Текст книги ""Фантастика 2026-82. Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Сергей Звонарев

Соавторы: Александр Нетылев,Марианна Красовская,Ирина Солак,Вячеслав Ипатов,Янина Наперсток,Нани Кроноцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 339 страниц)

– Знаешь, что обозначает, когда на ладонях первого сына появляются совсем не такие родовые знаки, как у отца?

– Что?

– Новый великий род. Новые силы. Раньше это означало войну. Сын против отца, отец против сына. Но я думаю, мы договоримся с дадэ. Как ты там сказала: у меня же есть язык!

– Это мама сказала, – порозовела я.

– Дай богиня здоровья твоей матери! Какая чудесная женщина! Что она еще тебе сказала?

– Посоветовала тебя соблазнить, – улыбнулась я.

– А ты послушная девочка, Вики? Правильно, мама плохого не посоветует! Кстати, она к нам надолго?

– Понятия не имею. Мне бы не хотелось сталкивать ее лбом с Наймирэ-нэ.

– Ну, нанэ мудрая женщина. Наверное, не подерутся.

– А твой отец? Что скажет он?

– Даже думать об этом не хочу. Как представлю, что ты – жена другого много лет и вдруг оказалась в моей власти… Я бы не устоял.

Я встревоженно взглянула на мужа.

– А Таман-дэ сейчас в стане или здесь?

– Здесь.

Мы переглянулись и принялись натягивать вещи, которые были разбросаны по кухне. Надо было спешить. Конечно, сдержанности Тамана-дэ можно только позавидовать, второго человека с таким самоконтролем я никогда не видела, но… Я просто хочу быть уверена, что мама благополучно вернется к отцу. Кто знает, как долго она держала в узде своё сердце. Тамана несложно полюбить раз и на всегда. Да и кафтан этот в шкафу – ну зачем она его годами хранила? А вдруг вся моя жизнь была обманом? А семья и любовь между родителями не настоящая?

– Знаешь, чего не хватает этому городу? – сообщила я Аязу, когда мы быстро шли по улицам к ханскому дворцу. – Таверны. Ну или кофейни. Места, где можно укрыться от солнца, выпить чаю или кофе, поболтать. Причем надо делать два зала: для мужчин и женщин с детьми. И отдельные кабинеты для всяких важных разговоров.

– Странно, я считал, что этому городу не хватает лекарей, – усмехнулся Аяз. – Ну знаешь, сломал ты ногу, и не гоняешься по всей Степи в поисках знахаря, а чинно приходишь в лекарский дом, в котором тебе наложат шину и расскажут, что надо быть осторожнее.

– Ты хочешь быть лекарем или архитектором? – полюбопытствовала я. – Разорваться не выйдет.

– А ты действительно хочешь работать в кофейне?

– А ты позволишь?

– Я подумаю над этим.

Ханский дворец довольно красив, хотя и пестр. Его стены отделаны яркой мозаикой, луковки на башенках нестерпимо блестят позолотой. Мраморные ступени скрываются под коврами. Окна еще не везде застеклены, внутри сумрачно, тихо и прохладно. Кое-где не убраны леса, лежат кучкой керамические плитки, на полу разбросаны элементы мозаики. Под высокими сводчатыми потолками гуляет эхо.

– Сейчас все на поле, убирают пшеницу и рожь, – поясняет Аяз. – Доделают зимой. Это второй дворец. Первый сгорел дотла – система отопления была неправильная. После этого я и уехал во Франкию учиться. Понимаешь, в Славии за печами и каминами следят огненные маги. А у нас нет их. А делали по славским образцам.

– Я бы посоветовала разбить вокруг фруктовый сад, – послышался откуда-то сбоку голос Милославы. – И фонтан сделать. Здесь столько солнца! И обязательно плетистую розу вдоль забора – в Галлии такие в оранжереях выращивают. Если хочешь, я привезу отростков.

– Хочу, – мягко отвечал голос Наймирэ. – Хочу жёлтые. Или кремовые. Бывают такие?

– Всякие бывают. А ты знаешь, что тут подземное озеро есть? Я чувствую. Могу наверх ключ вывести. Будет небольшой пруд.

– Это было бы великолепно.

Я вытаращила глаза на Аяза. Вот это да! А мы-то волновались! Выглянули в большое, до самого пола окно: две женщины – высокая и маленькая – мирно беседовали о цветах. Рядом они смотрелись презабавно: Наймирэ казалась коротышкой, а мама, напротив, несуразно длинной.

Аяз постучал в стекло и махнул рукой. Нас заметили.

Всё-таки мужчины мыслят совсем не так, как мы – женщины. Я хотела идти искать выход в сад, но он просто открыл окно и выпрыгнул наружу. Пришлось следовать за мужем. Женщины улыбались нам одинаково приветливо, между ними не чувствовалось никакой напряженности. Я совершенно ничего не понимаю! А как же оттаскать соперницу за волосы и расцарапать ей лицо? Но нет – они беседуют о цветах! Святые!

– Всё хорошо? – спросила Наймирэ у сына. – Я так рада, что ты улыбаешься.

– Виктория оказала мне честь, согласившись стать моей женой, – легко сказал Аяз, обвивая рукой мою талию и прижимая меня к себе. – Хоть я и попросил ее об этом несколько запоздало. Но лучше поздно, чем никогда, правда?

– Правда, – криво улыбнулась леди Оберлинг. – Я тоже… долги раздаю. Давно пора.

Я увидела на деревянной лавке знакомую черную бархатную куртку. Вот оно как! Она привезла ее.

– Прости меня, Ви, я бы очень хотела остаться с тобой до родов, – грустно говорит мама. – Но я не могу себе этого позволить. Мне надо домой. Меня там ждут муж и сыновья. Да и к отцу нужно заехать по дороге, он сильно сдал.

– Выправится, – легкомысленно пожала плечами я. – Он еще полон сил. А теперь, наверное, он с ханом замирится. Родня же!

– Замирится, – кивнул Аяз. – Нам Тэлке очень нужен. В этот год дождей слишком мало. Надо бы их пригнать на пастбища. Да и сколько можно соленые грибы и огурцы втридорога покупать? Знаешь, как я люблю соленые грибы? А вкуснее, чем в доме у Тэлке, я нигде не пробовал!

– Тебе лишь бы поесть, – ухмыльнулась я. – Гляди, растолстеешь с такой женой, как я.

Мы вчетвером прогулялись по голому еще участку земли, на котором будет сад. Наймирэ всерьез хотела перебраться сюда с детьми – в шатрах хорошо жить летом, когда нет дождей. Осенью и зимой во дворце куда удобнее.

Мама обещала приехать на следующий год; а если король смягчится – то и вместе с отцом и близнецами. При имени Эстебана у меня даже ничего не екнуло: ну было и было. Я испытывала к нему разве что благодарность за его такт и терпение. То, что он не воспользовался моей наивностью, делает ему честь.

– Мам, а как вы всё же узнали тогда? – поинтересовалась я. – Ведь это не Стефа меня выдала, да? У нее бы мозгов не хватило.

– Стефа, Стефа, – вздохнула мама. – Только не сама. Ее Эстебан попросил.

– Я так и думала. Боялся, что не устроит, да?

– Наверное, – кивнула мать. – Он – хороший человек, только несчастный.

Мы вернулись домой, и мама принялась сразу же разгружать сундук, выкладывая платья, льняные простыни, лоскутное одеяло. Ох уж это одеяло, сшитое мамиными руками! Пожалуй, это самая дорогая для меня вещь! Всё, что она привезла, мне было нужно. Приданое, оказывается, не такая уж и устаревшая вещь. Под конец леди Милослава вынула серебряный венец Браенгов – семейную реликвию с давних времен. Раньше она даже прикоснуться к нему не разрешала, а однажды я получила хворостиной за то, что утащила его из маминой шкатулки и играла им.

– Это твоё по праву, – протянула мама мне венец.

– Мне не надо, – покачала головой я. – Я больше Оберлинг, чем Браенг. Он должен принадлежать Стефе. А я и без того нашла свою судьбу. Или унаследовала ее, правда?

– Стефе, наверное, нужнее, – согласилась мама. – Эта девица совершенно неуправляема. Знала бы ты, что она творит… пыталась проникнуть в бордель, представляешь?

– О богиня, зачем?

– Говорит, что хочет писать книгу и для этого исследует злачные места столицы. И это – дочь ее высочества! Какой позор!

– А что говорят про меня?

– После скандала со Стефой – ничего. Тебя нет, а Стефа – вот она, на виду.

– Мам… А ты хана видела?

– Видела, – спокойно ответила Милослава.

– И что?

– И ничего. Он чужой мне мужчина. Интересный, сильный, но не мой. Пожалуй, я хочу дать тебе совет: живи настоящим, Ви. Прошлое должно оставаться в прошлом.

38 Эпилог

Восемь месяцев спустя

Я со вздохом потерла ноющую поясницу: живот в последнее время уж очень тяжел. И вообще мне кажется, что внутри меня не один ребенок, а целый отряд «сусликов». Вот и сейчас, стоило только наклониться, чтобы достать пирог из духовки, я едва устояла на ногах от того, что кое-кто внутри принялся брыкаться. Вздохнув, я присела на стул: боль в спине становилась какой-то надоедливой.

Я нисколько не боялась рожать, напротив, уже целый месяц мечтала об этом. Я устала от мешающегося живота, который не позволял мне ни стоять возле плиты, ни даже удобно прилечь; устала от отекающих ног, на которые не налезала приличная обувь; устала спать, обкладываясь подушками и каждый час вскакивая в уборную – и это еще хорошо, что она внутри дома! Бегать в сарайчик или шалашик по ночам – это так глупо!

Аяз тревожился за меня: по его подсчетам, я должна была родить седмицу назад. Но младенец никак не хотел покидать моё чрево! Я даже шутила, что он дожидается леди Милославу, которая обещалась в последнем письме приехать на лето к нам.

Аяз всё еще уверен, что у нас родится сын. Мы с ним съездили к деду – показать, что я жива, здорова и даже более наполнена, чем в тот день, когда я его покинула. Мы привезли из Славии колыбельку, в которой когда-то качали еще мою мать, а за ней тетю Святославу и дядько Ярослава. Запасливая бабушка Линда (понятно, откуда у мамы «мышиная» бережливость) дала мне и пеленок, и крошечных одежек, и даже резные санки[1]. Я думала, что уж санки в Степи точно никогда не пригодятся, но, оказалось, что тут зимой тоже идет снег.

Аяз посмеивался, что потом все эти богатства перейдут к детям Ярослава. Я же только пожимала плечами: негоже девочке расти одной в семье. Избалуем же! Непременно нужна будет сестра. И братик – как же без мальчика? У степняков должны быть сыновья!

– Опять ты что-то печешь! – попенял мне Аяз, заходя в кухню. – Отдохнула бы! А чем так вкусно пахнет?

– Пирог рыбный, – рассеянно ответила я, прислушиваясь к животу. – Достань сам, мне неудобно.

– Балуешь меня?

– Целителей нужно хорошо кормить, – с усмешкой поглядела на мужа я.

Он поморщился – всё еще никак не признает, что его ждет стезя лекаря. Говорит, что не любит людей – лошади куда благодарнее. Тем не менее, не проходит и седмицы, чтобы его не позвали «в самый последний раз» взглянуть на раненого или захворавшего. Аяз ворчит и упирается, но идет – и возвращается обычно голодным как волк.

– Ты рожать вообще собираешься? – ворчит он в очередной раз. – Когда я уже увижу своего сына?

– Кажется, собираюсь, – спокойно отвечаю я.

– И когда?

– Кажется, сейчас.

Спину вдруг скручивает такая судорога, что я хватаюсь за стол и едва сдерживаю вскрик. Аяз подскакивает, едва не роняя пирог, и стремительно белеет, глядя, как под моими ногами расплывается лужа.

– Поставь пирог сейчас же! – рявкаю я. – И успокойся! Мы, оборотни, народ крепкий! Всё будет хорошо!

Но хорошо не было, было плохо, больно и страшно. Первые часы я еще сдерживала стоны и бодро улыбалась, опасаясь встревожить Аяза, но потом мне стало всё равно. Боль захватывала тело, наплывала волнами, туманила разум. Сначала я ругалась и плакала, а потом сил не осталось больше ни на что, кроме слабых стонов. Вызванная местная повитуха качала головой, что-то вполголоса говоря моему напуганному супругу. Я пыталась подслушать, но разбирала лишь отдельные слова.

– Сделай что-нибудь, ты же целитель! – закричала я при очередной схватке. – Не можешь спасти меня, спаси дочку!

Аяз вдруг вскинул голову, преображаясь, потребовал принести чистых простыней и горячей воды.

– Ты права, – спокойно сказал он. – Я целитель.

Он помог мне повернуться на бок, разминая поясницу. Боль стала тише.

– Слушай меня, голубка. Ребенок лежит неправильно, и я не знаю, что делать в такой ситуации. Повитуха сказала, что ты умрешь, но я не позволю. У меня дар, я целитель, что мне слова какой-то глупой старухи! Перед лицом всех богов обещаю – я обязательно буду учиться, если всё получится. Я попробую повернуть ребенка. Наверное, будет больно.

– Куда уж больнее, – простонала я. – Я готова. И… Аяз! Помни, что я люблю тебя.

– Шабаки минем, – криво улыбнулся супруг. – Я никогда тебя не отпущу.

От его ладоней, мявших мой живот, исходило тепло, даже жар. Боль вдруг стала какой-то незначительной, ушла на задний план. Я словно погрузилась в вязкий туман.

«Наверное, я умираю, – сказала я себе. – Оказывается, умирать не страшно!»

Где-то вдалеке слышались команды Аяза:

– Повернись! Приподнимись! Тужься!

Я послушно двигалась, подчиняясь горячим рукам. А потом в какой-то момент вдруг стало легко и свободно, боль ушла вовсе, и всё тело наполнилось радостью.

– Я умерла? – спросила я тихо.

– Ты родила, – раздался растерянный голос супруга. – Ты справилась!

– Мы справились, – поправила его я, находя ладонью его руку. – Девочка?

– Девочка, – ответил муж.

Я приподнялась и взглянула на него: он был бледен, с растрепанными волосами, безумными круглыми глазами и какой-то шальной улыбкой.

– А она живая? – с ужасом спросила я, понимая, что не слышу детского плача. – Почему она молчит?

– Ей незачем плакать, – удивленно сказала повитуха. – У нее всё хорошо. Очень красивый ребенок.

Она положила мне на грудь крошечное красное существо с черным хохолком волос. Дитя поглядело на меня мутно-голубыми глазами и задвигало ручками. Богиня! Она живая! Она настоящая! Я родила нового человека в этот мир! Невероятно!

– Какой забавный лягушонок, – прошептал Аяз.

Я хотела закричать на него, но в его лице было столько восторга и благоговения, что я могла только улыбнуться. Он смотрел на дочь так, словно это было нечто неописуемо прекрасное, осторожно трогал пальцем ножки, а потом смотрел на свою такую огромную руку с недоумением.

– Ты уже придумал имя? – спросила я.

Муж вдруг фыркнул весело:

– Разумеется! Я хотел назвать сына Раилем. Но девочка… Для девочки наши имена слишком грубые. У тебя есть варианты?

– Лилиана, – ответила я. – Мне кажется, это очень красивое имя.

– Лилиана, – покатал на языке муж. – Мне нравится. Лилиана, дочь Аяза.

И, словно соглашаясь с выбранным именем, маленькая девочка потешно зевнула и зашевелилась.

–

Аяз от дочки пребывал в таком восторге, что я невольно ревновала. Он не спускал ее с рук, сам купал и укладывал спать. Он бы и кормил, если бы мог – но тут природа его обделила. Кормила всё же я, благо, что молока было достаточно.

Тяжелые роды благодаря помощи целителя никак не сказались на моем здоровье. Спустя пару недель я уже прыгала как молодая козочка, пекла пироги и размахивала деревянным половником. Лилиана оказалась очень спокойным ребенком, из чего я заключила, что магом огня ей не быть. Она целыми днями спала, много кушала и почти не плакала. Никаких хлопот с ней не было, тем более, что няньки в очередь выстраивались. Много временя у нас проводила Айша, развлекая меня байками и легендами. Соседки тоже помогали изо всех сил. Сам степной хан не считал зазорным качать свою первую внучку на руках. И только я понимала, что это для него значит. Однажды он с грустной улыбкой сказал, что иметь общих внуков с Милославой странно, больно и мучительно прекрасно.

Наймирэ отправилась в Славию в школу провидцев, пока на пару месяцев, а дальше – видно будет. Дети остались на попечении множества родственниц, поселившихся ради такого случая во дворце. Маленький Шуран постоянно сидел на коне перед отцом – Таман везде брал его с собой. В Степи отцы растят сыновей.

В начале лета приехали родители, и в нашем маленьком доме стало до ужаса тесно. Хорошо еще, что близнецы остались в Славии с дедом. Мама с коварной усмешкой заявила, что они дадут деду жару. Но я бы в этом случае поставила на кнеса Градского: поставить на место двоих малолетних хулиганов он сможет запросто. Мама, как я и ожидала, не смогла долго сидеть на одном месте, и, убедившись, что я вполне справляюсь и с домом, и с ребенком, родители уехали в Степь: выводить водные жилы на поверхность, собирать тучи над виноградниками. Отец вспомнил, что он инженер и вдобавок опытный военный и предложил свои услуги в тренировке степных бойцов. Таман-дэ согласился с радостью.

Леди Милославу степной хан старался избегать, а вот с лордом Оберлингом быстро нашел общий язык. Мне было жаль Тамана: кажется, он так и не смог разлюбить маму – к тому же Наймирэ так не вовремя уехала. Мама же была с ним вежлива и любезна – как и со всеми вокруг.

Герхард и Людмилка уехали в Галлию и поселились в столице. Герхарда ждала его служба в дворцовой страже, а Людмила, наверное, родит ему пару богатырей и будет воспитывать всех вокруг.

Тетка Святослава тоже в положении и изо всех сил надеется подарить мужу наследника. Мы все надеемся вместе с ней: она такая упрямая, что будет теперь рожать до победного, уверенная, что сестра ее простила. Ее упорство не знает границ: если Святослава чего-то желает – она этого добьется.

Аяз всерьез занялся медициной, накупил книг и даже нанял учителя катайского языка. Катайцы – лучшие лекари. Не целители, нет; у них почти нет магов. Они лечат травами, массажем, настойками и отварами. Мой супруг решил, что дар – это лишь половина лекаря. Вторую половину должно составлять знание. Ни к чему расходовать силу, если можно вылечить человека кореньями и мазями.

К языкам у него способностей не было совершенно, как он ни мучился – по-катайски смог выучить лишь несколько слов. Поэтому он плюнул на сие бесполезное занятие и усадил привезенного учителя за перевод катайских учебников по медицине. Аяз планировал открыть в Ур-Тааре лечебницу и уже нарисовал ее проект и присмотрел место. Этот парень всё-таки был и архитектором тоже. Муж признался, что после того, как он принял мои роды, понял, насколько это потрясающе – быть целителем, и как страшно чего-то не уметь.

Единственное, чего теперь боялся Аяз – это моей беременности. Он сразу сказал, что больше рожать мне никогда не позволит, и лично следил за тем, чтобы я вовремя пила отвары. Стоило мне заартачиться – он даже в спальню ко мне не заходил. Пришлось подчиниться, но я ведь тоже упрямая.

Рано или поздно я добьюсь своего – не будь я Виктория Оберлинг!

[1] Не правда ли, возникает вопрос, отчего колыбельку и прочие детские вещи не забрала рачительная Святослава? А всё очень просто: у Волчеков было свое детское приданое.

39. Бонус. Приезд Милославы

Леди Милослава Оберлинг, нервно сжимая руки, не отрывала глаз от горизонта. Там не было ни гор, ни лесов, ни болот – там была Степь. Ей с огромным трудом удалось найти возницу, который за весьма внушительную сумму доставил ее к границе с владениями степного хана. Раньше она никак не была обозначена. Сейчас здесь были врыты в землю каменные столбики. "Расточительство, огромный труд и невероятная гордыня – вот что такое ваша граница", – раздраженно подумала женщина.

Возница наотрез отказывался ехать дальше, несмотря на то, что расстояние между столбиками было внушительное. Там повозка проедет с легкостью. Он выгрузил Милославин сундук на землю, развернул лошадь и помчался прочь, явно радуясь, что его не заметил никто из страшных степняков. Женщина уныло попинала сундук, а затем уселась на него. Бросить вещи было жалко. Сил едва хватало, чтобы сдвинуть его с места. Немного подумав, Милослава все же ухватилась за ручку сундука и, упираясь каблуками в сухую землю, затащила свое имущество на территорию Степи. Теперь ей было спокойнее. Женщина потрогала затылок – солнце палило нещадно, того и гляди заработаешь солнечный удар. А платки в сундуке только шерстяные; ни к чему в Галлии шелковые. Голову бы прикрыть, а нечем.

Не прошло и четверти часа, как вдалеке взметнулась пыль и послышался топот копыт. К ней приближались два всадника, и их лица нельзя было назвать приветливыми. Напротив, они казались страшно недовольными, поняв, что леди Оберлинг сидит на их стороне.

– Женщина, – заговорил один из них, приблизившись. – Это не твоя территория. Это степь. Ты нарушила границу.

– Я знаю, – спокойно ответила Милослава.

– Мы сейчас вытащим твой сундук, ты уйдешь прочь и мы забудем, что видели тебя.

Леди Оберлинг заметила, что говорит с ней тот степняк, который младше. Ему, наверное, чуть больше двадцати. А второй, уже с сединой в коротких черных волосах и морщинами на лице, молчит и внимательно смотрит на нее своими узкими глазами.

– Я приехала за своей дочерью и не уеду, пока не поговорю с ней, – равнодушно пожала плечами женщина. – Так что можете брать мой сундук и поедем к хану.

– Никуда ты не поедешь, – горячо воскликнул юноша. – Разве что домой!

– Хорошо, – покладисто кивнула Милослава. – Тогда я подожду Тамана здесь. Выгнать вы меня не сможете – силенок не хватит. Рано или поздно хан приедет – он всегда решает все проблемы лично.

– Да что вам тут, медом намазано! Едут и едут! – завелся молодой, но вдруг замолчал, увидев, что старший поднял руку.

– Кнесса Милослава, я полагаю? – вполголоса спросил седой степняк. – Таман ждет вас. Меня зовут Хариз. Вы, наверное, меня не помните.

Милослава покачала головой, но Хариз интересовал ее мало:

– Ждет? И давно?

– Всегда, – коротко ответил степняк.

Милослава вдруг побелела и закусила губу:

– Разве он еще помнит обо мне?

– Всегда, – повторил мужчина.

Он ловко спрыгнул с коня, протягивая к ней руку:

– Вы ведь ездите верхом? Камиль, останешься с сундуком. Кнесса поедет на твоей лошади. Я пришлю телегу.

– Да кто она такая? – не утерпел юноша.

– Шабаки хана, – веско ответил Хариз.

Он помог Милославе взобраться на лошадь – в мужское седло, для чего ей пришлось задрать юбку едва ли не до колен, опустил стремя и жестом велел следовать за ним.

Женщина и сама не понимала, отчего вдруг так заколотилось сердце от этого "всегда". Она ехала сюда в полной уверенности, что прошлое забыто и похоронено. Ей не нужен степной хан, у нее муж, дети, замок Нефф. Милослава только хотела увидеть дочь и убедиться, что она живая. Много лет она даже не вспоминала про Тамана. В дороге Милослава пыталась представить, как он выглядит, и обнаружила, что образ степного хана почти стерся из памяти. А теперь вдруг женщина увидела перед собой узкие злые глаза – будто и не было этих двадцати лет.

Всегда!

Она тронула коленкой лошадь – как они выучены здесь, в Степи, тело тоже вдруг вспомнило. По шее и спине стекали капли пота, лоб и волосы тоже были мокрые. Богиня, как хорошо дома, в замке Нефф! Нет там ни жары, ни палящего солнца, ни пыльных дорог.

– Мы можем ехать быстрей? – нервно спросила леди Оберлинг своего сопровождающего. – Свариться можно, как жарко!

– Как пожелаете.

Хариз стукнул бока коня пятками, издал гортанный крик и пустился в галоп. Милослава не отставала. А вот за это ощущение ветра в лицо и скорости можно и простить жару и безжалостное солнце. В горах такая езда просто невозможна. Вот по этому ощущению она скучала! Словно в прошлое вернулась! Никаких ограничений, никаких преград! Это Степь, где можно сбросить с себя шелуху глупых запретов и унылых правил! Оказывается, она никогда по-настоящему не знала, не понимала этого края. Здесь не только птицы свободны.

Нервное напряжение последних дней вырвалось вдруг изнутри в воинственном крике. Милослава ударила пятками лошадь, вырвалась вперед, жадно глотнула ветер, растрепавший волосы.

Мужчина, который стоял на ее пути, широко расставив ноги и скрестив сильные смуглые руки на груди, был ей незнаком, но странным образом, это всё ещё был ее мужчина. Через столько лет. Всегда. Леди Оберлинг натянула поводья, останавливая свой полет, и замерла будто ледяная статуя. Таман вскинул на нее узкие черные глаза, совершенно серьезно оглядел ее с ног до головы, а затем, хитро усмехнувшись, провел шершавой бугристой ладонью по нежной коже коленки. Милослава дернулась.

В такую жару в Славии и уж тем более в Степи никто не носит чулок. На женщине было самое тонкое ее платье и небольшие батистовые панталоны, наспех купленные в приграничной лавке. Под муслиновым подолом, задранным для удобства, были не только голые коленки, но и обнаженные бедра, куда, не отрываясь от шелковистой женской кожи, скользила сейчас мужская ладонь.

Милослава уже давно забыла, что она женщина. Что ни говори, а разница с супругом в двадцать лет давала о себе знать. Шестидясетилетний Максимилиан, хоть и оставался по-прежнему породисто-красив, давно уже приходил в ее комнату вечером просто поболтать. Милослава любила мужа, обожала, боготворила, не представляла своей жизни без него. Она сидела у его ног, склоняла голову на его колени, целовала руки – по-другому любить она просто не умела. В их паре она всегда была меньшей, хотя порой ей говорили, что лорд Оберлинг порабощен своей красавицей-женой. Она безмерно уважала супруга, восхищалась его силой, острым умом и справедливостью, была благодарна за доброту и заботу. Ей казалось, лучше жизни и представить нельзя.

Но сейчас весь ее мир разбивался вдребезги об этот горящий взгляд черных глаз и дрожащую мужскую ладонь на бедре. Максимилиан любил ее. Но вот так не смотрел ни разу.

Ей пришлось встряхнуться, чтобы вспомнить, зачем она действительно приехала сюда. Могла бы – надавала бы себе пощечин.

– Я приехала за Викторией, – твердо сказала она.

Говорить надменным холодным тоном и ставить на место наглецов одним лишь взглядом она умела всегда.

– Ты приехала ко мне, – глухо сказал Таман. – Одна. В мой дом.

И она не могла не ответить, ведь это было правдой. Она вообще никогда не могла ему врать.

– Да.

Хан протянул руки, сдергивая ее с седла, поставил на ноги (которые отчего-то подкосились) и сделал длинный шаг назад.

– Добро пожаловать в мой стан, леди Оберлинг, – сухо сказал он.

И Милослава поняла, что всё она придумала. Никто не закинет ее на плечо и не поволочет в шатер. Никто не прервет ее возмущенные крики поцелуем. Это было хорошо, хоть и несколько разочаровывало. Зато она вдруг разом успокоилась и даже смогла улыбнуться.

– Моя дочь… – начала она.

– Теперь и моя дочь тоже, – продолжил степняк. – Я поженил их с Аязом. Не кричи, он ничего ей не сделал, не принудил, не обидел. Я бы с радостью вернул ее Тэлке, но как можно поступить так со своим ребенком? Я видел в нем себя. Он жить без нее не смог бы.

– Ты же смог, – возразила уязвленная женщина.

– Смог? Жить? – в голосе Тамана слышалась горечь. – Ну если это жизнь – каждый день вспоминать тебя… то да, пожалуй, смог. Аяз не такой как я. Он не голодал в детстве. Он не знал холода, от которого трескаются камни. Он не дрался за последнюю корку хлеба с псами и с собственными братьями. Я могу жить без еды, без воды, без шатра и даже без сердца. Не хотелось бы, чтобы мои дети научились этому.

– Не заговаривай мне зубы, – резко прервала поток откровений Милослава. – Где моя дочь?

– Ты никогда не щадила меня, – ухмыльнулся Таман. – И это правильно. Я не хочу жалости. Нет здесь Виктории. Она в Ур-Тааре.

– Твою мать! – остановилась леди Оберлинг. – Тогда мне нужно в Ур-Таар.

– Непременно, – кивнул мужчина. – Завтра поедешь. Сегодня ты моя гостья.

– Я хочу сегодня, – упрямо ответила женщина.

– Сегодня хотеть буду я, – неожиданно и твердо ответил степной хан. – Я хозяин, ты гостья. Вот о чем ты сейчас подумала?

Щеки у Милославы залила краска. О чем она подумала – было совершенно ясно. А Таман вдруг расхохотался как мальчишка. Он вообще будто помолодел лет на десять.

– А где все? – внезапно заметила она. – Женщин нет.

– Нет, – согласился хан. – Забой скота. Здесь только мужчины. Мы теперь живем в шатрах с весны до середины лета. Затем женщины моего рода возвращаются в город. А мужчины готовятся к большой ярмарке. На Хумар-дане я договорился о продажах мяса и шкур. Скот проверяют, сортируют. Часть погонят в Славию, часть оставят на зиму, но в основном – под нож. Будем солить, вялить, коптить. Потом уборка зерна. Хлопок уже собрали. Потом виноград. Да ты и сама знаешь, как много работы на исходе лета.

– Сколько раз сеете зерно? – полюбопытствовала Милослава.

– Один. Я пробовал два – не успевает вызревать.

– А если озимые?

– Что значит "озимые"? – не понял хан.

– Зерно можно сеять осенью за три-четыре седмицы до первого снега. Так делают в Пригорьях. У нас холодно, мало солнца и короткое лето. Пшеница зимует под снегом и уже весной начинает расти. Такая успевает у нас вызревать, правда, не колосится, остается низкой. Но урожайность хорошая. У тебя здесь вообще к маю можно убирать будет. Можно спокойно посеять яровое зерно – вот и второй урожай.

– Это какой-то особый сорт? – заинтересовался хан. – Морозостойкий?

– Да, – кивнула женщина. – И рожь еще так сеют, и овес можно, но он более нежный. А рожь даже лучше стоит, чем пшеница. Но, конечно, нужен снег.

– На то у меня есть маги, – кивнул Таман. – Мне нужно такое зерно. Где его купить? Я успею засеять в этом году, времени полно. Дай мне рекомендации торговцев.

– Я напишу тебе письмо и сама куплю зерно и рожь. Я ведь только на Викторию взгляну и домой. Меня сыновья ждут.

– И муж, – остро взглянул на нее Таман.

– И муж, – согласилась Милослава.

– Не жалеешь? – неожиданно спросил степняк.

– У меня не было выбора.

– Ты могла бы вернуться. Он бы отпустил.

– Куда? Второй женой в твой шатер? – с горечью спросила женщина. – Или потребовать выгнать Наймирэ – которая жила одним тобой?

– Да. Я бы выбрал тебя. Я всегда выбираю тебя.

– А я выбрала Макса, – твердо сказала леди Оберлинг. – Он прекрасный супруг. Ты бы никогда не стал таким.

Таман только неопределенно пожал плечами. Стал бы. Он бы кем угодно стал ради нее. У него и сейчас голова кружилась от ее запаха, от ее присутствия, от одной только мысли, что она тут, рядом – живая, настоящая. И не нужно даже прикасаться к ней, чтобы ощутить острое счастье, раздирающее грудь на части.

Рядом с ней он больше не был ханом – невозмутимым и твердым отцом этих земель и полудикого народа. Он снова ощущал себя двадцатилетним и оттого неожиданно завидовал сыну, который оказался хитрее, наглее и удачливее.

Таман и сам не знал, что так любит его – этого избалованного гордого мальчишку, в котором он узнавал свое продолжение. Из всех детей именно Аяз был его любимцем, возможно, потому, что его первого он посадил перед собой на коня. Именно с Аязом хан учился быть отцом. И если Аязу была нужна Виктория – хан сделает всё, чтобы ему помочь. Даже пойдет против своей шабаки. Особенно сейчас, когда мальчик едва живой от терзающего его чувства вины.

–

Когда сын пришел к нему с мертвыми глазами и спросил, как отец сумел выжить без своей женщины, Таман не на шутку перепугался. Что такого натворил Аяз, чтобы задавать подобные вопросы?

– Вики беременна, – опустил голову мальчик. – Дадэ, что мне делать?

– Радоваться? – неуверенно предположил Таман.

– Она не хочет ребенка. Она еще совсем дитя. Я должен был уберечь ее.

– Должен был, – согласился Таман. – Но уже поздно. Ребенок – это чудо.

Он едва удержал язык, чтобы не сказать, что ребенок от любимой – это самое большое счастье в мире. Не Аязу он может это сказать. Не тому, кого он сам не ждал и не хотел когда-то. Внезапно хан осознал, ЧТО ощущала Наймирэ, когда носила его детей. Это больно.