Текст книги ""Фантастика 2026-82. Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Сергей Звонарев

Соавторы: Александр Нетылев,Марианна Красовская,Ирина Солак,Вячеслав Ипатов,Янина Наперсток,Нани Кроноцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 339 страниц)

Не быть так не быть – больно надо. Работа у хана нервная, жена его почти не видит. Только по ночам и появляется. Нет, ночь, конечно, тоже хорошо – очень хорошо, если честно. Но и день – бесценен.

То, что произошло у реки, мы старательно замолчали. Куда делись тела, я спрашивать не хотела – для чего мне лезть в мужские дела? То, что было ночью, тем более не обсуждалось: достаточно с нас выразительных взглядов, касаний рук будто невзначай, украденных поцелуев. Да и что об этом говорить, когда на наших ладонях появились брачные метки?

Аяз-Кимак. Каждый второй мужчина называл его именно так. Кимак на их древнем языке обозначает «змей». Я, оказывается, очень прозорлива. Именно таким он мне всегда и казался. Вообще, от степного диалекта осталось немного: лишь названия каких-то местных предметов или растений, и – имена. Меня хан нарек Кегершен – голубкой.

Аяз – достаточно распространенное имя в Степи. А Аяз-Кимак – один. Мужчин различают скорее по прозвищам, чем по имени. Женщинам вторые имена дают редко, только за какие-то особые заслуги. Такие женщины почитаются наравне с мужчинами. Наверное, Таман-дэ хотел меня особо выделить, а может быть, я просто впечатлила его сожжённым шатром.

– Гости прибывают, – замечает Наймирэ, помогая мне заворачивать начинку в лепёшки. – Смотри, старый Василевский!

Я вскидываю голову, выискивая знакомую фигуру высокого сухощавого старика. Мне хочется бежать к нему со всех ног, чтобы узнать новости о родных, но натолкнувшись на сердитый взгляд мужа, покорно остаюсь на месте. Он прав – не время еще. Кнесы мимо меня в любом случае не пройдут.

Аяз обнимает меня со спины, утыкаясь носом мне в ухо:

– Родителям письмо напиши. Пусть знают, что ты жива-здорова.

– А можно? – изумленно поворачиваю я голову. – Ты не против?

– Что я, зверь что ли? – вздыхает степняк. – Беги, пиши, пока народу немного. Передашь с кем-нибудь. Я за похлебкой пригляжу. Нанэ тебе бумагу и чернила даст.

Я повисаю у него на шее и крепко целую, не обращая внимания на глазеющих на нас людей. Он отвечает с не меньшим энтузиазмом. Лишь деликатное покашливание Наймирэ приводит нас в чувство.

И только занеся перо над чистым листом, я задумываюсь: а что же мне писать?

«Дорогая матушка, обстоятельства ранее не позволяли сообщить вам о моем местонахождении, но как только выдалась оказия, я отправляю вам это письмо. Вероятно, вы уже знаете: я вышла замуж, и это произошло против моей воли. Но молю вас, не тревожьтесь напрасно. Муж мой – первый сын степного хана – оказался прекрасным человеком, хотя и излишне порывистым в своем желании видеть меня своей женой. Я, кажется, вполне счастлива и довольна своей участью. Не стоит собирать войско и мчаться меня выручать, хотя видеть я вас была бы очень рада. В Галлию я более не вернусь, да вы, верно, и не ждали: я давно изъявляла желание покинуть Предгорье. Передаю вам весточку с кнесом Василевским и прошу лишь об одном: простите свою неразумную дочь и благословите. И поцелуйте от меня отца и братьев.

Вечно любящая вас, Виктория»

Вот так! Красиво и сдержанно. Учитель по риторике был бы в восторге и поставил бы мне высший балл! Уверена, мама оценит. Наймирэ подала мне свечку и печать. Я завернула лист бумаги и залила его воском, ставя оттиск подковы – ну куда же без подков! Вот и всё, осталось только написать адрес: Галлия, Предгорья, замок Нефф, для леди Оберлинг – и найти Василевского.

Вернулась на свое место, и вовремя! Рядом с навесом стояла и белозубо смеялась юная девушка с длинными черными косами. Девица была очень красива: с высокой грудью, широкими бедрами, круглым свежим личиком и огромными глазами трепетной лани. Я сжала руки в кулаки, видя, как она улыбается моему супругу и смахивает соринку с его плеча. И стоило мне отлучиться на пару минут!

По траве вдруг побежала огненная дорожка прямо к ногам Аяза, оставляя за собой черную выжженную полоску. Он поднял на меня глаза, усмехнулся и протянул ко мне руку, зовя к себе.

– А вот и моя любимая жена Кегершен, – сказал он деве. – Наконец-то я вас познакомлю! Вики, это моя сестра Рухия.

Сестра! Стыд-то какой! Сейчас-то я уже видела, что девушка – копия Наймирэ, разве что чуть более пухленькая. Я с приветливой улыбкой шагнула вперед, но внезапно колючий взгляд Рухии остановил меня.

– Дочь Милославы, – холодно кивнула она. – Наслышана.

И, развернувшись, подхватила под руку переминавшегося возле навеса мужчину, которого я не сразу приметила, потащила последнего прочь.

– Я сейчас ей уши надеру, – фыркнула Наймирэ, бросившись за дочерью. – Эй, Рухия, что за поведение!

– Извини, – притянул меня к себе Аяз. – Она… ну… не очень любит Милославу. Конечно, это вина отца. Он и не утруждался скрывать, что наша мать – лишь замена его шабаки. Рухия хорошая, правда. Она привыкнет.

Я промолчала. Она может и привыкнет, тем более, после взбучки от Наймирэ. А мне-то как быть? Впрочем, она живет в другом стане, в роду мужа. Вот и пусть там живёт – чем дальше, тем лучше.

– Мне нужно передать письмо, – сообщила я мужу. – Ты не видел, где Василевский?

– Я могу узнать, что ты написала?

– Разумеется, нет. Читать чужие письма – дурной тон.

– А если очень хочется?

– Перехочется, – пожала плечами я. – Так где Василевский? Я же точно его видела!

Аяз вздохнул и подозвал какого-то мальчишку:

– Найди высокого худого кнеса с белыми волосами и приведи его сюда. И побыстрее, не медли! Да не перепутай, мне нужен Василевский!

Я нетерпеливо притопывала ногой, едва не упустив момент, как от очага явственно потянуло горелой морковкой. Ну вот еще, только этого не хватало! Бросилась к котлу, щедро плеснула масло, высыпала в бурлящее мясо с овощами целый мешок риса. Залила водой, перемешала, сунула несколько зубчиков чеснока. Подумала и добавила пару горстей изюма. Принюхалась. Должно выйти вкусное и питательное блюдо. Чуть позже добавлю перец, зиру, куркуму и может быть, что-нибудь еще.

Рис в Степи стали выращивать недавно, с приходом к власти Тамана. В Галлии это была довольно распространенная и не очень дорогая крупа, завозимая из восточных стран. Здесь же из него варили только сладкие или мясные каши. Я же задумала сначала обжарить сухой рис в кипящем масле, а затем уже залить водой – и куда меньшим количеством, чтобы не развалился потом. Совершенно увлекшись священнодействиями вокруг очага, я пропустила появление кнеса.

– Глазам не верю, да это ж девочка Градского! – раздался удивленный рокот. – Дочка Милы! Как тебя там?

– Виктория, – напомнил Аяз довольно холодно.

Я смахнула пот, убрала мешающие волосы за уши и развернулась к высокому старику.

– Здравствуйте, кнес, – кивнула я. – Как поживаете?

– Виктория, – склонил голову на бок старик. – Вы хоть представляете, что с вашим дедом творится? Он чуть с ума не сошел, когда вы пропали!

– Серьезно? – приподняла брови я. – А когда его дочь пропала, он тоже с ума сходил?

– Мне кажется, или вы дерзите, барышня? – ласково спросил кнес. – Мы все думали, что вас похитили, может быть, даже убили. А вы здесь, я погляжу, по своей воле?

Я протянула ему руки ладонями вверх.

– Меня не спросили, кнес, хочу ли я замуж, – спокойно сказала я. – Увы, уже поздно плакать. Остается только смириться и жить дальше, чем я и занимаюсь. Хотите лепешку? У меня к вам просьба. Хочу передать письмо домой, матери. Вы можете отправить его дипломатической почтой?

– Разумеется, – кивнул Василевский. – Давайте сюда ваше послание. Виктория… скажите прямо! Вас удерживают силой? Если так, клянусь, мы не оставим вас в беде.

Он говорил совершенно серьезно. Но что он может сделать? Пойти на Степь с войском? Обратиться с прошением к государю? Собрать ополчение? Я давно поняла, что Славия – страна стариков. Эти кнесы, которые когда-то были немалой силой, никак не хотели признать, что их время истекло, и уступить дорогу молодым. Маги – это, конечно, хорошо. Исельское хозяйство, безусловно, нужно. Но на одной магии далеко не уедешь. Взгляните на Степь: здесь нет магов, зато есть современная ирригационная система. И теперь есть рис, рожь и пшеница. А в Славии всё по старинке: погоду регулировали кнесы. Даже дед, который раньше считался хитрецом, не понял: он не отправил дядько Ярослава учиться, а привязал его к земле.

– Не нужно меня спасать, кнес, – наконец, вздохнула я. – Поздно уже. Успокойте лучше деда. Я, как видите, вполне себе жива и здорова.

– Как знаете, барышня, как знаете, – вздохнул Василевский. – Что ж, смею вам сказать, что Аяз-Кимак не такая уж плохая партия. Юноша он разумный, да и вообще… Степь уже не та.

Что он имел в виду, я так и не поняла. Главное, письмо забрал. От лепешки, кстати, тоже не отказался. Ничего. Пусть Славия еще пораскачивается. У Степи зато будет время прочнее встать на ноги.

Василевский отправился дальше по своим кнесовым делам, а я занялась рисом. Я и сама не знаю, чего я хочу, если честно. Привычные дела помогают мне выкинуть из головы дурные мысли.

Это ведь навсегда. Я сама себя привязала к Аязу. Он и вправду ни к чему меня не принуждал. Более того, у меня была возможность всего этого избежать. До исхода лета не так уж и много времени – что мне стоило потерпеть? И даже про оборотневу природу кричать глупо. Не природа это, а клятое женское любопытство. В Галлии есть поговорка: «любопытство мышку сгубило». Вот и я, как та мышка, сама прыгнула в лапы коту. Стоило ли оно того? Я не увижу больше гор, не потанцую на балу. Скоро придет зима – никуда от нее не денешься. Вряд ли жизнь в шатре в морозы будет легка и приятна. Я читала, что в Степи зимой бывает настолько холодно, что замерзают целые семьи. Каким местом ты думала, Виктория, когда выбрала такую жизнь? Уж явно не головой!

28

– О чем задумалась, голубка моя? – спросил Аяз, притягивая меня к себе. – Брось ты свои котлы, пойдем прогуляемся. Эмирэ присмотрит.

Прогуляться и правда стоит, пока я не начала есть себя поедом. Аяз хитрый. Не зря его змеем прозвали. Как он ловко всё устроил – и украл меня, и отца убедил, и своей сделал. Не для того ли он со мной спорил, чтобы я сама дала то, что ему нужно? Быстро же он догадался, что я упрямая и всё наоборот делаю. Не ласкою добивался, а коварством. Да я сама хороша – с радостью в его сети поплыла. На себя и сердиться стоит, не на него.

Степняк таскал меня от одного навеса к другому, скупая всё, на что глаз упадёт. Сорочки, пару новых шлепанцев, звонкие браслеты, серьги с искрящимися камнями, налобную ленту, расшитую речным жемчугом. Хотел, чтобы я полушубок овчинный примерила, но я заартачилась. Против моей воли глаз цеплялся за то, что раньше я замечать не хотела: за заплаты и грязь на шатрах, за объедки и кости, бросаемые прямо на землю, за натруженные, морщинистые руки степнячек, за высокомерие мужчин по отношению к своим женщинам.

Встретили мы и Тамана-дэ. Рядом с ним стояла какая-то молодая женщина – пока молодая – и, улыбаясь, что-то говорила ему, смело положив руку на плечо. Наученная горьким опытом, поинтересовалась у Аяза:

– Это его сестра? Племянница? Дочь?

– Нет, – сквозь зубы ответил Аяз. – Это не родственница.

Вот так. Сколь бы прекрасна не была Наймирэ, хан позволяет другим женщинам себя завлечь. Пусть между ними, возможно, и нет ничего больше, чем прикосновения и улыбки, но за Наймирэ мне больно, как за себя. Не заслужила она этого.

Сегодня Аяз говорит, что любит меня. А завтра его завлечет та, которая красивее, моложе и не такая упрямица, как я. А всю жизнь ловить внимание мужчины и жить лишь им одним – это не для меня. Я не степнячка. Я – леди Оберлинг. Девушка, к ногам которой пал сам король Галлии, известный своими высокими моральными принципами.

Лавка с кухонной утварью ненадолго развеселила меня. С хищной радостью вцепилась я в сковородку и со стонами восторга перебирала чашки и тарелки.

– А я-то покупаю ей драгоценности, – хохочет рядом Аяз. – А надо было сковородку! Вот я баран!

С сожалением я отхожу от лавки, впрочем, не выпуская из рук сковороду.

– Что же ты? – удивленно спрашивает степняк. – Давай купим чашки! И блюдо! И эти голубые тарелки – они же понравились тебе?

– Зачем? – пожимаю я плечами. – Куда я их поставлю? Сложу в подушку? У меня даже шкафа нет… Вот сковородка – это вещь!

Аяз замолк, о чем-то раздумывая, а я оглядывалась вокруг. Сколько народу! Я никогда не видела столько степных мужчин разом! Обычно в стане были одни женщины. И гостей я вроде не вижу. Что бы ни говорили, а никаких кнесов, кроме Василевского, я пока не встретила, может быть, они в толпе затерялись? А вот эта голова, возвышающаяся над толпой, мне определенно знакома, да-да!

– Герхард! – закричала я, дергая Аяза за рубаху. – Там Герхард!

– Я видел, – сдержанно ответил мне степняк. – И что с того?

– Как что? – удивилась я. – Он же наверняка меня ищет. Это же мой Герхард!

– Я запрещаю… – начал было Аяз, но я, уже не слушая его, бросилась вслед за огромным медведем.

Догнать его было непросто – уж очень много народу, и меня совершенно не видно и не слышно в толпе. Хорошо, что он – будто ель-великан среди березовой рощи! Добежала, дернула за рукав. Герхард повернулся и уставился на меня, словно на призрака.

– Будь я проклят, живая! – заревел он, стискивая меня в объятиях. – Виктория, слава богине!

Он вертел меня и осматривал со всех сторон, словно желал убедиться, что я не лишилась никаких частей тел. Оттащил в сторону, за шатры, чтобы никто не помешал, а там уже встряхнул за плечи так, что зубы клацнули.

– Что же ты наделала, девочка! – горестно сказал он. – Что же ты наделала!

– Я наделала? – неприятно удивилась я.

– А кто, я? Ты живая, здоровая, не в цепях – а кнес Градский там к государю ездил, испросил дозволения войско собрать. Еще немного, и на Степь войной пойдёт! Насилу его кнесы отговорили прямо в праздник напасть, когда никто не ждет! А ты тут развлекаешься!

– Почему сразу развлекаюсь? – помрачнела я.

– Одета по-ихнему, несчастной не выглядишь, – перечислил Герхард – И мужчиной пахнешь, сил нет. Я ведь так и знал, что это тот, из дилижанса, тебя украл. Или сама за ним пошла, признавайся? Да нет, ты, конечно, девка бедовая, но не подлая. Втихаря бы не сбежала!

– Руки от моей жены убери, – раздался сбоку свистящий шепот и щелчок кнута.

Мы обернулись.

– Аяз, ты чего? – удивилась я. – Это же мой оруженосец. Я же рассказывала.

– Да хоть славский государь, – выплюнул бледный и злой степняк, сжимающий в руке плеть. – Еще раз увижу, что он к тебе прикоснулся, я его убью. А тебя… тебя накажу. Ты моя, запомни это.

Герхард шустро отскочил, а я остолбенело смотрела на всегда ласкового и веселого мужа.

– Я не объяснил тебе, голубка моя, что убегать от мужа к чужому мужчине – не допустимо, – холодно сказал Аяз. – И только поэтому я тебя прощаю. Если это повторится хоть раз – будем разговаривать по-другому.

– Что-о-о? – возмутилась я, топнув ногой и поджигая в ярости траву вокруг. – ТЫ меня прощаешь? А не много ли ты на себя взял, драгоценный мой? Ты не забывай, я не ваша степная женщина, я не позволю на себя поднимать ни голос, ни тем более руку! Я леди Оберлинг, изволь считаться со мной!

– Я бы на твоем месте сейчас заткнулся, – прошептал Герхард. – Раньше надо было думать, что ты – леди Оберлинг. Не беси его еще больше.

Я поглядела на искаженное яростью лицо Аяза, на его гневно раздувающиеся ноздри и окаменевшую шею с пульсирующей веной на ней и аккуратно втянула огонь обратно. Сделалось страшно.

– Мы поговорим о твоем поведении позже, – тихо и спокойно сказал степняк. – Сейчас не время и не место.

И только теперь я увидела, до чего ж он похож на Тамана! Мне стало зябко, словно огонь, горящий внутри, вдруг спрятался и утих. Обхватила себя руками, поежилась. Нет, на Герхарда я теперь даже взглянуть боюсь!

Аяз усилием воли заставил себя успокоиться, его лицо разгладилось, расслабились плечи. Он подошел и приобнял меня– я вздрогнула и шарахнулась от него.

– Напугал? – тихо спросил он. – Прости, голубка. Я погорячился.

Погорячился? А в следующий раз он не сдержится и ударит меня? Возможно, и кнутом?

– Прости, – повторил он, гладя мое лицо холодными пальцами. – Я – ревнивый дурак.

Он попытался поцеловать меня, но я отвернулась, и его губы скользнули по щеке. Злость снова вспыхнула в его взгляде, и он, силой удерживая подбородок, прижался губами к моему рту.

– Не позорь меня, женщина, – прошептал Аяз. – Улыбайся, а не то завтра вся Степь будет говорить о том, что мы поссорились из-за галлийского медведя!

Я кивнула, перестав вырываться. Позволила ему поцеловать меня и даже изобразила на лице улыбку. Значит, я позорю его? Может, и так – откуда мне знать. Я не степнячка, я не знаю их обычаев и правил поведения. И что-то мне подсказывает – вряд ли захочу узнать. Нет, никогда мне не стать покорной рабыней мужчины!

– Иди в шатер к Эмирэ, – велел мне Аяз. – Я поговорю с Герхардом. Иди, там твой рис наверняка уже сварился. Все захотят его попробовать.

Я молча кивнула. Конечно, сварился. Да и плевать на него, на рис, на чай, на лепешки! Кому он нужен, этот рис?

Мой путь лежал мимо конной ярмарки. Я увидела среди лошадей Ведьму. Конечно, Аяз не собирался ее продавать. Ближе к вечеру должны были начаться скачки, и он хотел участвовать. Кобылка узнала меня, потянулась мордой к моим рукам. Решение пришло само собой. Отвязала поводья, проверила упряжь, повела лошадь за собой. Хватятся меня не сразу, где река, я представляю.

– Далеко собралась? – раздалось за спиной.

Я подскочила, сердце заколотилось так, что в груди стало больно. Всего лишь Наймирэ. Хвала богине, что не Аяз.

Обернулась, поглядела ей в глаза.

– На тебе лица нет, – сказала Наймирэ тихо. – Что случилось, Кегершен? Кто тебя обидел?

– Я сама себя обидела, – с горечью ответила я. – Размечталась о несбыточном.

– Я поговорю с Аязом, – кивнула женщина. – Прошу…. Дай ему шанс!

– У него было гораздо больше шансов, чем он заслуживает, – покачала головой я. – Не надо ни с кем разговаривать.

– Что бы он ни натворил, не уходи, не руби сгоряча, – попросила Наймирэ. – Он ведь с ума по тебе сходит. Если ты его хоть немного… если он тебе хоть чуточку нравится – останься. Ты ведь сама пожалеешь, если уйдешь!

Я молчала, колеблясь. Может, она и права. Может, мы оба погорячились. В конце концов, ничего страшного не произошло, просто не поняли друг друга. Да ведь коли догонит – мало мне не покажется. Страшно даже представить, что будет тогда.

Нехотя кивнула, опустив плечи.

– Наймирэ-тан… Наймирэ-нэ! Проводите меня до шатра, я, кажется, немного заблудилась.

Ярмарка потеряла для меня всякую прелесть. Множество народу толпилось у моего навеса – все хвалили рис. Он кончился как-то очень быстро, в то время, как другие поварихи громко нахваливали свои блюда и бросали в мою сторону злобные взгляды. Щеки уже болели от натужной улыбки. У ног бренчал целый мешок с монетами: оказывается, я не просто всех угощала, а торговала едой. Мой первый в жизни заработок! Отец бы мной гордился! Вернусь в Галлию, открою кафе. Назову его… как-нибудь назову. К примеру, «Кегершен». И плевать на брачные метки, кому какое дело до них! Буду готовить местные сладости и экзотические степные блюда.

Распродав всё до последней лепешки, мы с Наймирэ, активно мне помогавшей (скорее всего, она просто боялась оставить меня одну), отправились смотреть на скачки. Аяз примчался третьим, но расстроенным не выглядел. В другое время я бы с удовольствием поглазела на красивых полуголых юношей – на лошадях они были босыми, в одних лишь шальварах, больше похожих на исподнее бельё, да и скакали без седла, а после еще и всяческие трюки выделывали. Но приходилось то и дело загонять внутрь непрошенные слезы. Вопреки разуму, хотелось, чтобы Аяз просто подошел ко мне и крепко обнял – мне бы сразу стало легче.

И он действительно подошел.

– Злишься? – тихо спросил он.

– Нет, – так же тихо ответила я.

– Заплети мне волосы, мешают!

Я взяла у него из рук расческу и принялась приводить в порядок его шевелюру. Пыли в волосах было немеряно, и неудивительно – при скачках порой и всадников-то видно не было от взметавшейся из-под копыт земли и песка. И сам он был настолько грязный, что струйки пота оставляли следы на спине и груди. Я заплела ему тугую косу и перевязала кожаным шнурком.

– Поцелуй меня, – попросил он, обернувшись. – У меня в груди больно, когда ты так на меня смотришь. Подожди, я только лицо оботру.

– Как смотрю? – спросила я.

– Как вначале, – признался он. – Как на чужого. Поцелуй меня. Я хочу снова поверить, что ты моя.

Он обтерся рубашкой, но чище не стал – только пыль и пот по лицу размазал, а после стоял и долго сжимал меня в объятьях. Я чувствовала, как тугой холодный комок, стоящий в груди, начал медленно растворяться.

Да с каких это пор мне вообще стало важно, что он чувствует? С какого момента я перестала радоваться, задевая его злыми словами? Отчего я обуздала свои уста, отчего удерживаю слова, которые вертятся на языке – не из страха, а из-за нежелания причинить боль?

– Сейчас мой танец, голубка, – отпускает меня Аяз. – Смотри на меня. Не спускай глаз!

Да разве я отвожу глаза? Это ведь и не танец – демонстрация грации, ловкости и силы. Зрелище невероятной красоты и устрашения. Среди зрителей такая тишина, что слышно лишь дыхание людей и щелчки кнута. И какие бы движения степняк не делал, какие бы прыжки не совершал – он всегда находил мои глаза. Этот танец для меня.

29

Праздник продолжался, но у меня, непривычной к столь насыщенным событиям, уже подкашивались ноги. Я видела, что Аяз хочет еще биться на саблях, укрощать диких жеребцов, хочет пить вино, бочку с которым прикатили юноши. Ему по душе эта суматоха и толкотня, он горяч и полон хмельного задора, который он так долго сдерживал.

– Ты точно не хочешь, чтобы я с тобой пошел? – в очередной раз спрашивает он.

– Я вполне способна дойти до своего навеса самостоятельно, – в очередной раз заверила его я. – Мне просто нужно выпить чаю подальше от толпы.

– Нет, – покачал головой Аяз. – Пойдем вместе. Вдруг тебя кто-то обидит? Бес с ним, с праздником. Будет в моей жизни еще и не один.

– Оставайся и веселись, – вмешивается Наймирэ. – Я пойду с Кегершен. Мне всё равно уже пора к детям.

В Хумар-дане участвуют только взрослые. Дети и старики остаются в своих шатрах. Я опять забыла, что у Наймирэ – семеро детей в шатре. Конечно, трое – два сына и Эмирэ – почти самостоятельны, но младшему едва минуло три.

Мы медленно бредем по усыпанной объедками и мусором дорожке вдоль опустевших шатров и навесов. Здесь тихо – слышны только визги собак, которые подбирают кости и негромкие переругивания редких женщин, складывающих вещи, которым не нашлось покупателя. И это мне тоже не нравится: все мужчины там, на празднике. А их жены и дочери весь день торговали, да теперь не знают отдыха. И собаки здесь мелкие, невоспитанные и брехливые: никакого сравнения с нашими полными достоинства и стати борзыми и охотничьими гончими.

Под нашим навесом дремлет Эмирэ: она не осмелилась оставить вверенное ей хозяйство. Мне нестерпимо стыдно: пока я веселилась, она всё тут прибрала и даже помыла котлы. Девочка смущенно улыбается в ответ на мои благодарности, уверяя, что вовсе не устала: напротив, она встретилась с подругами и вдоволь наболталась.

– Я провожу дочь до шатра… на всякий случай, – говорит мне Наймирэ. – Она еще не умеет за себя постоять. Мало ли, какие люди тут бродят. Ты никуда… не уйдешь?

– Наймирэ-нэ, – говорю я, вытягивая гудящие ноги. – Я так устала, что даже если на меня наставят дуло аркебузы, я не двинусь с места. Идите и не волнуйтесь, я вас дождусь.

– Здесь тебя никто не тронет, Кегершен, – не отступает жена хана. – Тут кругом женщины, если что – не бойся кричать!

– Идите уже, Наймирэ-нэ, – вздыхаю я. – Кому я тут вообще нужна?

– Много кому, оказывается, нужна, – неожиданно появляется хан.

Он, видимо, не участвовал в забавах, лишь наблюдал – его одежда в образцовом порядке: ни складочки, ни пылинки. Он стаскивает с себя кафтан и накидывает на голые плечи супруги:

– Иди отдыхай, воробышек. Ты едва стоишь на ногах. Я побуду здесь, посторожу нашу Кегершен.

Вот как! Я и не заметила, что под ясными глазами женщины залегли темные тени, а сама она растирает плечи, будто замерзла, а он – заметил. Может быть, не такой уж он и плохой муж?

– А хотите кофе, Таман-дэ?

– А хочу, – соглашается хан, опускаясь на подушки и закрывая глаза. – И пожрать бы чего-нибудь!

– Вы голодны? – удивляюсь я.

Как можно остаться голодным на этом празднике жизни и изобилия?

– Голоден я был пару часов назад, – грустно отвечает Таман. – А сейчас я хочу жрать.

Я накладываю ему риса с мясом из заранее припрятанного котелка, вручаю ему миску и сажусь варить кофе.

– Ты очень вкусно готовишь, Виктория. Аязу повезло, – благодарит меня хан. – Я слышал, ты хотела сбежать сегодня? Что-то случилось?

– Ничего серьезного, – отмахиваюсь я. – Просто мы с Аязом немного не поняли друг друга. Всё в прошлом.

Сейчас мне кажется, что ситуация не стоит и выеденного яйца. Ну подумаешь, он вспылил – извинился же! Да и я хороша – зачем убежала?

– О, идут! – вздыхает Таман. – Я ж говорил – ты много кому нужна. Готовься.

Действительно, по дорожке к нам важно шествуют уже знакомые мне кнесы во главе с Василевским: здесь и Боровой, и его сыновья, и Орлинский с зятем, и еще несколько человек. Я подскакиваю на месте в волнении.

– Вот она, целая и невредимая, – объявляет Василевский, будто мое здоровье – это его заслуга. – Как видите, даже с брачными метками. И, что бы ни случилось ранее, сейчас она здесь по доброй воле!

Кнесы осматривают меня так внимательно, что мне становится неловко.

– Почти целая, – заявляет Боровой. – У нее косы были до земли!

– По вашим же обычаям срезали, – лениво замечает Таман.

– И где они?

– Косы? Я сжег. Знаю, что для ведовства и проклятий их можно употребить. Так что – сжег.

Я таких тонкостей не знала, и оттого испытываю благодарность к хану. И вообще с ним как-то… спокойно.

– Вы обещали, что степняки будут вести себя прилично, – бурчит Орловский. – А сами невест воруете. Что же это?

– Сын мой молод и горяч, – вздыхает хан. – Спору нет, поступок с его стороны гадкий. За это он наказан: я отстранил его от наследия. Ни он, ни его дети не будут у власти.

– Как будто ты в свое время не пытался проделать то же самое с Милославой, – насмешливо отвечает единственная среди кнесов женщина – высокая брюнетка в мужском платье. – Расходимся, господа. Поделом Градскому. За все его интриги аукнулось. Все же помнят, что он

дочку сначала Волчеку сосватал, потом за спиной жениха Таману пообещал, а затем и вовсе в Галлию отправил.

– Да, кнес Градский поступил скверно, – соглашается Боровой. – И дочку продал по большому счету, и людей зазря на смерть послал, и со Степью нас рассорил. За то и был государем наказан. Но вы ж его видели – он едва живой, за сердце хватается. Как бы не убило его наказание-то такое.

– И что ты предлагаешь? – вскинула брови женщина. – Украсть Викторию обратно? Не смеши меня. Скажем, что всё у девочки хорошо, правда, дитя? Ну заплатит хан виру. Ну позволит через пару лет деду на внучку поглядеть. Заплатишь, хан?

– Заплачу, куда деваться.

– Вот и ладушки. Темнеет уже. Давайте к дому двигать. Соглашения заключены, договоренности достигнуты, праздник плавно перешел в большую пьянку – что нам тут еще делать?

– Погоди, Ника, – одернул смелую женщину Орлинский. – Не спеши. Честно скажи, дитя, люб тебе твой муж? По доброй воле с ним легла, или силой взял? Может, уехать хочешь?

Я замерла. Вот он, мой шанс! Одно мое слово – и не удержит меня Аяз. Одно слово – и не будет больше шатров, глупых собак, косых взглядов. Не будет поцелуев под звездами. Погаснут глаза Аяза. Нахмурит тонкие брови Наймирэ. Оглянулась растерянно на хана.

– Война, – одними губами сказал Таман-дэ.

– По доброй воле остаюсь, – криво улыбнулась я. – Передайте деду, что всё хорошо.

Кнесса поглядела на меня как-то задумчиво, а остальные просто закивали. Моего слова им было достаточно.

Мы снова остались с ханом одни. Сказанные слова легли тяжестью на сердце. Принятое решение далось мне непросто. Я устало уткнулась лбом в колени. Хотелось спрятаться от всего мира и, может быть, даже поплакать.

– Хочешь уйти? – пристально глянул на меня хан. – Вернуть кнесов? Я думал, у вас всё сладилось. Послушай, Виктория… Я желаю тебе только добра. Не будет счастья с нелюбимым – всю жизнь мечтать о несбыточном будешь. Мне жаль Аяза, но лучше ему тебя отпустить сейчас, пока еще не поздно.

– Уже поздно, – глухо ответила я. – Брак… консумирован. Он, правда, меня ни к чему не принуждал.

– Если ты даже теперь хочешь уйти, – погладил меня по спине Таман. – То это конец. Иди. Не будет у вас семьи.

– Я не знаю, – простонала я. – Я ничего не понимаю! Когда он рядом – я хочу остаться. Но я никогда не думала, что моя жизнь сложится вот так!

– Тебе нужно время, – медленно сказал хан. – Я отправлю Аяза с посланием к Велеславу. Мне нужен новый торговый договор на глину и песок. Нужно купить древесины для строительства. Кому, как ни моему сыну, ехать? Тебе хватит двух недель?

– Хватит, – кивнула я. – Вот только… что делать мне?

– Будешь мне помогать, – усмехнулся Таман-дэ. – Для тебя работы много. Пришло время покупать и продавать.

Сказать, что Аязу не понравилось поручение отца – не сказать ничего. Я еще ни разу не видела его в такой ярости. Он не хотел уезжать. Кричал, что Таман мог бы ехать сам, что всё это может подождать, что немало других людей, которые могут заключать сделки от имени степного хана. Таман молча выслушал его дерзкие речи и невозмутимо напомнил, что Аяз не зря учился в университете – кто, как ни он, должен разбираться в строительных материалах? Кто, как ни первый сын, поедет с первым сыном Велеслава, государя славского, выбирать камень? А что до времени… после Хумар-дана появились деньги. Нужно их использовать с умом.

Аяз хмурился, гладил меня по лицу, сжимал в объятьях, обещал вернуться как можно быстрее. Он никак не хотел выпускать меня из своих рук.

– Я люблю тебя, – говорил он. – Голубка моя, прошу – не улетай. Я без тебя жить не смогу. Обещай, что я приеду, и ты будешь здесь.

– Ничего я тебе обещать не буду, – отвечала я. – Мучайся теперь.

– Ты такая жестокая, – простонал степняк, целуя меня. – Ты будешь скучать?

– Разве что самую малость, – притворно надувала я губы. – Уезжай уже. Сколько можно тянуть?

Он пристально вглядывался в мои глаза. Не знаю, что он там разглядел, но – отпустил и уехал.

Скучать я стала почти сразу же, как вернулась в шатер. Но тоска моя продлилась совсем недолго. Буквально через час после отъезда Аяза рядом с моим шатром появились два незнакомых мужчины и стали устанавливать еще один. Я, признаться, испугалась – что это получается? Неужели охранять меня вздумали? И только когда увидела знакомую фигуру, выдохнула. Герхард! Выходит, он не вернулся домой, а остался здесь? Вот же медведь упрямый!