Текст книги ""Фантастика 2026-82. Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Сергей Звонарев

Соавторы: Александр Нетылев,Марианна Красовская,Ирина Солак,Вячеслав Ипатов,Янина Наперсток,Нани Кроноцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 339 страниц)

– Что я наделал, дадэ? – опустился на подушку Аяз, пряча лицо в руках. – Я украл ее, напугал, обманул… Я лишил ее выбора. Я забрал у нее свободу. А сейчас забираю и тело. Лучше бы я никогда ее не встретил. Без меня Вики могла бы быть счастлива.

Таман сел рядом с ним так близко, что касался его плечом. Он никогда не умел быть нежным с взрослыми детьми, а особенно с Аязом. Девочек он еще мог обнять или поцеловать. Маленького Шурана хан щекотал и подбрасывал в воздух. Средних можно было хлопнуть по плечу или погладить по голове. А как поддержать уже взрослого парня, как показать ему свою любовь?

– Никогда не думай, что могло быть, – наконец, сказал он. – Прошлого не изменить. Думать о том, что могло бы быть – это путь в никуда. Попробуй с ней поговорить. Вики – умная и добрая девочка. И ты, кажется, ей нравишься.

– Она меня ненавидит, – глухо сказал сын. – Понимаешь, если я услышу это еще раз, я просто умру. Мне так страшно, дадэ! Как я буду жить без нее?

– Просто жить, – подумав, сказал Таман. – Дышать, есть, пить. Когда-нибудь ты вдруг поймешь, что ничего не изменилось вокруг и мир не рухнул оттого, что у тебя внутри что-то сломалось. И ты научишься находить утешение в том, что она есть где-то в мире, дышит тем же воздухом, что и ты, ходит по той же земле… И даже счастлива, пусть и без тебя.

– Знаешь, я раньше презирал тебя, – признался Аяз. – Думал, что ты дурак, что не видишь, какая хорошая у тебя жена. Что ты пользуешься ей и ничего не даешь взамен. Но сейчас понимаю, что вовсе не смог бы жить ни с кем, кроме Вики. Зачем ты женился, дадэ?

– У меня не было выбора, – прошептал Таман. – Ханом мог быть только женатый мужчина. Я не знал, где она. Я потерял свою шабаки, а потом у меня сквозь пальцы начала ускользать и Степь. Я чувствовал, что смогу дать своей родине гораздо больше, чем Хариз. Я ведь с детства знал, что стану ханом. Я готовился. Я учился. У меня было столько планов! Я и не мог позволить себе потерять всё из-за глупых традиций! Две любви у меня было – Степь и Милослава. Степь я полюбил первой, и она никогда мне не изменяла. Поэтому я взял жену. Именно Наймирэ, потому что эта девочка всегда смотрела только на меня.

– Ты жалел об этом?

– Только однажды, когда смог отыскать Милославу. Я стоял, держал ее в руках и ненавидел себя за то, что не могу всё бросить и уехать с ней на край света.

– Я бы бросил, – тихо сказал Аяз.

– Потому тебе и не быть ханом. Ты свободен. Знаешь, она всё поняла. Она так и сказала: выбора нет. Твоя жена – Степь. А мой муж – замок Нефф. И я отпустил ее. Потому что хотел, чтобы она была счастлива, пусть и без меня.

– Ты думаешь, надо отпустить Вики? – растерянно спросил Аяз.

– Ты баран? – не выдержал хан. – Она ждет твоего ребенка! Она твоя жена! Ты добился всего и хочешь убежать от ответственности? Сам отказаться от своей шабаки? Совсем рехнулся?

– Ты же сказал, что шабаки только у вождей бывает.

– Мало ли что я сказал! – толкнул его плечом отец. – Шабаки – это та, которая делает тебя больше, чем ты есть.

– Спасибо, – внезапно вскочил Аяз. – Спасибо, дадэ! Ты меня просто спас! Я знаю, что буду делать! Увезу ее в мой новый дом, наш дом и попробую стать таким мужем, которого она хочет.

–

Ну, хоть кто-то знал, что ему делать. Таман вот не знал. Она здесь. Возле его шатра. И дыхание сбивается, и руки трясутся, и внутри жаждущая пульсирующая тьма. Милослава смотрела внимательно и строго, и хан прятал глаза, не желая ее жалости. Она всегда понимала его слишком хорошо.

– Зайдешь? – предложил он с нервной усмешкой.

Леди Оберлинг знала степные обычаи – недаром она когда-то всерьез думала стать его женой. Если женщина заходит в шатер мужчины – она соглашается на всё. Но… был ли в ее жизни мужчина, так ее любивший? И стоит ли противиться искушению, если лучшие годы уже позади, даже дочь уже вылетела из гнезда, и всё, что ждет впереди – лишь старость? Ей уже сорок. В этом возрасте южные женщины считаются зрелыми и мудрыми матронами. Многие из них уже бабушки. Так просто сделать шаг и взглянуть в узкие черные глаза – словно она всегда этого ждала, жила ради этого момента.

39-2. Наймирэ

Закусив губу, Милослава жалобно поглядела на него и вдруг, шагнув вперед, прикоснулась ладонью к его лицу. Таман всё понял. Так гладят ребенка, успокаивая и мягко приводя в чувство. Было больно. Опять. Всегда. Она только и делала, что причиняла ему боль.

– Дура, – оттолкнул он ее. – Не трогай меня, чтобы я не сделал того, о чем мы оба будем всю жизнь жалеть.

Нет, она не ошиблась в нем. Он по-прежнему любил ее сильнее, чем себя, и это осознание кружило голову куда больше, чем взгляды и прикосновения.

– Ты будешь жалеть? – с грустной улыбкой спросила Милослава.

– Я? – вскинул брови хан. – Думаешь, мне недостаточно сожалений? Думаешь, я вообще умею о чем-то жалеть? Глупости! Ты сделала меня сильным. Знаешь, как делают хорошую стальную саблю? Ее раскаляют на огне, а потом резко окунают в воду. Она шипит, остывает и становится прочной. Это называется закалкой. Ты закалила меня, Мила. Я ни о чем не жалею.

– Я сейчас сойду с ума! – схватилась за голову женщина. – Я не понимаю тебя, не понимаю себя!

Таман криво усмехнулся и вдруг ударил ее по щеке – не сильно, но ощутимо.

– Так легче? – зло спросил он. – Или тебя выпороть, чтобы ты вспомнила, кто ты есть?

Женщина вскинула голову, сверкнув глазами.

– Так гораздо лучше, – звонко сказала она. – Спасибо.

–

Они сидели у очага на одном бревне: рядом, но не касаясь друг друга. На плечи Милославы было накинуто одеяло: ночи уже прохладные.

Милослава смотрела на человека, которого когда-то любила, и понимала: всё кончилось. Она испытывала к нему лишь щемящую нежность: как к своим сыновьям. Женщина и без того лелеяла свои воспоминания слишком долго: пожалуй, до того момента, как решилась на второго ребенка. А во время второй беременности леди Оберлинг до боли внутри, до умопомрачения влюбилась в собственного мужа. Она даже не представляла, что умеет так – ловить взгляды, таять от ласкового слова, просто быть счастливой оттого, что сидит рядом с ним.

И это чувство не ушло с рождением детей. Напротив, Макс открылся с новой стороны. Он не считал, что детьми должны заниматься няньки. Нет, он не спал ночами, качая на руках сразу двоих младенцев. Он заставлял жену есть, спать и гулять – в одиночестве или с Викторией. Он настоял, чтобы в замке была кормилица, хотя Милослава очень сопротивлялась: ей казалось, что хорошая мать должна вскармливать своих детей сама. Но выкормить двоих за раз у нее не вышло, и она была благодарна предусмотрительности Максимилиана. И вообще, его спокойствие уравновешивало ее вечные переживания.

В свою очередь леди Оберлинг стала его якорем при взрывах, которые у него бывали совсем не редко. Такой уж он человек – будто вода в кастрюле. Молчит, улыбается, спокойно разговаривает– а потом пар свистит, крышка скачет, кипящие брызги во все стороны. В такие моменты она старалась отвлечь его внимание и как-то успокоить.

Таман другой: он не вода, он ветер. Он там и здесь. Он появляется внезапно и так же незаметно пропадает. Он знает всё, видит всех насквозь. Ему нужна та, кто будет сдерживать его порывы, заставлять его спать, есть и, что особенно забавно, мыться. Ему нужна нянька. И Наймирэ отлично справляется с этой ролью. Мягкая, нежная и невероятно красивая, она в то же время тверда и уверена в себе. В народе она пользуется непререкаемым авторитетом. Таман может быть неправ – она права всегда. И она очень терпеливая. Милослава бы уже давно устроила истерику, если бы ее муж появился среди ночи и грязный завалился в чистую постель. И при этом она бы понятия не имела, где он был.

Нет, леди Оберлинг совершенно не понимала мужчин! Зачем он всё ещё помнит про нее, если рядом – Наймирэ?

– Я люблю тебя, – говорил Таман, грея руки об чашку с непонятным напитком, по недоразумению называемым степняками чаем. – Я всегда любил одну тебя и всегда буду любить. Всё, что я делаю – только для тебя!

– Не надо врать, – пожимает она плечами. – Ты мчишься, потому что не можешь не мчаться. Если остановишься – погибнешь.

Таман прищуривается и кривит губы в подобии улыбки.

– Ты изменилась.

– Странно, правда? Двадцать лет прошло, Таман-тан. Я другая. А ты – прежний. Забавно.

– Ты – вода. Ты принимаешь форму сосуда, в который налита, – сообщает Таман.

Его прозорливость неприятна. Как так вышло, что он видит ее насквозь – как и двадцать лет назад?

– А ты – ветер, – отвечает Милослава, хмуря брови. – Ураган. Смерч.

– Ты не моя. Но я все равно тебя люблю, – упрямо говорит он.

– Лучше бы ты отвел от меня глаза, – не выдерживает женщина. – Что ты будешь делать, когда твоя жена сломается?

– Наймирэ?

– А у тебя есть еще жена?

– Есть. Ты. Первая.

Леди Оберлинг хочется схватиться за голову и взвыть.

– Хватит жить прошлым, Таман-тан! Живи сегодняшним днем! Посмотри – у тебя уже сын совсем взрослый, женился уже. А ты всё ещё где-то на границе Славии и Степи…

– Я в тот дне, когда выпал первый снег… твоя дочь не похожа на тебя.

– Она похожа на ее отца. Твой сын наверное тоже другой.

– Он похож на его мать.

– Которую ты выпил до дна.

– Что ты хочешь, женщина? – взрывается хан. – Для чего ты мучаешь меня?

– Больше всего я хочу двинуть тебя по голове чем-то тяжелым, – буркнула Милослава. – И выбить всю дурь… Я хочу, чтобы ты пошел к своей жене и просто обнял ее. И больше никогда не смел смотреть мимо Наймирэ.

– Ты не понимаешь, чего хочешь. Я не могу.

– Девятерых детей ты ей сделать мог, а обнять не можешь? Ты просто трус, Таман-тан. Трус и глупец.

Таман потер лицо и подергал бороду. Он выглядел озадаченным.

– Я не хочу потерять Наймирэ, – неожиданно признался он. – Она всё, что у меня есть. Я понял тебя, звездная кобылица. Я постараюсь.

Некоторое время они молчали, потому что всё было уже сказано. Милославе хотелось сбежать отсюда: куда угодно, но лучше в замок Нефф. Ей отчего-то было стыдно и неловко сидеть рядом с чужим ей человеком, которого она когда-то любила, а сейчас почти ненавидела за то, что он, пусть и на миг, встревожил ее душу и тело. Никто, кроме него, не был свидетелем ее слабости. Она знала, чувствовала, что он никому не выдаст этой тайны, но легче от этого не становилось. Как она поглядит в глаза Максимилиана, зная о себе, что едва не поддалась искушению?

– Я пошлю за Аязом, – наконец поднялся Таман. – Он отвезет тебя к Виктории. Пожалуйста, будь с ним помягче. Ему и так сейчас тяжело. Не надо вот этого твоего "я леди Оберлинг, а ты ничтожество, вставшее у меня на пути".

Милослава недоуменно посмотрела на Тамана и вдруг расхохоталась. Хан прикрыл глаза и проклял всё на свете: и ее, и звездное небо над головой, и свое тело, мгновенно отреагировавшее на эту женщину. А потом она спала на улице, так и не зайдя в шатер, даже когда он поклялся, что не тронет ее; спала, вздрагивая и ежась во сне. Таман чуть слышно трогал ее волосы и сжимал зубы, осознавая, что это самая большая близость, которую он может себе позволить.

Среди ночи он не выдержал, разбудил Хариза, велев охранять ее, а сам вскочил на коня и сломя голову помчался в Ур-Таар к Наймирэ. Жена как всегда спала в одной комнате с детьми: он всегда ругал ее за это. Хан прокрался к ней, стараясь никого больше не разбудить, положил руку на теплое женское плечо и, едва она открыла глаза, прошептал:

– Ты мне нужна.

Наймирэ никогда с ним не спорила. Она тут же поднялась, прикрыла одеялом Шурана и последовала за ним в его покои.

– Подожди, – коснулась она его руки. – Я приду через минуту.

У Эмирэ, ее главной помощницы, была своя комната. Она разбудила ее и велела лечь с малышами, чтобы они не испугались, когда проснутся.

Когда женщина зашла в спальню мужа, тот стоял у окна, ссутулившись. Наймирэ подошла к нему, обвила его талию руками, положила голову ему на плечо.

– Что случилось, любимый?

– Милослава приехала, – глухо сказал Таман.

Наймирэ стало очень страшно: она ждала приезда Милославы не меньше, чем он.

– Почему ты здесь, а не с ней? – дрожащим голосом спросила она.

– Ты нужна мне, – ответил муж, сжимая ее в объятиях. – Ты меня не бросишь?

– Я останусь рядом, даже если ты приведешь ее в свой дом, – просто сказала Наймирэ. – Я без тебя умру.

– Не приведу. У меня только одна жена, и это ты.

Словно время вспять повернулось: так же он пришел к ней много лет назад.

–

Ночь в Степи – самое гнусное время суток. Днем хорошо – можно заниматься всякими неотложными делами и ни о чем не думать. Ночью же в голову лезло всякое… Таман давно уже не любил ночь. Прошло то время юности, когда ночи казались для него волшебными и наполненными смыслом. В последнее время он выматывал себя так, чтобы вернуться в шатер, упасть в подушки и ненадолго умереть. Но сегодня уснуть не получалось – детский крик был столь пронзителен, что ввинчивался в голову, как лопата в землю. Пришлось даже уйти из шатра.

– Наймирэ! – рявкнул он зло. – Уйми свою дочь! Отчего она так орет?

– У нее режутся зубы, – тихо ответила жена.

– Так сделай что-нибудь! Ты мать или кукушка? Уйми ребенка… грудь дай или чего там женщины делают!

Наймирэ ничего не ответила на это. В шатре послышалась возня и тонкий голос сына – еще и этот проснулся. Сын вызывал у Тамана жгучую неприязнь на грани ненависти: если бы его не было, всё могло сложиться по-другому. Мальчишка тоже начал хныкать. Наймирэ прикрикнула на него, отчего Аяз стал еще громче орать. Не шатер, а конюшня! Не надо было вообще возвращаться. Остался бы в поле – погода позволяет. Да и вообще – мало что ли шатров, где его готовы уложить спать?

Таман тяжело поднялся, потирая лицо. Если б не было жалко уставшего коня, он бы уехал прямо сейчас. Он прошел в шатер, где в голос ревело уже трое: сын, дочь и Наймирэ, не умевшая справиться с детьми.

– Аяз, немедленно спать, – тихо скомандовал хан. – Не мешай матери.

Мальчик мгновенно замолчал и бросился к отцу, прижимаясь к его ногам. Это тоже было больно. Слепое обожание сына било по лицу, как хорошая оплеуха. Нехотя хан опустил руку и потрепал ребенка по голове. Кажется, ему только это и было нужно. Мальчик покорно отправился спать.

– Я уеду утром, – сказал хан жене. – Здесь жить невыносимо. Твоя дочь…

– Это и твоя дочь тоже! – с неожиданной ненавистью в голосе произнесла Наймирэ.

Таким тоном с Таманом разговаривать не смел никто. Он тяжело и пристально поглядел на Наймирэ, в страхе прячущую взгляд. Она и сама понимала, что сказала лишнее. Он вдруг увидел и черные круги под ее глазами, и всклокоченные волосы, которых давно не касалась расческа, и рубашку с засохшими потеками от молока. Наймирэ права. Это и его ребенок тоже. Не ее вина, что он принял неверное решение.

– Положи дочь и приведи себя в порядок, – скомандовал он. – Рубашку хоть поменяй и умойся.

– Она плачет, – сквозь зубы процедила женщина. – Разве я могу ее оставить?

Таман понимал, что должен забрать ребенка у жены, понимал – и не мог через себя переступить. Он не хотел ни Аяза, ни Рухию. Ему вообще не нужны дети… от Наймирэ. Самое гадкое, что его жена – не дура и всё прекрасно понимает.

– Если бы это была дочь Милославы, ты бы говорил по-другому, – с горечью произнесла маленькая степнячка, угадав его мысли.

– Еще раз услышу от тебя это имя – убью, – тихо сказал Таман и вышел вон.

Он шел, не понимая, куда и зачем. В груди жгло огнем. Если бы это была дочь Милославы… Если бы ребенка родила любимая женщина – он был бы самым счастливым в мире. Но Милославу держал в объятьях другой мужчина, и сделать тут было ничего нельзя.

Если бы был жив дед – сейчас бы он поколотил своего глупого внука, и был бы прав. Детей от Милославы ему подавай! Займись своими, баран! Мальчишке уже три, а он к лошади не подходил ни разу! И в этом нет вины Наймирэ. Мальчиками всегда занимались отцы – разве женщина вырастит нормального мужчину? Наймирэ вообще ни в чем не виновата. Он сам выбрал в жены ее. Еще так пафосно думал, что если не может быть счастлив – то пусть она будет счастлива.

Чувство вины Таман не любил еще больше, чем безнадежную тоску по женщине, которая не была его. Или была… но не долго. Во всяком случае, его губы всё ещё помнили, что такое поцелуй, а ведь он не прикасался так ни к кому, кроме Милославы. Он вообще не понимал, для чего целовать женщину. Гораздо интереснее то, что происходит дальше. Но Мила… Мила была чем-то совершенно иным. Не женщиной. Шабаки.

Таман не помнил, сколько времени он простоял, всматриваясь в горизонт, но холмы на востоке уже посветлели и на небе появилась бледно-розовая полоса. Приходил новый день. Спать уже не хотелось. Он вернулся в стан. В шатре было тихо – уснула измученная Наймирэ, тихо сопела, постанывая во сне, дочь.

Девушка сразу проснулась, когда муж вошел в шатер: несколько ночей она не спала вовсе, да и вообще, любая мать спит очень чутко. Боялась только, что Таман услышит стук ее сердца – но нет, не услышит. Он лег рядом и уснул мгновенно. Какое-то время она просто наслаждалась его присутствием рядом – вернулся! Как бы ни хотелось поспать еще немного– надо подняться и привести себя в порядок, а потом заняться завтраком. Пока дочь спит – есть немного времени. Однако стоило ей приподняться – малышка жалобно заскулила. Наймирэ быстро сунула ей в рот грудь, боясь потревожить супруга, но на ее плечо уже легла горячая ладонь.

– Спи, еще рано, – сказал Таман. – Спи.

Он знал, что будет делать: приведет жене кормилицу, заберет сына с собой в поля, научится быть отцом. Никто не виноват в его боли, кроме него самого.

–

Женщина в его объятьях вздрогнула всем телом и прижалась к нему еще плотнее. Она не знала и не хотела знать, что произошло между ее мужем и Милославой, но была сейчас ей искренне благодарна.

– Тебе надо поспать, – прошептала Наймирэ. – Опять как загнанная лошадь. Ложись.

– Мне надо вернуться. Там овцы…

– Справятся и без тебя. Хариз прекрасно тебя заменит. Спать.

– Ты ляжешь рядом? – отчего-то она была ему сейчас нужна как воздух.

– Если ты пожелаешь.

– Пожалуйста, – прошептал Таман, ловя ее руку и переплетая их пальцы. – Будь со мной.

Она легла рядом с ним, уткнувшись в его плечо. Таман уснул мгновенно, а Наймирэ еще долго утирала слёзы и улыбалась в темноту, про себя благодаря степного бога за приезд Милославы.

40. Максимилиан

Впервые в жизни Максимилиан Оберлинг боялся того, чего не мог изменить. Впервые в жизни он не был хозяином своей судьбы. В первый день, когда его супруга уехала, он напился так, что теперь его воротило даже от запаха спиртного. Когда он понял, что Милослава не ругает его, не приносит бодрящий чай, не ворчит, как раньше – и вообще ее нет рядом, лорд Оберлинг едва не сошел с ума. В отчаянии он переступил через свою гордость и написал пространное письмо королю, в котором смиренно признавал свою ошибку и просил высочайшего соизволения покинуть замок Нефф и ехать вслед за женой в Славию. Ответ пришел быстро, он был, разумеется, отрицательный. Внизу листа была приписка от Эстебана "Так тебе и надо, старый дурак. Помучайся, тебе полезно. Может, научишься, наконец, держать себя в руках".

Пришедшее следом письмо от дочери сделало еще хуже. Выходит, с Викторией было всё в порядке, и Милослава уехала зря.

Самое забавное, что Эстебан был абсолютно прав. Сейчас Оберлинг понимал, что как обычно погорячился. Вот вроде и огня внутри давным-давно нет, а вспыльчивость никуда не делась. Казалось бы, в шестьдесят уже должна прийти какая-никакая, а мудрость. Но он по-прежнему бил посуду и орал в гневе. И не надо оправдываться, что все огневики такие. Эстебан вообще рыба мороженная, а ведь он тоже огненный.

Сейчас Максимилиан уже помнил, что между Браенгами и Галлингами всегда возникало нездоровое притяжение. Достаточно взглянуть на Кирьяна и его жену. Они и вместе быть не могут, потому что совершенно разные люди, и порознь не выходит. Кирьян убегает от супруги прочь, а потом страдает. То возвращается, то ее высочество бросает все дела, переодевается в мужское платье и летит к супругу. А через пару дней они снова разбегаются, злые и недовольные друг другом. Огонь и ветер: тяжело им вместе.

Вот и Виктория с Эстебаном поддались этому проклятью. И опять его величество нашел в себе силы разорвать пагубную связь, сообщив родителям девушки время и место свидания. Видимо, даже огневики способны держать себя в руках.

Сейчас Максимилиану было откровенно наплевать на дочь. Судя по ее письму – идеальному, продуманному, ровному – у девочки если и были проблемы, то она их решит самостоятельно. К тому же она в Степи, а, значит, никто не посмеет ее обидеть. Как ни странно, Таману лорд Оберлинг доверял гораздо больше, чем кнесу Градскому. Не было в степном хане ни жадности, ни злой хитрости. Да и сын его уже в три года ходил за Викторией хвостиком. Нет, его нисколько не удивил выбор дочери. Более того, Макс подсознательно его ожидал все эти годы. И когда отправлял дочь в Славию, уже понимал, чем всё это закончится.

С Ви всё будет хорошо.

А вернется ли хозяйка в замок Нефф – большой вопрос. Сколько Милославе потребуется времени, чтобы разыскать дочь? Неделя пути до Славии. Три дня там. А дальше что? Ночь со степным ханом, до безумия влюбленным в его жену? Макс так до конца и не верил, что Милослава устоит. В конце концов, он видел, как она смотрела на Тамана. Он помнил его запах на ее шее.

А еще он не мог не восхищаться этим человеком. Таман действительно великий вождь и большой ученый. Для мальчишки, приехавшего в Галлию, почти не зная языка, он совершил огромный рывок.

Этот парень восхитил его еще тогда, когда Оберлинг зашел в таверну и увидел почти невероятную в своей нелепости картину.

–

На лавке в углу стоял узкоглазый мальчишка-подросток и отбивался от толпы пьяных мужиков какой-то неубедительной ножкой от табурета. Было видно, что его сейчас просто задавят массой, но парень и не думал сдаваться или просить пощады. Он был словно волченок, загнанный в угол, рычал и скалился. Разумеется, Максимилиан с его острым чувством справедливости, не мог остаться равнодушным.

– Р-р-разойдись, – рявкнул он, показательно взмахнув рукой и взорвав пару маг-светильников.

Он тогда еще был одним из сильнейших магов Галлии, бравым воякой, известным героем войны. Его любили в народе. Разумеется, его узнали, толпа мгновенно расступилась. Парнишка свалился прямо ему в руки. Макс на руках отнес его к целителю: ничего страшного – пара синяков, рассеченная бровь и сломанное ребро. Даже следов не осталось.

Иногда Оберлинг думал, что если бы он прошел мимо того трактира, Милослава была бы только его. И Виктория бы осталась невредима. Но это были жалкие оправдания – Макс был фаталист и знал, что если бы не он – судьба нашла бы кого-то другого. Такие люди, как Таман, просто не должны умирать в грязных трактирах. Он сделал для умного и настырного мальчишки всё, что мог – договорился с профессором Брейлегом, чтобы тот присматривал за степняком, оставил парню немного денег и умчался на очередную битву. Как оказалось, последнюю, для генерала Оберлинга.

–

Макс сидел в библиотеке и пытался унять дрожь в руках. Без Милославы мир словно потерял краски. Она была его другом, его возлюбленной, его якорем, его воздухом. Он отчаянно страдал, вдруг осознав, что там, в Степи, рядом с ней – другой мужчина. Не седой угрюмый оборотень на двадцать лет ее старше, а горячий и безумно любящий его женщину степняк в самом расцвете сил.

– Она не устоит, – говорил он себе, и его нутро сжимала мучительная ревность.

– Она не изменит, – говорил он себе, вспоминая, что Милослава непогрешима. Безупречна. Совершенна.

Ему даже хотелось, чтобы она изменила. Это было бы справедливо. Ему уже хотелось боли, потому что когда больно – нет ни сомнений, ни надежд.

Итак, две с половиной недели, максимум – три. И если бы не сыновья, за которыми нужен был постоянный присмотр, Макс бы уже давно свихнулся. Впрочем, с Тьеном и Максом-младшим свихнешься еще вернее. Сегодня он застукал мальчишек на башне: они сделали себе крылья и всерьез намеревались их испытать. У его сыновей напрочь отсутствовало чувство самосохранения. Скорее бы отправить их в школу. Оберлинг поседел давно; а с такими детками скоро еще и полысеет.

Крылья, кстати, были хороши. Тьен, у которого неплохой воздушный дар, вполне смог бы полететь. Интересно, а взрослый воздушник, хотя бы тот же Кирьян, смог бы летать? Максимилиан отыскал в библиотеке пару книг с основами конструирования и разложил их на столе: всё интереснее, чем терзать себя дурными мыслями.

Дети уже спали и в своих постелях казались сущими ангелочками. Их черные кудри разметались по подушке, серые глаза закрылись, исцарапанные руки и выставленные из-под одеяла коленки подергивались даже сейчас, словно они и во сне куда-то бежали. Макс поправил одеяла и вновь спустился в библиотеку, где его ждал херес (о, самая малость – лишь для успокоения!) и листы с расчетами.

А потом он вдруг почувствовал, что в замок вернулась Хозяйка.

–

Милослава нерешительно взялась за ручку двери и тут же отступила. Отчего-то ей было страшно. Как она могла поглядеть в глаза мужа и сразу же не признаться, что была в полушаге от измены? Как она могла выглядеть, будто ничего не изменилось? Но не стоять же пол ночи в коридоре, в самом деле?

Глубоко вздохнув, она спокойно толкнула дверь и прошла в библиотеку. Максимилиан взглянул на жену поверх книги. С недавних пор он носил очки, они очень ему шли, делая его похожим на ученого. Рядом на полу стояла полупустая бутылка. Это ей не понравилось.

– Милослава? – удивленно отложил мужчина свою книгу. – Отчего ты так тихо? Отчего не послала за мной? Я бы встретил на заставе.

Она только пожала плечами. Не догадалась. Взгляд у супруга был странный.

– Ты мне изменила? – с любопытством и совсем без злости в голосе спросил Макс. – Ну, с Таманом? Ты с ним спала?

– Ты с ума сошел? – дрожащим голосом спросила Милослава. – Ты настолько дурного мнения обо мне?

– Напротив, – усмехнулся Оберлинг. – Я думаю, что ты умная женщина. Если ты упустила этот шанс, то я буду очень разочарован.

Зря он выпил, конечно. И ведь понимал, что несёт откровенную чушь, но ему яростно хотелось унизить жену, причинить ей боль – такую же, какую испытывал он все эти дни, мучаясь от ревности. Милослава пока ничего не поняла, на ее лице выразилось такое удивление, что он рассмеялся.

– Иди сюда, дурочка, я скучал. Но это же Таман! Я б сам с ним переспал, если бы был его шабаки. Это даже не измена, это благотворительность!

Леди Оберлинг схватилась за косяк, не веря своим ушам. Что говорит этот человек? Он в своем уме? Или это испытание?

– Да не дрожи ты, глупая! – Макс встал и оторвал ее от двери. – Я клянусь, что не упрекну тебя. Он же любит тебя так, как никто и никогда не полюбит! Разве тебе не интересно, каково это – быть центром вселенной для кого-то?

В голове его кровь пульсировала так громко, что он едва слышал жену. Будь он хоть на капельку магом – сейчас бы пылали даже камни.

Милослава глубоко вздохнула, схватила старинную фарфоровую вазу и со всей силы швырнула ее на пол.

– Скотина ты, Оберлинг, – дрожащим голосом крикнула она. – Я немедленно покидаю этот дом! Так меня еще никто не оскорблял!

– Никуда ты не покидаешь, – резко ответил Максимилиан. – Я больше одну тебя никуда не отпущу.

Он сгреб ее в объятия и крепко прижал к себе. Милослава пыталась вырваться, но он был словно из стали – ей не удалось даже с места сдвинуться.

– Слушай меня, женщина, – прошептал он жене в ухо, продолжая ее прижимать к себе так крепко, что у нее начинали ныть плечи. – Если бы я хоть на минуту подумал, что ты в самом деле изменила мне, я бы тебя убил, а потом сам шагнул с башни. А может быть, просто сделал бы вид, что ничего не заметил. Потому что ты лучшее, что случилось в моей жизни. Сколько раз я говорил, что люблю тебя?

– Слишком мало, – пробормотала женщина.

– Правильно, нечего тебя баловать. Люблю тебя. Поняла? Запомнила? Потому что в следующий раз я повторю эти слова лет через десять.

Милослава уткнулась носом в его грудь. Какая разница, сколько раз он говорил эти слова, если она и так всё понимала?

Она подняла голову, заглядывая в его глаза. В них не было огня и страсти. В них была нежность. Такая всепоглощающая нежность, что леди Оберлинг снова опустила голову, пряча навернувшиеся на глаза слезы.

– Он и в самом деле великий человек. Иногда я думаю, что надо было уступить ему тебя, но я пожадничал. Ты была слишком хороша, чтобы тобой делиться.

– А теперь, значит, нехороша, – упрекнула она Макса.

– А теперь я просто старый, – ухмыльнулся муж. – Старость – она такая. Слышать твой голос порой приятнее, чем заниматься всякими глупостями.

– Ты глупец, Оберлинг, – прошептала Милослава, скользя губами по его шее. – Я люблю только тебя.

Его руки принялись уверенно расстегивать крючки на платье.

– Ты же говорил, что ты слишком стар для забав, – усмехнулась женщина, помогая ему стянуть узкие рукава.

– Неправда! Я сказал, что разговоры интереснее. Но я уже наговорился… Я скучал по тебе…

– А про дочь ты ничего не хочешь спросить? – прошептала супруга.

– Про дочь я уже прочитал в письме, – уверил ее Макс. – Потом послушаю последние новости. Жена мне интересна больше.

Милослава не возражала, напротив – стягивала с него рубашку, расстегивала пуговицы на брюках, с наслаждением проводила пальцами по жилистому телу. Его руки зарылись в ее волосы, а губы нашли пульсирующую жилку за ухом.

– Никогда больше, – бормотал Оберлинг глухо, толкая ее на диван. – Одну не отпущу. Ты моя, запомни это.

– А ты мой, – шептала женщина еле слышно. – Моя жизнь, мой выбор, мой муж.