Текст книги ""Фантастика 2026-82. Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Сергей Звонарев

Соавторы: Александр Нетылев,Марианна Красовская,Ирина Солак,Вячеслав Ипатов,Янина Наперсток,Нани Кроноцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 339 страниц)

А потом я снова осталась одна на целый день. Жара быстро стала невыносимой, я спряталась от нее в шатре, который, вопреки всему, оставался сумрачным и прохладным. Интересное устройство, разумное. Вот только дырка сверху зачем? Чтобы воздух свежий попадал? А вот очаг снаружи – не самая лучшая идея. Дождь пойдет – и всё замочит. И останемся мы без еды.

Спустя пару часов я проснулась свежая и бодрая, и даже зной меня радовал. Никаких бурь, никаких ветров, нет снега и вечно хмурого неба – какая благодать. Вот только рубашка мокра от пота – а другой у меня нет. Оглядевшись по сторонам – нет ли кого поблизости – я набрала ведро воды, скинула одежду и вылила воду на голову и тело. Аяз, кажется, говорил, что воды достаточно? Натянув славскую рубаху (предварительно оторвала от нее рукава), прополоскала одежду и развесила на крыше шатра сушиться. Солнце и ветерок высушили ее за пару часов.

Понюхав кувшин с желтоватым густым молоком, я решила, что до завтрашнего дня оно не доживет, и поставила вариться кашу. Не самая лучшая еда для такой погоды, но что делать – не пропадать же добру. Хотя из остатков молока можно было бы сделать простоквашу или даже сварить творог. А можно и оладьей напечь. Интересно, едят в Степи оладьи?

17

К вечеру Аяз принес мне подарки: еще одни шальвары, на этот раз цвета небеленого льна с чудесной вышивкой – настоящее произведение искусства, пару тонких полупрозрачных рубашек и широкий кожаный браслет, сплошь расшитый золотыми бусинками. Я потрогала их пальцами и даже покусала зубом – неужели настоящее золото?

– Это очень дорогой подарок, – недоверчиво сказала я. – Зачем ты его мне принес?

– Ты моя жена. Мне приятно делать тебе приятно.

– Ну-ну.

– А поблагодарить поцелуем?

– А половником в лоб?

Не вняв моему предупреждению, Аяз попытался меня поцеловать в губы. Пожалуй, это ему даже удалось, но взамен он обзавелся тремя царапинами на щеке. Я сопротивлялась изо всех сил. Он, возможно, сильнее, но я оборотень. И не намереваюсь сдаваться без боя. Что там – я вообще не намереваюсь сдаваться!

Отчего-то он выглядел возмутительно довольным. Наверное, он из тех извращенцев, которые получают удовольствие от того, что им причиняют боль. Да-да, я и об этом знаю. Спасибо развитой не по годам Стефе. Она, проживая в столице, была гораздо более меня осведомлена об любовных играх оборотней. Она говорила, что доминирование и подчинение для них в порядке вещей – сильная звериная сущность любит подавлять, слабая – подчиняться. И мне бы радоваться надо, что Аяз, при всём его умении работать хлыстом, не использует его, чтобы привести меня к покорности.

– Эй, узкоглазый, – осторожно позвала я. – А ты когда-нибудь женщин бил?

– Бил, – спокойно ответил степняк. – Я вдове обе руки сломал, забыла? И тебя побью, если будешь обзываться.

– Это была самозащита, – отмахнулась я. – А свою женщину ты мог бы побить? Чтобы слушалась, к примеру. Или за какой-то проступок?

Он задумчиво на меня поглядел и ответил предельно серьезно:

– На самом деле нет. Я не любитель распускать руки. Да и бить слабую женщину недопустимо. Разве что ей это будет нравиться.

– А ты встречал таких… которым это нравится? – уставилась на него я.

– Встречал. Во Франкии у меня было много женщин. Но ты не волнуйся. Теперь у меня есть жена, и никто другой мне не нужен.

– Да мне плевать, – отмахнулась я. – Главное, что ты меня бить не будешь, а уж с кем ты спишь – дело десятое.

– Уверена? – Аяз смотрел на меня так пристально, что мне стало неловко.

– Ты мне никто, – несколько удивленно ответила я. – Делай что хочешь, только меня не трогай. Я так и быть, буду еду готовить. Потому что сама боюсь с голоду помереть. А больше от меня ничего не жди. Можешь даже со мной не разговаривать, я не против. Ты мне не интересен, понимаешь? Ни твои прикосновения, ни слова, ни чувства не интересны. Вообще не понимаю, зачем ты меня украл. Что, по-хорошему невесту найти не получилось? Никто за такого урода не захотел, и тебе пришлось воровать женщину из Галлии?

На самом деле он не казался мне уродом. Мужчина как мужчина, мелковат, конечно, да еще гладкий такой… не то, что оборотни. Нет, не урод. Глаза красивые, хоть и узкие. Но это даже экзотично. Пожалуй, если бы я встретила его где-то на балу, он мог бы меня заинтересовать. Но говорить ему об этом не стоит, и без того он, кажется, считает себя неотразимым.

– Я старший сын хана, голубка, – лениво ответил Аяз, вытягивая ноги к очагу. – За меня пойдет любая и с радостью. Да хоть не одна. Поверь, в очередь выстраиваются.

– А, ну если ты интересен женщинам только как сын хана… – протянула я издевательски. – Это достижение, ага.

– Не только! – резко выпрямился он. – Я сильнейший воин!

– Но хан сильнее, правда? – вкрадчиво произнесла я. – Да это и не важно. Если нет искры, то будь ты хоть трижды воином, ничего ты не добьешься!

– А каким должен быть мужчина, чтобы тебе понравиться? – с любопытством спросил степняк.

– Сильным, – ответила я мечтательно. – Смелым. Умным…

– Красивым?

– Это не обязательно.

– Что ж, пока я подхожу по всем параметрам. Я, между прочим, один из лучших выпускников Франкского инженерного университета в этом году.

– И сколько лет ты там учился? – заинтересовалась я.

– Четыре.

– И как же тебе, такому умному и ученому, пришло в голову украсть себе жену? – с усмешкой спросила я. – Не мог нормально – поухаживать там, цветы присылать, письма… Нет ведь, как варвар, как дикарь!

– Так было быстрее, – пожал плечами Аяз. – Я, когда тебя впервые увидел, сразу понял, что ты должна быть моей. Нет, я вначале думал, что это наваждение. Тем более ты исчезла… Но, промаявшись почти месяц, понял – ни одна другая женщина мне не нужна. Только тебя хочу. Для меня, признаться, был большой сюрприз, что ты – дочь той женщины, которая сломала жизнь моей матери.

– Мама-то тут при чем? – недовольно нахмурилась я. – Ее вообще со свадьбы украли.

– Да, я слышал. Цивилизованный и образованный галлиец украл. Не варвар, не дикарь…

– Ой всё! – вспыхнула я. – Темно уже. Я пойду спать. Каждая ночь приближает меня к свободе!

– Хорошо, – согласился степняк. – Спать дак спать.

– Э нет, дружок! – возмутилась я. – Я с тобой в одном шатре ночевать не буду!

– Это мой шатёр. Не нравится – проваливай на улицу, – и, оттолкнув меня, Аяз упал на подушки и развалился, раскинув руки.

Спать на свежем воздухе было, безусловно, очень привлекательно, но отчего-то боязно. Я сочла, что шатер достаточно большой, чтобы вместить нас обоих – и легла как можно дальше от степной собаки.

Когда-то меня мучили ночные кошмары – я думала, что это происходит только в родовом замке. Я думала, тени прошлого, неупокоенные души, призраки виновны в этом – в замке Нефф случилось когда-то немало преступлений. Иногда, если день был слишком насыщенным или меня ждало какое-то волнительное событие, дурные сны постигали меня и в других местах, но справедливости ради: не так уж часто я ночевала где-то, кроме замка Нефф.

Сегодня мне приснилась Степь в огне – и я знала, что это я ее зажгла. Я с криками и слезами пыталась собрать огонь обратно, но не справлялась. Очнулась я в крепких мужских объятьях. Аяз баюкал меня, словно ребенка, что-то шепча. Он гладил меня по волосам, утирал слезы.

– Тише, моя голубка, тише, – наконец, разобрала я. – Это всего лишь сон.

Мне даже не хотелось вырываться. Так хорошо было в его руках, так спокойно и тепло. Меня всё еще потряхивало, как обычно бывало после кошмаров. Отец говорил – это от избытка магии; у него тоже так было, да и у многих огневиков. Другие маги отчего-то не сталкивались с такими проявлениями силы. Возможно, потому, что их дар спокойнее.

Водники, воздушники, природники – их магия такая гармоничная, такая тихая. Чтобы вызвать ее, нужно приложить усилия. Огневики, напротив, постоянно сдерживают пламя внутри себя. Особенно сложно это при гневе или счастье. Отец как-то рассказал мне по секрету, что и при первом любовном опыте он едва не сжег всё вокруг.

Разумеется, я всегда хотела быть водником: как мама. Вызывать дождь, управлять снегом, останавливать воду. Что может огневик? Разжечь костер – и, пожалуй, всё. Хотя здесь, в степи, это умение мне пригодилось: я быстро научилась подогревать воду в ведре и нагревать камни очага.

– Всё хорошо? – спросил меня Аяз. – Ты затихла…

– Всё нормально, – нехотя ответила я, высвободившись из его объятий. – Сон дурной приснился.

– Хочешь, помогу расслабиться? – довольно робко спросил он.

– Как?

– Ты ведь знаешь, что я лошадник? Я умею снимать усталость и напряжение через массаж. Я бы и сам хотел просить у тебя разрешения… Мне нужно больше практики, чтобы пальцы не теряли силу. Я столько лет провел во Франкии, что немного подзабыл, как это делается. Если ты позволишь…

Я знала, что такое массаж: в общественных банях Льена были специальные лекари, которые делали его людям за огромные деньги. Мне рассказывали, что это особенно полезно для тех, кто склонен к частым переворотам. Кости и мышцы животной и человечьей ипостаси разные, оттого к старости у особо сильных оборотней могли возникать различные боли и смещения суставов. Хороший массажист ценился на вес золота. Отец в Льене обязательно ходил в бани. Я оборачиваюсь всего лишь раз в месяц, но попробовать эту процедуру очень заманчиво. Ничего, кроме пользы, она не приносит, я думаю. Вот только одна проблема: в банях все голые.

– Спасибо, но не стоит, – пробормотала я.

– Не ломайся, – хмыкнул Аяз. – Я правда хороший массажист. И я тебе обещал, что не трону.

– Я похожа на дуру? – поинтересовалась я. – Раздеваться не буду и не думай даже.

– Я и не прошу, – мирно ответил степняк. – Через сорочку можно. Мне не помешает. Ну пожалуйста, Вики. Мне нужно пальцы тренировать.

– Ты остановишься, как только я попрошу, – предупредила я. – Что нужно делать?

Нет, я совсем больная на голову! Я дала разрешение этой степной собаке себя лапать, хоть и через одежду! Виктория, любопытство тебя погубит! Но ведь хочется, хочется понять, что это вообще такое – массаж! Его женщинам в Галлии никто не сделает, ведь все массажисты – мужчины! Хотя некоторые дамы, я уверена, приходят в бани инкогнито. Ой, да оборотни такие любопытные и охочие до удовольствий, Стефа вон рассказывала, что в борделях есть и для дам комнаты. С горячими молодыми мужчинами. Мне прямо интересно, откуда она знает об этом.

Тем временем Аяз уложил меня на подушки лицом вниз и начал разминать мне плечи. Оу. Ооох! У этого сумасшедшего просто волшебные пальцы. Я даже не подозревала, что боль может быть такой сладкой, а человеческие пальцы – колючими и нежными одновременно.

– Во Франкии массаж делают с маслами, – вкрадчиво рассказывал мне Аяз, переходя к шее и затылку. – Но для этого, конечно, пришлось бы раздеться.

– И не мечтай, – прошипела я.

– Уж мечтать-то ты мне не запретишь, – мягко фыркнул Аяз. – Будь уверена, я тебя по-всякому представляю…

Я зарычала в подушку: приятного оказалось мало, когда тебя представляют… по-всякому! А потом его руки принялись мять спину, от ладоней расходилось блаженное тепло. Мое тело расплывалось, будто кисель, мне казалось, что и кости у меня расплавились, и глаза закрылись сами собой.

Дед, конечно, не приехал ни на следующий день, ни через день… Я ждала его и начинала уже отчаиваться. Никакие подарки от степняка – а он буквально осыпал меня украшениями и даже привозил цветы – не могли примирить меня с ролью его игрушки. Единственное, что хоть сколько-то меня радовало – это погода. Здесь ни разу не было дождя, и небо было высокое и голубое-голубое.

Украдкой я пробовала свое новое умение: поджигала траву и пыталась втягивать огонь обратно. Совершенно ничего не получалось. Может, и не было ничего, я сама всё это придумала? Ах, мне бы сейчас учителя! Что я забыла здесь, в дикой Степи, рядом с чужим, вечно раздражающим меня своими насмешками мужчиной?

18

Я злобно смотрела на Аяза, который сидел на подушках возле выхода и рассеянно улыбался, листая какие-то бумаги и изредка делая пометки карандашом.

Ненавижу степь, ненавижу шатры, ненавижу этого человека!

– Ты себя нормально контролируешь? – не поворачивая головы с мою сторону, спросил он. – Не подожжешь мне ничего… снова? Может, тебе водички?

– Нормально… контролирую, – выплюнула я.

– А чего пыхтишь как подземный источник?

– Я тебя ненавижу.

Он дернулся как от удара, засунул бумаги в подушку и повернулся. Губы сжаты, в глазах боль.

– Ненавидишь?

– Ненавижу.

– Хочешь уйти?

– Только об этом и мечтаю!

– Хорошо.

Я проглотила слова проклятий, недоуменно уставившись на него. Я не ослышалась?

– У меня к тебе предложение, – спокойно продолжал он, глядя на меня своими узкими черными глазами. – Я позволю тебе уйти, если выполнишь моё условие.

– Какое? – подалась вперед всем телом я.

– Поцелуешь меня?

– И всё?

– И всё, – кивнул он. – Один поцелуй и ты свободна.

Он мягко приблизился ко мне, взял за плечи и бросил в подушки лицом вниз. Я не сопротивлялась – он обещал не принуждать меня ни к чему. Как ни странно, я верила. Да и к массажу я уже привыкла. Сильные пальцы пробежались по моей спине, вызывая табун мурашек. Аяз принялся разминать мне шею. Я едва удерживалась от сладострастных стонов.

– Всё не так просто, – продолжал он вкрадчиво, упираясь коленом мне в поясницу и дергая за плечи. – Есть ограничения. Ты можешь уйти до заката. Возьми с собой воды, еды. Только до заката, поняла?

– Угу. Пока всё меня устраивает.

Его пальцы скользнули на затылок, ероша остриженные волосы, нажимая на ему одному известные точки и даря мне неземное блаженство.

– Но и целуешь ты по-настоящему, – продолжал Аяз, переходя к позвоночнику. – С нежностью, с любовью. Как положено покорной супруге. Я хочу получить такой поцелуй, от которого мне голову снесет. Настоящий. Ведь это небольшая цена за свободу? Только поцелуй и ничего больше…

Я вцепилась зубами в подушку, сдерживая всхлипы, которые выбивали из меня его волшебные руки. Перед глазами плыло. Что он там говорит о поцелуях?

– Ничего больше? – эхом повторила я последние слова. – И никаких рук?

– Ты можешь связать меня, если захочешь, – с готовностью предложил степняк, отпуская.

Я едва не застонала от разочарования. Двигаться не хотелось. Тело размякло.

– Выдумал тоже, – пробурчала я. – Просто дай обещание, что не сделаешь ничего… совсем ничего.

– Ничего, пока ты сама не попросишь. Пальцем не трону. Ну же, соглашайся.

– Ладно.

Он подскочил с места:

– Ты правда согласна?

– Как будто ты раньше меня не целовал, – ворчливо ответила я. – Ничего нового.

– Э нет, это другое. Я целовал тебя против твоей воли. Теперь ты поцелуешь меня сама.

– Да поняла я! Иди умывайся!

– Зачем? – он выглядел озадаченным.

– Затем! Пыльный ты, Аяз. И зубы почисти. Мало ли какую гадость ты утром ел.

– Кумыс пил, – растерянно ответил он.

– Я и говорю – гадость!

Никак не могу привыкнуть к этой бурде! Кислое кобылье молоко, ну надо же!

– Ты передумал? – похлопала я ресницами, видя, что он медлит.

– Нет, нет, свет моего сердца. Уже бегу умываться.

Я задумчиво поглядела ему вслед. Что он задумал, интересно? Неужели считает, что я позволю ему что-то большее? Дак до полнолуния еще две недели! Если отпустит… надо бежать. До полнолуния надо обязательно сбежать. Что и говорить, он всё больше привлекал мою звериную ипостась. Хорошо, что степняк ничего не знает об оборотнях. Задумал бы Аяз эту игру ближе к полной луне – поцелуями бы я не ограничилась. И всё же, где подвох в его предложении?

Обдумать всё я не успела, он вернулся. Не просто умылся – мокрый до пояса. И голый до пояса – в одних лёгких шелковых шароварах.

– Я готов! – радостно объявил он. – Начинаем?

– Расческу дай!

– Зачем?

– Уберу твои лохмы, – буркнула я. – Ходишь как девчонка, волосами трясёшь.

– Вот и отец так же говорит, – вздохнул Аяз, доставая откуда-то из-под подушек костяной гребень и кожаный шнурок.

Забавная вещь эти подушки. У степняков они заместо столов и шкатулок. Бумаги хранят в подушках. Гребни в подушках. Украшения в подушках. Уверена, у Аяза где-то в шатре и кнут спрятан. В подушке.

Он опустился на пятки ко мне спиной, и я принялась расчесывать его спутанные черные волосы. Ни за что не признаюсь, но мне не хватало моих кос. Всё же до девятнадцати лет с ними жила, привыкла. Поэтому его волосы как свои осторожно перебирала пальцами, водила по ним гребнем, вытягивая, пока между ними не побежали искры. Странный звук вырвался из его груди. Я замерла в растерянности.

– Эй, ты что, мурлычешь?

– Прости. Я никогда не думал, что расчесывание может быть таким приятным, – вздохнул Аяз. – Продолжай, пожалуйста.

Я тихо улыбнулась. Знал бы он, как приятен его массаж!

Отложив гребень, принялась заплетать косу. Полог шатра откинулся, полумрак пронзил луч света, в котором весело заплясали пылинки.

– Аяз, ты тут? Дети? Ох, простите! – в голосе Тамана я услышала растеряность и насмешку. – Предупреждать надо!

– Я просто его расчесываю, – в отчаянии крикнула я вслед хану.

– Да-да, – ответил он, забирая с собой солнечный луч. – Я платок повешу, не волнуйтесь.

Ууу, проклятые степняки! Супруги вешают на полог шатра белый шелковый платок, когда уединяются для исполнения супружеских обязанностей. Теперь все будут думать, что мы с Аязом того… этого… но ведь это не так!

Плечи степняка подозрительно вздрагивали. Смеется, гад! Быстро доплела косу, перевязала ее шнуром, напоследок сильно дернув – чтоб не так веселился.

– Время идет, – напомнил Аяз. – Ты передумала?

– Вот еще, – я огляделась. – Ложись.

– А это обязательно? – степняк с готовностью растянулся на подушках.

Я присела рядом, примеряясь. Всё же ни разу первая не целовала мужчину. А он еще и полуголый! Как-то неловко мне. Но свободы хочется!

Наклонилась к его лицу, убрав за уши короткие волосы. Он закрыл глаза и, кажется, не дышал. Только руки у степняка заметно тряслись – волнуется, что ли? Так это мне надо волноваться! А вдруг ему… не понравится? Ну уж нет – во мне течет кровь Браенгов, а Браенги лучшие во всем, за что не берутся! Вот научусь целоваться и буду мужчин с ума сводить.

Прикоснулась легко к его рту, языком провела по сомкнутым губам, вспоминая, как он меня целовал раньше. Губы с готовностью приоткрылись, приглашая меня внутрь, но я не спешила. Касалась легкими поцелуями, прикусывала зубами, оттягивала нижнюю губу, дотрагивалась языком до влажных крупных зубов.

– Довольно, – простонал Аяз мне в рот. – Хватит. Ты выполнила условие.

– Ну уж нет, не надо меня жалеть, – припечатала я. – Договаривались на настоящий поцелуй, будет тебе настоящий!

И, зажмурившись, нырнула языком в теплую влажность его рта. Он не сдержал обещания: обхватил руками мою голову и попытался перехватить инициативу. Я отпрянула в возмущении.

– Руки убрал!

О, этот умоляющий взгляд, какое удовольствие он мне доставил! Но руки Аяз всё же убрал, даже за голову закинул. Ох, а у него под мышками волос нет, неужели бреет?

Оперевшись ладонями на голую грудь степняка (как колотится его сердце!), я продолжала свои исследования, скользя языком по его губам, проникая внутрь, лаская и дразня. В груди бушевал огонь, живот пронзали молнии. Кто бы мог подумать, что целовать мужчину так приятно!

Сама не заметила, как оседлала Аяза, сжимая коленями его талию. Его кожа покрылась мурашками, бедра непроизвольно вздрагивали. Мне это нравилось. Я зарывалась пальцами в гладкие волосы, быстро растрепав косу, гладила скулы, впивалась ногтями в плечи, почти распласталась по нему – и всё это не размыкая губ.

Степняк сдался первым. Столкнул меня с себя, вскочил, закричав:

– Хватит, Вики, я же не каменный!

Вылетел из шатра, будто за ним бесы гнались. Я откинулась на спину с довольной улыбкой. Похоже, кто-то перехитрил сам себя! Полежала немного, а потом принялась собираться. Немного у меня тут вещей – тем лучше. Ничего не оставлю. Хотя… зачем мне славская рубашка? Шальвары куда удобнее. Рубашку брать не буду. А вот драгоценности, подаренные Аязом, заберу непременно. Подарил? Ну и всё, значит, они мои. Так, шарфом волосы и голые плечи скрыла – чтобы не сомлеть от жаркого солнца. Я готова.

Вышла из шатра, жмурясь. Аяз сидел на траве совершенно мокрый, с волос вода стекала. Неужели он стремился смыть мои прикосновения? Поджала губы обиженно, поправила шарф, подхватила стоящую у шатра плетеную бутыль с водой. Огляделась: степь простиралась до самого горизонта. Никого вокруг. Наш шатер далеко от остальных, на отшибе. Солнце ярко сияет на безоблачном небе.

В сердцах выругалась по-галлийски. Ясно теперь, в чем подвох.

– Лошадь ты мне, конечно, не дашь? – безнадежно спросила я у Аяза.

– Про лошадь договора не было, – ухмыльнулся он.

– Угу. А пешком да с бутылью воды я недалеко уйду. Понятно. Скотина ты, Аяз. Подлая, гадкая, мерзкая…

– Что я тебе говорил о ругательствах? Поколочу.

– Руки коротки, – огрызнулась я, швыряя на землю бутылку. – Погоди у меня. Я запомню.

Развернулась и ушла обратно в шатер. Вслед мне донесся веселый смех. И зачем ему дали имя "Аяз" – светлый, ясный? Надо было назвать "обманщик" или "хитрец"!

Весь день я дулась на него, а он то ли боялся моего гнева, то ли тоже сердился – ко мне не подходил. Из принципа не стала готовить ужин: пожевала краюшку хлеба и уснула.

Как всегда ночью замерзла, перекатилась туда, где всегда находила теплое тело степняка, но сейчас его не было. Проснувшись окончательно, осторожно вызвала огонёк, неровным светом озаривший тьму. Пусто. Первая мысль была: ушел к другой.

Не позволю! Хоть и не нужен он мне, но убегать к наложницам от молодой жены не позволю!

Выскочила наружу, путаясь в полах славской рубахи, которую я приспособила под ночную сорочку, и тут же едва не споткнулась о лежащего на земле степняка.

– Живот прихватило? – насмешливо пробормотал он. – Подальше отойди, ладно?

– Ты здесь, – растерянно произнесла я, топчась на месте.

– А где мне еще быть?

– Не знаю, – голос мой прозвучал как-то жалобно, аж самой противно стало.

– И что ты себе надумала? – легко вскочил на ноги Аяз и взял меня за плечи. – Голубка?

– Ничего не надумала, пусти, – буркнула я, пряча глаза. – Просто замерзла… одна.

Жалкое зрелище, Виктория! Как дитя малое: одна спать боишься.

– Вики, – в голосе степняка слышится растерянность. – Я думал, ты на меня злишься. Хотел дать тебе остыть. И себе… остыть.

– Тебе-то зачем остывать? – сердито спросила я, радуясь, что в темноте не видно пылающих щек. – Ты же не огненный и вообще не маг.

– После твоего поцелуя сдерживаться стало гораздо сложнее, – признался Аяз. – Боюсь, что обижу тебя, напугаю.

– А не надо бояться, – фыркнула я. – Не напугаешь. Ладно, я спать пошла.

– Не прогонишь?

– Тебя? Из твоего же шатра? Смеешься?

Я передернула плечами и нырнула обратно в темноту и мягкость подушек. Вслед пахнуло свежим воздухом, зашелестела ткань. Пришел. Я закрыла глаза и дышала как можно ровнее, делая вид, что сплю. Аяз мягко фыркнул мне в шею:

– Не притворяйся, любимая. Не спишь.

Я ничего не ответила, пряча в темноте улыбку. Степняк притянул меня к себе, обхватил руками – меня ужасно бесит, когда он так делает.

Любимая! Он назвал меня любимой! Вот ведь… обманщик!

19

Сквозь ресницы я наблюдала за Аязом. Его тело блестело от пота. Он много тренировался – на их дурацком празднике первого урожая он будет танцевать с кнутом. Как бы я ни относилась к нему – танец был завораживающе красив. Аяз выгибался так, будто в нем и костей не было, скользил по траве, взлетал как птица. Щелканье кнута как бы выбивало ритм.

Закинув в котел овощи и добавив огня, я села возле шатра и, уже не скрываясь, откровенно им любовалась. Знает, что хорош, и красуется передо мной.

Собака степная.

Аяз мгновенно заметил, что я повернулась к нему и движения стали… другими. Словно он пытался показать себя в более выигрышном свете. Павлин, честное слово! Наконец, он совершил последний прыжок, в мою сторону змеей метнулся хлыст – я даже не заметила, когда он успел так приблизится – обвиваясь вокруг талии и бросая меня в объятья степняка. Лицо его оказалось близко-близко. Ах, какая жалость, что я отложила деревянную ложку. Треснуть бы этой скотине промеж глаз!

– Нравлюсь? – хрипло спросил он, тяжело дыша.

– С ума сошел? – изумилась я. – С чего бы это? Отпусти меня немедленно!

– А если не отпущу? – его глаза будто вспыхнули, руки потянулись к моим волосам.

– Тогда я заору, – сладко прошептала я. – Прибежит твой отец и выдерет твою тощую задницу твоим же кнутом.

– Нра-а-влюсь, – с удовлетворением произнес он, отпуская.

– Не льсти себе.

Наверное, не стоило его задирать, но я огненный маг – я так люблю играть с огнем! Вот и сейчас знала, чувствовала, что надо промолчать, и тогда он отстанет, но не удержалась.

Он снова притиснул меня к себе – слишком близко – и быстро, но очень горячо поцеловал в полураскрытые губы. И так же быстро отпустил, делая несколько шагов назад: предусмотрительный! Знает, что за такое и получить можно.

На этот раз я не стала его провоцировать словами, просто с брезгливым видом вытерла рот рукой и отвернулась.

И, как ни в чем не бывало, принялась мешать рагу. Пахло оно одуряюще: спасибо, мама, что никогда не запрещала мне готовить. Эх, еще бы перца и мускатного ореха сюда!

Когда я осмелилась взглянуть в его сторону, Аяз сидел на земле спиной ко мне. Весь его вид выражал глубокую печаль. Кнут сиротливо валялся рядом, даже не свернутый в кольцо, как обычно.

Обиделся.

Нет, а чего он ожидал? Сначала он меня пугает, потом похищает, потом насильно женится…А я что, должна в него влюбиться вот так сразу? Так не бывает, мой юный друг! Да, он меня не изнасиловал и, если честно, вообще был по отношению ко мне очень сдержан, но факт остается фактом. Украл. Против воли. Так почему же мне стыдно за его опущенные плечи?

Степь наполнялась сумерками, словно бокал вином. Меня всегда это удивляло: на севере всё не так. В предгорьях сначала на землю ложатся глубокие тени, потом солнце пятится на запад к кромке леса, цепляясь за вершины высоких косматых елей. Воздух постепенно сгущается, становится вязким, будто кисель. Над головой небо окрашивается сначала изумрудным, потом насыщенно-синим, загораются первые звезды. Разумеется, если не пасмурно. Потому что если тучи – белого дня вообще нет, только серая муть. В степи ночь опускалась словно пелена. Моргнешь – а вокруг темнота, только костер освещает траву вокруг.

Я попробовала рагу и зажмурилась от наслаждения – всё же я божественно готовлю.

– Ужин готов, – позвала я супру… о нет, нет. Ни за что не назову его мужем по собственной воле!

– Приятного аппетита, – уныло пробормотал он.

– Тебе мяса побольше? – решила я всё же сделать шаг к примирению.

– Я не буду ужинать.

– Это еще почему? – возмутилась я. – Я что, зря готовила?

– Сама поешь. Можешь нанэ позвать. Я не буду есть.

Я задумчиво повертела в руках деревянный черпак, примеряясь к его затылку.

– Тебе не нравится, как я готовлю? – вкрадчиво спросила я.

– Не выдумывай. У меня сурим.

– Что это такое?

Аяз, наконец, развернулся ко мне.

– Сурим – это… ну… когда есть нельзя.

– Пост что ли? Ну так надо было сразу сказать. Я бы столько не готовила. Надолго?

– До Хумар-дана.

– А?

– До дня первого урожая.

– Неделю? Ты решил помереть с голоду и сделать меня вдовой? Отличная мысль, не смею мешать!

Аяз молча пожал плечами и уставился на огонь. Поглядите на него, он неделю собрался голодать! Совсем дурачок! О богиня, за что мне такое наказание!

– А что будет, когда ты помрешь? – с любопытством спросила я. – Меня отпустят? А мне твое имущество отдадут? Нет, ты не подумай, я не жадная, но ты ж сын хана, у тебя лошади там, овцы… должна же я получить какую-то награду за свои страдания!

– Слушай, Вики, тебя отец вообще не лупил, да?

– Отец меня обожал, – улыбнулась я. – А от мамы, бывало, прилетало. Но не часто. Ты не ответил на мой вопрос.

– Если я умру, хан немедленно доставит тебя к деду, поверь, он сделает это с огромным удовольствием. И нет, тебе ничего не достанется, потому что ты хари.

– Это как?

– Пустышка. Ты не родила мужу ребенка.

Я молча смотрела на него, не находя слов. Дикари! Как есть дикари!

– То есть если мужчина бесплоден или не в состоянии выполнять свои мужские обязанности, то виновата всё равно женщина?

– Надеюсь, ты спрашиваешь из любопытства? Никаких намеков?

– В твоей состоятельности я не сомневаюсь, – быстро ответила я. – И вообще можешь не отвечать. И так всё ясно.

Я наложила себя рагу в деревянную миску, но оно уже потеряло для меня всякую привлекательность. Было бы неловко его есть, зная, что Аяз голодный.

– Неужели нет никаких послаблений? Целую неделю голодать!

– Есть конечно, – откинулся на землю Аяз. – Больным, раненым, путешествующим, воюющим… женщинам и детям… женщины вообще не должны держать сурим, только если хотят просить высшие силы о чем-то важном: о беременности, о возвращении мужа…

– И прямо совсем-совсем ничего есть нельзя? А пить можно?

– Ну что ты пристала как колючка к лошадиному хвосту? Можно конечно! Никто не способен целую неделю голодать! Просто пищу нельзя брать в руки!

– А чем есть? Ногами? – я искренне не понимала его.

– О-о-о, прекрати, – застонал он. – Жена должна кормить с рук, понимаешь? Жена! А если нет жены, то мать! Успокоилась? А теперь ешь молча и дай мне подремать.

– И когда ты собирался мне об этом сказать? – ровным голосом спросила я.

– Вообще не собирался. Ты же меня ненавидишь. С чего бы тебе меня кормить?

– Ид-диот, – процедила я. – Иди сюда, убогий. Так и быть, покормлю. Я что, зверь что ли?

Он сел и с недоверием поглядел на меня.

– Правда? Ты будешь меня кормить?

– Нет, я вылью свое великолепное рагу собакам! Давай сразу говори, какие еще условия? С ложки можно, или только руками?

– С ложки можно, – осторожно ответил он. – И жена должна сама пищу приготовить, но с этим у тебя всё в порядке.

Я аккуратно кормила Аяза с ложки, поражаясь сама на себя. Зачем я это делаю? Мне что, больше всех надо? И в то же время меня глодала обида. Неужели степняк и в самом деле думал, что я откажусь? Разве я кажусь ему такой безжалостной? Ну не сокровище, не их покорная женщина. Говорю что думаю, сдачу дать смогу. А с другой стороны, ведь он за что-то меня выбрал – неужели только за красоту? Красота ведь не вечная. Хотя, если взглянуть на маму или Линду, можно за внешность не переживать. Да он и сам не красавец: невысокий, узкоглазый. А всё же симпатичнее, чем его отец. Тот вообще страшен. Как только маме он мог нравиться? Что она в нём разглядела?

Я замерла с ложкой возле котелка, будто воочию увидев леди Оберлинг. Что бы она мне сказала? "Когда мужчина ТАК смотрит на женщину – устоять сложно". Или это не ее слова? Я перевела взгляд на Аяза и покраснела. Он смотрел на меня с жадностью и восторгом. Даже у Эстебана я ни разу не видела ТАКОГО взгляда. Устоять? Недолго мне осталось. Луна растет. С каждым днем всё сложнее его ненавидеть.