотничьи однодревки и составные биокомпозиты в один ряд ну никак не поставишь… Но эту проблему могли решить степные дозоры, службу которых также должен был наладить Твердило.

О чем я и не преминул его спросить:

– Что дозоры? Удалось наладить поиск? Засеки?

В этот раз сотник ответил уже более уверенно:

– Засеки нарубили у каждого брода – любому татарскому отряду не меньше дня потратить, чтобы их разобрать! С дозорами же по весне весьма тяжко было. Особливо когда десяток Макара вам навстречу отправили… Но, когда пришли казаки, людей в дозоры набралось уже в достатке.

Я понятливо кивнул, вновь с интересом посмотрев в сторону небольшого острога, возвышающегося ныне над скалами-печурами… Удивительное природное явление! Вроде как у нас равнина и степи к югу, лесостепи к северу, а вот погляди же – скальные породы в здешних краях встречаются и на Ворголе, впадающем в Сосну (знаменитые Воргольские скалы, где была обнаружена стоянка людей бронзового века), и Галичья гора на Дону, недалеко от устья Сосны. И собственно Печуры – совершенно плоский поверху скалистый участок с выходом известняка на поверхность… Так вот там и основали небольшой острожек казаки, не пожелавшие селиться в городской черте – всего полсотни воев, явившихся в Елец с семьями по моему приглашению. Причем явившихся во главе с Тимофеем Болдырем!

Выходит, все же мои слова убедили голову походной станицы…

– И слава богу. Выходит, оборону держишь, Твердило? Молодец… Ладьи, смотрю, готовы?

Действительно, два не очень больших судна, размерами схожих скорее со стругами, а никак не с купеческим ладьями (куда более вместительными и подходящими для перевозки товаров!), стоят у причалов у подножия Кошкиной горы. Это явно не то, что мне нужно и на что я рассчитывал… Но в здешних местах иные суда особо и не строят, сам ведь о том не подумал!

Между тем посмурневший Твердило, коему должно было просто на куски порваться, выполняя все мои указания, явно уловил перемену в моем голосе… Но я не оправдал его худших ожиданий и лишь поспешно кивнул, при этом одобрительно улыбнувшись:

– Ну и хорошо. Человек тридцать я на них посажу, этого должно быть достаточно… Бортники нам воска наготовили?

Сотник мгновенно просиял:

– Есть несколько пудов!

– Вот и славно, вот и славно… Ну, а купцы с мехами наверняка не заходили?

Твердило отрицательно мотнул головой, но без особого смущения, потому как в этом вопросе от него ничего не зависело.

– Выходит, не зря я залез в личный долг к Путяте и взял груз меха еще в Хлынове, у новгородского купчины Захара Тимофеевича… Рад, очень рад твоей верной службе, Твердило Михайлович! А все же по осени, как урожай мужики снимут, собирай всех обратно в Елец. Хотя бы башни срубите – а уж там какие прясла успеете поменять на городни… Да, надеюсь, к тому времени и я с повойниками уже вернусь в Елец.

Сотник осторожно уточнил:

– Когда же вы в поход?

– Да припасы грузим и сразу выходим… Завтра молебен послужим на дорогу, да выйдем. А тебе, Твердило, еще один мой наказ – кто из ратников свободен, не в поиске, прошу рыбы наловить-навялить к зиме, покуда дни жаркие. Да дичи добыть поболе, также завялить – и на ледники… Когда же прознаешь, что в Елец идем, отправляй в Пронск да Рязань гонцов, зову купцов, пусть идут к нам с хлебными обозами! Еды на зиму потребуется много – но и заплатить чем мы также найдем… Даст Бог.

Последние слова словно сами по себе сорвались с губ – но и пусть. Действительно, с моей затеей без Божьего провидения никак не обойтись…

Глава 5

…– Суши весла!

Обе скамейки гребцов дружно подняли весла вверх, практически без всплеска, предварительно развернув лопасти ребром. Так, чтобы судно наше не подалось назад – или наоборот, не получило напоследок лишнего ускорения… Десяток секунд спустя нос струга мягко ткнулся в песчаную отмель, плавно, без удара – кормчий Степан Никитич свое дело знает!

– Сети, сети давай, к берегу!

Неугомонный Алешка, скинувший с себя всю одежду, кроме нательной рубахи и портов, уже нырнул в воду, увлекая за собой могучего побратима и знаменосца Андрея. С соседнего же струга, ткнувшегося носом в отмель практически синхронно с нами, в воду тотчас попрыгали сразу несколько повольников… Сейчас мои дружинники и наши соратники с соседнего судна дружно вытянут на берег сеть, до того натянутую промеж стругов.

Посмотрим, посмотрим, что у нас за улов сегодня…

– Гляди-ка, сом!

– Да какой здоровый!

– Ага, и щук вон пара!

– Ого-го! Осетр!!!

Дружинники и ушкуйники, перевесившись через борта стругов или уже спрыгнув на мокрый песок, с восторгом ихтиологов перечисляют угодившую в сеть рыбу. Наибольший ажиотаж, как ни странно, вызывает именно крупная и хищная рыба. Хотя я, например, вообще не понимаю вкусовых пристрастий соратников. И также напряженно вглядываясь в бьющуюся в сети рыбу, со вздохом облегчения различаю среди прочих судаков и налимов обычных карасей и карпов. Вот эта рыба по мне!

– Аким! Давай на берег со своим десятком, за сушняком! Ефим, а вы посмотрите камни!

Что же, я провел небольшую организационную «революцию», введя десятки, как наименьшую тактическую единицу – что позволило мне повысить управляемость и многозадачность имеющейся под рукой дружины… Но между тем схожие команды с соседнего струга подает и Добрыня – атаман ушкуйников, названный в честь былинного богатыря и дяди самого Владимира Красное Солнышко. Вскоре на берег высаживаются уже обе «пиратские» команды практически в полном составе – и если меньшая часть нашего воинства отправилась за топливом и камнями, то большинство ратников хватает рыбину, принявшись ее глушить веслами (при необходимости), да чистить и потрошить.

– По лбу ему врежь, по голове!

– Что ты как маленький, хватани один раз, чтобы дух вон!

– Да скорее же, уплывет!!!

Повольники ринулись «добывать» здоровенного, едва ли не в человеческий рост, сома; последний, оказавшись на берегу, целеустремленно рванул к воде, бешено извиваясь на песке… Пара ударов лопастью весла по лбу, как кажется, только раззадорили его пыл, но спасительный «забег» в сторону реки прервал тяжелый удар сулицы Михаила, пригвоздившего сома к песку!

– Эй, это наша рыбина!

– Мы добыли!

– Иди карасей чистить, дружинный… Подобру-поздорову!

– Миша, да оставь ты им этого падальщика, пусть давятся его тухлым мясом! Ты сюда иди, мне поможешь!

Я одернул старшего дружинника, застывшего напротив обнаглевших повольников с каменным выражением лица и сжавшимися, побелевшими от напряжения кулаками… Вообще, часть нагловатых по натуре своей ушкуйников действительно нарывается – и будь повод поувесистее, можно было бы и проверить, у кого зубы крепче… Но влезать в конфликт из-за какой-то рыбины, да еще и отвратной на вкус?! Пусть жрут, да подавятся…

Миша нехотя подчинился – в то время как я, усевшись рядом с Алешкой и Андреем, проникшихся моими вкусовыми предпочтениями, взял в руки первого карася.

– Братец, не лезь ты к ним из-за этой травяной рыбы, у нее же вкуса ну просто нет!

– Княже, так они каждый раз самую крупную себе прибирают. Разве то справедливо?

Медленно краснеющий Михаил, явно недовольный исходом короткого конфликта, с видимой неохотой уселся в наш малый круг. Все так же раздраженно он выхватил из ножен, для удобства подвешенных на шею, широкий охотничий клинок… Но тут побратима легонько толкнул плечом сидящий подле него Алексей:

– Да уймись ты, Мишка! Нам с ушкуйниками не сегодня-завтра в сечу вступить придется, спину друг другу прикрывать будем, а ты из-за сома едва драку не начал. Вот ты этим троим челюсти наверняка свернул бы – но ведь после на тебя вся дружина повольников накинулась бы! А там и наши в драку полезли бы… Кончилось бы все смертоубийством! И из-за чего?! Из-за треклятого сома?!

Наш богатырь недовольно засопел, но спорить с железобетонно-логичными аргументами побратима не стал – в то время как сам я, распоров брюхо очередному карасю (небольшой, самый сладкий будет!), подвел итог:

– Мы ведь тоже всех карасей и карпов себе берем. Вроде княжеская прихоть, но также несправедливо…

– Ешь твою…

– Как так-то?!

– Вышвырнуть его, и вся недолга!!!

Меня прервал раздавшийся в стороне ушкуйников крик. А после нашим изумленным взглядам предстала не шибко аппетитная картина: четверо повольников, разом подхватив сома со свисающими из распоротого брюха внутренностями, дружно потащили рыбину к концу отмели, после чего скинули ее в воду; сом исчез в толще воды с громким всплеском… Не удержавшись, я едко уточнил:

– А что же, рыбка не по вкусу пришлась?

Трое повольников прошли мимо нас со злыми, каменными лицами, и только один парень, что помоложе, глухо пробормотал:

– Кости человечьи у него в брюхе были…

Ушкуйники принялись потрошить щук, пару налимов и осетра, злобно ругаясь, удаляя костяные наросты, служащие последнему чешуей. В то время как сам я, коротко усмехнувшись, обратился к Михаилу:

– Из-за людоеда бы передрались, Мишань?

Смутившийся дружинник ничего не ответил, а вот самый молодой из нас Андрюха зябко передернул плечами:

– Что же, сом этот мог напасть на любого из нас прямо во время купания?

Я поспешил успокоить соратника:

– Он хоть и с человека ростом, а все же взрослого мужика под воду не утянет, да и с бабой не справится… Ребенка если только. Но вообще, сомы – это падальщики, и полакомился он наверняка утопленником или павшим в сече да угодившим в воду татарином. И осетр, кстати, пищу также со дна добывает – вот и думайте, чего вам лопать… Как по мне, вкуснее небольшого карася речной рыбы нет!

С этими словами я взялся за очередную рыбину, ловко скобля ее бока от чешуи. Не княжье занятие? Может быть… Но в походе я стараюсь исповедовать принцип, что все равны, и разделения на обязанности должны быть равными, и есть потребно одну и ту же пищу… Тогда и ратники будут воспринимать тебя как «своего», крепче доверяя, – и преданность их будет куда как искреннее и надежнее…

– А вот и наши камни!

…Где-то с час спустя, в очередной раз ткнув здорового, жирного карпа ножом, я развернул его спинкой к огню. Рыбина насажена на относительно короткую, толстую и обструганную палку по всей длине, а ее лоснящиеся ароматным жирком бока широко раскрыты благодаря еще двум палкам-распоркам; они поуже и покороче. Сам же колышек, служащий этаким шампуром и одновременно вертелом, склонен под углом к уже догорающему костру и легко проворачивается в песке.

– Княже, лепешки ведь наверняка готовы.

Я согласно кивнул Андрею, взяв одну из лепешек, ароматно пахнущую ржаным хлебом, и разломил ее пополам; пропеклась! К слову, рецепт ее приготовления до того прост и незамысловат, что только диву даешься – и в то же время вкус ее неизменно радует.

Небольшие мешочки с ржаной мукой есть у каждого ратника; это один из немногих видов продовольствия, что мы можем позволить себе взять в дорогу – ведь практически все свободное под груз пространство на обоих стругах занято воском и мехами! Но мешочек с ржаной мукой грубого помола можно положить прямо под гребную скамью; когда же приходит время трапезы, его горлышко требуется максимально широко раскрыть, сделав в муке небольшую ямку-углубление, и залить в нее немного воды. Получившееся тесто, помещающееся в один кулак, замешивается прямо в мешке; обычно за раз мы готовим две-три лепешки – раскатав их в руках и выложив на раскаленные камни, словно на сковороду, или же бросив их прямо на поседевшие угли… Получается, кстати, весьма неплохо – словно хорошо поджаренный мякиш из ржаного хлеба с хрустящей корочкой, и вполне себе пропеченной внутри хлебной же сердцевиной. Настоящий походный хлеб! А под запеченную на углях рыбку так вообще самое оно…

Еще бы соли побольше было, да картошечки, что также в углях испечь… Но есть соли вдоволь могу себе позволить лишь я сам – чего благоразумно не делаю, не желая «отрываться» от дружинников. А запас репы, купленной два дня назад у казаков, уже израсходовался – ее как раз и запекли в углях и слопали на первой же ночевке…

Но рыбы, выловленной сетями, что мы растягиваем промеж стругов под конец дневного пути, обычно хватает на сытную трапезу, остается немного и на утро. Днем же перехватываем прямо на веслах вяленой донской таранки или солонины, сухофруктов (в основном чернослив и сушеные яблоки) и совершенно высушенных сухарей; каши же не готовим вовсе – нет крупы. Исключение составляют лишь трапезы в казачьих городках – если нам везет остановиться подле них в конце дневного перехода.

Там же мы пополняем запас ржаной муки и сухофруктов (их есть требуется обязательно, в качестве профилактики против цинги!), докупаем сухарей и таранку (на самом деле – жирную вяленую плотву), солонину или татарскую бастурму (та же солонина, только еще и со специями). Иногда также перепадает и пахучего домашнего сыра, козьего или овечьего… Заодно договариваемся насчет продажи излишков провизии ушкуйникам, отстающим от нас ровно на один дневной переход.

Последние вышли из-под Ельца с куда как более солидным запасом круп, вяленого мяса и таранки, сухофруктов и меда (они-то идут без «товаров»!). Но и снабдить себя свежей рыбой сетями повольники уже не могут – если первая пара судов, растянув друг промеж друга сети, еще и наловят достаточно рыбы на вечернюю трапезу, то все последующие уже нет… Так что покупки в казачьих городках имеют для нас едва ли не стратегическое значение! Именно покупки – грабить атаманам я запретил строго-настрого, мотивируя тем, что возвращаться придется также землями боевитых казаков, а грабежи ожесточат их и заставят выступить на стороне ордынцев…

– Готовы и хлеб, и наши карпы. Давайте, братцы, Ангела за трапезой…

– …Незримо предстоит!

Это у нас с дружинными вместо «приятного аппетита»…

Ночь прошла тревожно. Спим мы на судах, наполовину вытащенных на берег; кто-то размещается на гребных скамьях, кто-то находит пристанище промеж скамей на самом дне струга. Я вхожу в число последних, так как со скамьи постоянно падаю вниз… Конечно, можно лечь и на сырой песок, но там еще холоднее, и подстеленный под спину плащ за ночь напитывается ледяной влагой. Можно, правда, нарубить и валежника в пойменном лесу, тянущемся с заметными прогалинами вдоль обоих донских берегов, но на это, как правило, не хватает ни сил, ни времени перед закатом, рыбу и ту едим уже в сумерках… Впрочем, как правило, после целого дня физического труда на веслах, да на свежем воздухе, да после сытного ужина, вои спят очень крепко, без снов.

Тем удивительнее, что сегодня меня всю ночь мучили неясные, смутные кошмары с незапоминающимся содержанием. Просыпался я несколько раз, чтобы вскоре вновь провалиться в тревожную дрему… Но очевидно, именно поэтому неясный, какой-то неправильный шорох в прилегающих к реке зарослях я услышал сквозь дрему – и даже проснулся прежде, чем выставленный на берегу дозорный пост поднял дикий крик:

– Татары!!!

Я рванулся вперед, со дна струга, врезавшись левым плечом в скамью, – и, несмотря на резкую боль, успел схватить павезу, подвешенную на ременной петле на выступе планширя… Схватить прежде, чем над головой грозно загудели падающие на ладью стрелы!

– Щиты!!!

Но мой крик тотчас заглушил оглушительный клич ордынцев, раздавшийся на берегу:

– АЛЛА-А-А!!!

Стрелы поганых рухнули вниз, застучав по щитам, обшивке бортов, по дну струга и скамьям… При этом раня и убивая моих зазевавшихся воев! Чьи стоны и крики резанули по ушам даже похлеще, чем татарский срезень по икре левой ноги…

В то же время со стороны дозора, проспавшего приближение татар из-за густого тумана, перед самой зарей поднявшегося от воды, раздался яростный звон клинков – и практически сразу стих; на смену ему пришел громкий плеск воды и чавкающие шлепки по песку. Это значит, враг ринулся к нам и по воде – и по вытянутому к берегу узкому перешейку, связывающему отмель с сушей…

– Ладьи выталкивайте в воду, срочно!!!

Возглас Степана Никитича привел меня в чувство; высоко подняв над головой щит (уже в третий раз дернувшийся от угодившей в него стрелы), я что есть силы закричал:

– Все, кроме кормчего, на берег! Десяток Ефима выталкивает ладью! Остальные – приготовить сулицы, встретим ворога! Когда татары к нам подойдут, стрелять с берега поганые уже не смогут…

Я первым перемахнул через планширь, подхватив дротик из числа уложенных вдоль бортов сулиц; за мной спешно покинули струг и прочие ратники.

– Вперед! Стена щитов!

– Навались, братцы, дружно! И-и-и раз!!!

Неполный десяток дружинников тотчас принялся выталкивать судно на воду; в то же время сам я подался навстречу татарам во главе прочих ратников… И замер в пяти шагах от струга, отдав не так давно разученную воями команду в надежде, что «черепаху» построят на совесть! А секундой спустя плечом к плечу со мной встали невредимые Алексей и Михаил (слава богу!), сомкнув края своих щитов с моей павезой. И кто-то сметливый, замерев позади, вспомнил, что требуется поднять свой щит и над моей, и над своей головой…

Впрочем, враг дал еще лишь залп, хлестнувший по уже подставленным щитам, а спустя десяток секунд сквозь густую пелену тумана проступили еще неясные фигуры набегающих с реки татар. Положение последних, впрочем, можно определить и по совсем уже близкому плеску воды…

– Сулицами – бей!!!

Я первым метнул дротик – заученно, на рефлексах Федора; для правильного броска пришлось отвести правую руку назад, задрав острие наконечника вверх. Это необходимо, чтобы сулица взлетела в воздух и поразила цель, обрушившись на нее по навесной траектории… И здесь мне очень помог глазомер предка и его мышечная память; резко отправленный в полет дротик в одно мгновение преодолел с десяток шагов, поразив вскрикнувшего татарина в грудь!

– Все, братцы, уходите с берега, струг в воде!!!

Вновь позади раздался возглас кормчего – и я тотчас закричал в ответ:

– Назад, все назад!!!

Строй бездоспешных, а от того очень уязвимых дружинников тотчас подался назад; но пока вставшие вторым рядом вои бросились в воду, спеша за судном, до первой «шеренги» уже практически добежали татары… И я едва успел рвануть меч из ножен, перевязь с которыми неизменно покоится на поясе, даже во время сна:

– Бей!!!

Развернувшись к набегающему противнику, скрутив корпус и перенеся вес тела на опорную ногу, словно пробиваю правый прямой, я резко выбросил правую руку вперед, в длинном выпаде! Словно выстрелил тяжелым кроссом… И мелькнувший молнией, зауженный к острию клинок вонзился в ничем не прикрытый живот татарина! Набегающего с воздетой для удара саблей и калканом, вскинутым к голове… Думал, также буду рубить сверху вниз, топором? Ан нет, получи-ка укол в брюхо…

Но уже в следующий миг я едва успел рвануть меч на себя и поднять щит над головой, принимая на него удар сабли второго ордынца! Одновременно с тем набежавшие татары врезались в щиты уже всего десятка дружинников, пока еще стоящих на берегу… Еще удар! И я вновь принимаю его на павезу, донельзя довольный тем, что враг может рубить лишь сверху вниз… Правда, и мой набор действий кажется столь же ограниченным – ведь длина готического меча мешает колоть им накоротке.

Но это только на первый взгляд…

Шаг вперед левой ногой – и левой же рукой резко толкаю, практически бью павезой навстречу, отбросив противника от себя! Одновременно с тем я не очень сильно ударил мечом под колено теснящего Лешку татарина – ударил не очень сильно, потому как просто не размахнуться… Но я и не надеялся разрубить ногу замершего справа ордынца, нет – я лишь надавил на клинок, плотно прижав его лезвие к вражеской плоти! И тут же отступил назад, одновременно с тем полоснув мечом по ноге татарина, рассекая наточенной сталью его подколенные сухожилия…

Жаль, что у меня в руках не римский гладиус, и я просто не могу коротко кольнуть им вправо, по всей науке легионеров! Но и сейчас получилось неплохо – уже секундой спустя мой ближник просто оттолкнул завопившего от боли татарина, тотчас распластавшегося на песке…

Я же, приняв на щит очередной рубящий удар, резко присел на колено правой – одновременно с тем уколов снизу вверх! Уколол очень быстро, пружинисто – и короткого замаха хватило, чтобы пропороть живот поганого! А следом над головой коротко свистнула сулица, сбив наземь уже третьего татарина, набегающего на меня – и тотчас с ладьи раздался отчаянный возглас десятника Ефима:

– Давайте назад, братцы, струг уже на стремя выносит! Мы сулицами прикроем!

Распрямившись, я бросил лишь короткий взгляд в сторону судна ушкуйников, также сошедшего на воду… После чего одним заученным движением перекинул щит за спину (подвесив на ременной петле через плечо) – и тут же рванул в реку, одновременно с тем закричав в голос:

– К стругу, вои! Уходим!!!

Глава 6

Легко бежит по волнам наш струг, ходко! Ближе к своему устью Дон-батюшка разливается настолько широко, что даже простой ветер вполне способен поднять волну – хорошо хоть не шибко сильную в этот раз… Но все одно наш не очень большой кораблик зыбко дрожит на воде, кренится влево, к берегу! Того и гляди, черпнет воду за борт – и что тогда?!

– Кормчий! Держи ближе к левому берегу, в ерик нырять нам без нужды!

Степан Никитич понятливо кивает; впрочем, он и без моих указаний знает, что лучше держаться поближе к берегу, коли ветер гонит волну в стороны с середины полноводной реки. Причем именно на середине, так называемом «стрежени» реки, где течение сильнее всего, теперь выше всего и волны…

Но ничего, как принято здесь и сейчас говорить: Бог миловал. У кормчего купца Путяты руки золотые, вострые глаза и опыт, помноженный на развитую интуицию, – чуйка, если по-простому. Еще ни разу Степан Никитич не сажал наш струг на мель, хоть и впервые ведет его по незнакомой реке, – вот и сейчас он умело уводит корабль от потенциально опасных волн! И здоровенный остров, что мы могли ошибочно обойти по ерику, у северного берега, остается по правую руку…

Если я не ошибаюсь – а как тут ошибиться?! – мы только что (и наконец-то!) прошли мимо Елизаветинской косы, известной под этим названием в мое время. Ерик – то есть узкая протока между островом и сушей – называется Казачьим; по преданию он рукотворный, и вырыли его казаки веке так в семнадцатом. Но, судя по тому, что я сейчас увидел, узкая протока существовала и ранее… Возможно, также рукотворная – и казакам было нужно лишь расширить ее да расчистить.

К слову, этот ерик неспроста именуется Казачьим. Помимо того, что донские казаки по преданию его и вырыли, в семнадцатом веке он служил им прямым путем в Азовское (Сурожское) море, позволяя обойти две монументальные турецкие башни-каланчи с артиллерийским нарядом, промеж которых была натянута цепь, мешающая проходу казачьих стругов у Азова. Но Дон в устье имеет сразу несколько рукавов – и, пройдя ериком, казаки следовали по рукаву Каланча и далее по гирлам Большая Кутерьма и Мокрая Каланча, вообще минуя Азов! Все названия, естественно, современные, выученные мной по современным же картам, – а как они именуются здесь и сейчас, мне неведомо…

Но если казаки шестнадцатого и семнадцатого столетий проходили мимо Азова, чтобы навести шороху в Сурожском да Русском (Черном) морях, то наш путь ведет именно в Азак, а точнее в Тану! И более того, если я правильно «узнал» Елизаветинскую косу, то искомый город-порт покажется по левую руку за очередным изгибом реки…

– Навалитесь на весла, братцы! Скоро уже солнце начнет садиться, кто тогда нас в город пустит?!

– Поднажмем, княже!

– Взялись, братцы, последний рывок!

Ох, и хорошо бежит по реке наш струг, ходко! Не ладья, конечно, но, в конце концов, ладья была бы куда как медленнее. А груза мы все одно взяли не очень много, хватило разместить и на стругах. В остальном же этот тип судна от ушкуев повольников отличает лишь отсутствие «медвежьей головы» – стилизованной скульптуры, обязательно вырезанной на носу любого ушкуя в противовес «змеям» свейских драккаров. Причем ушкуйники на своих судах изобразили голову именно полярного медведя, ошкуя – коий и дал название повольникам…

Ну а что? Русский медведь, звучно же! Это вон свеи пусть ползают по земле, пресмыкаются, жалят исподтишка – мы же и напролом смогём со своей звериной мощью! Ухха-а-а!!!

Главное, что струг идет одной скоростью с ушкуем, – и, попрактиковавшись, следуя по верхнему Дону вместе с повольниками, позже мы вырвались вперед всего на один дневной переход. Немного изменился и первоначальный план – теперь мы, прибыв в Тану в любое время дня, проведем в ней также весь следующий день, ну, и как видно, пару ночей. В то же время на Елизаветинской косе оставим пост из трех человек – и те встретят ушкуйников огнем сигнальных костров, чтобы последние не совались к Азову при свете дня. И во сколько бы повольники ни подошли к косе, они останутся подле нее и на ночь…

За исключением небольшого казачьего струга с грузом соленой рыбы! Последний с дружиной казаков (большинство которых сражалось на Куликовом поле) присоединился к нашей флотилии еще в Гребне. До этого казачьего городка, расположенного в верховьях Дона, мы как раз и дошли вместе с ушкуйниками… Казаки вряд ли вызовут у генуэзцев и венецианцев (фрязей) какие-либо подозрения. Так что экипаж струга, проникнув в Тану под видом торговцев рыбой, предупредит нас о прибытии ушкуйников, да усилит диверсионный отряд…

Что особенно актуально после понесенных в стычке с татарами потерь! Если я не досчитался четверых дружинников убитыми и еще двоих увечными (то есть их раны не позволят ратникам вступить в бой), то число повольников сократилось едва ли не на десяток… Целиком погиб их дозорный пост в самом начале боя – а сильно пораненный в сече Добрыня с парой ближников умерли уже в пути; ушкуйников теперь ведет Мишаня, как самый грозный и авторитетный среди моих дружинников.

Плюс дозорный пост на Елизаветинской косе также повольникам выставлять…

Короче, две дюжины казаков с «рыболовецкого» струга придутся нам очень кстати!

Так вот, упредив нас о прибытии, ближе к рассвету очередного дня ушкуйники должны стронуться с места и тихо подобраться к Тане, следуя по стрежню реки без весел и лишнего шума… И ведь получается, что если они достигнут «косы» завтра к вечеру (очень хорошо, ведь так гораздо меньше шансов, что за ночь их успеют обнаружить!), то уже послезавтра утром начнется штурм! Мы нападем на воротную стражу на рассвете – и, перебив ее и открыв ворота, подадим условный сигнал зажженным факелом да кличем пустельги. Если все пойдет по плану и ушкуйники успеют вовремя подойти к городу, успех предприятия практически обеспечен. Если нет и что-то пойдет не так… Что же, тогда придется прорываться к причалам и спешно уходить, пока фрязины не очнулись…

– Да! Это Азак, братцы! Мишаня, заворачивай к косе, Никитич, кидай якорь, ждем наших!

– Да, княже!

Якорь практически без всплеска ухнул в воду, в то время как кормчий повольников начал заворачивать второй струг к косе… Я же принялся во все глаза рассматривать довольно большой по местным меркам город, открывшийся за крутым изгибом Дона… Особенно огромным он кажется после крошечных по сравнению с ним казачьих городков! И даже «стольные» грады вроде Нижнего Новгорода или Рязани по сравнению с ним выглядят уже не особенно и большими… Хотя очевидно лучше защищенными.

И все же в душу при виде Азака закрадываются какие-то совсем неприятные, пугающие сомнения: а хватит ли мне полутора тысяч ушкуйников и присоединившихся к нам казаков (это навскидку) для задуманного?!