Текст книги ""Фантастика 2026-82. Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Сергей Звонарев

Соавторы: Александр Нетылев,Марианна Красовская,Ирина Солак,Вячеслав Ипатов,Янина Наперсток,Нани Кроноцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 339 страниц)

Как бы он любил меня? Жадно или терпеливо, нежно? Я потрясла головой, скидывая наваждение – придумается же такое! – и засунула очередную ложку ему в рот.

Не будет никакой любви. Как-нибудь удержусь, хоть бы и из гордости.

Со вздохом отставила котелок, потянулась.

– Устала? – мягко спросил Аяз, подбираясь со спины и опуская руки мне на плечи. – Позволишь?

– Мне кажется, ты злоупотребляешь моим разрешением, – пробормотала я, наклоняя голову вперед. – На самом деле тебе не нужно столько тренироваться.

– Ты меня раскусила, – мурлыкнул мне на ухо степняк, разминая плечи. – Я просто люблю тебя трогать. Ты такая нежная, такая покорная… Возможно, мне удастся тебя приручить. Я совершенно тебя не понимаю… то ты рычишь, как волк, то смеешься, то бьешь меня по лицу, то кормишь с ложки…

– А ты предпочел бы, чтобы я целовала тебе ноги? – насмешливо спросила я. – Не выйдет! Я тебе не степнячка! Не сдамся!

– О, я бы предпочел, чтобы ты целовала что-то другое.

– Правда? – оживилась я. – А что?

Он рассмеялся беспомощно.

– Ты такая… чистая, – выдохнул он. – О, звездная кобылица, за что мне такое счастье?

– Чистая? – усомнилась я. – А мне кажется, я уже во… плохо пахну. Эх, будь я как мама водником, сейчас бы так не страдала!

– Хочешь купаться? – улыбнулся Аяз. – Поехали на речку?

– А можно?

– Для тебя – всё что хочешь. Кроме свободы.

– Обманщик, – вздохнула я. – Поехали!

Он пронзительно свистнул, кажется, перебудив всех в округе. Вскоре раздался топот копыт, и появился конь – тот самый, со звездочкой.

– Это твой? – завороженно спросила я, любуясь прекрасным животным.

– Это девочка, – нежно сказал Аяз, похлопывая лошадь по шее. – Видишь ли, кобылу от коня отличить очень просто. У коня…

– Не надо, – быстро сказала я. – Я поняла.

– Ее зовут Ведьма.

– Дурацкое имя.

– Она внучка Колдуна.

– У вас отличная фантазия.

Аяз засмеялся, сажая меня на лошадь перед собой.

– О, это целая история…

Рассказчик из степняка отменный. Я совершенно забыла, что нахожусь рядом со своим пленителем, который, собственно говоря, уже сгубил мне репутацию и покушался на лучшие годы жизни. Пожалуй, я бы даже была не против некоторых вольностей с его стороны, но увы – история увлекла его настолько, что даже добравшись до реки, он не остановился.

– Конечно, отец его обманул. Первый приплод – белую девочку – он подарил Милославе. Государеву сыну достался второй жеребенок.

– Да, мама назвала ее Снежкой и очень любила, – откликнулась я. – Она рассказывала.

Аяз спешился и стянул меня с лошади.

– Иди купайся, – сказал он. – Я отвернусь. Только недолго, а то замерзнешь.

Я помедлила немного, но, убедившись, что он уселся на берегу спиной к реке, сбросила бабуши и шальвары и осторожно пошла по колючей траве в воду. Разумеется, я не настолько дурная, чтобы купаться голой. Он ведь мужчина. Хотя… неужели это остановит его? Да и ехать домой в мокрой одежде мне совершенно не хотелось. Немного подумав, сбросила и елек, оставшись в одной сорочке, едва прикрывавшей бедра. Ну и пусть она ничего не скрывает – я так чувствую себя увереннее.

Плавать я научилась еще в детстве, когда впервые (фактически конечно во второй раз) гостила в Славии. Первый раз мне не было и трех лет. Вода была теплой, как парное молоко и нежной, словно мамины руки. Вдоволь накупавшись (краем глаза я поглядывала на степняка: сидел как истукан, ни разу не шевельнувшись) вышла на берег, скинула сорочку, натянула на мокрое тело шальвары и елек. В темноте мой наряд казался почти пристойным.

– Готова? – спокойно спросил Аяз, когда я подкралась к нему со спины, думая его напугать. – Можно смотреть?

Я только досадливо вздохнула. Вода разморила меня, в теле чувствовалась приятная тяжесть. Запрокинув голову и опершись затылком на мужское плечо, я смотрела на бесконечно глубокое небо до тех пор, пока звезды не закружились в хороводе. Наотрез отказалась просыпаться, когда он снимал меня с лошади, даже слыша где-то далеко чужие голоса.

– Ты ее убил?

– Она спит.

– Предупреждать надо, когда уезжаешь. Давай помогу, уронишь.

– Не трогай мою женщину.

– Думай, о чем говоришь, она мне как дочь.

– Хотя бы не смотри.

– Закрыл глаза… У нее на ладонях всё ещё нет брачных меток. Ты понимаешь, что любой сможет потребовать ее на Хумар-дане?

– Молчи. Я дал слово.

– Значит, сделай так, чтобы она сама к тебе пришла. Хватит церемоний.

– Мне твои советы без надобности. Ты свою шабаки потерял.

– Потому что был слишком мягким. Не повторяй моих ошибок.

20

Никогда не думала, что я это скажу, но степные шатры мне по душе. Они теплые ночью и прохладные днём, они уютные. В них можно предаваться безделью с особым наслаждением. Они достаточно большие, чтобы не чувствовать тесноты, и в то же время совсем маленькие – не разбежишься по разным комнатам, даже во сне невольно прижимаешься друг к другу. Одно плохо: проклятый войлок почти не пропускает звуков. Мне так и не удалось до конца подслушать разговор Аяза с отцом. Но и того, что я узнала, довольно: всё упирается в проклятые брачные метки. Я, разумеется, была уверена в своем… хм… мужчине. Он меня никому не отдаст. Но и быть предметом раздора мне не хочется.

Степняк упал на покрывала рядом со мной, привычно уже подмяв меня рукой себе под бок. Я так же привычно выбралась из-под его тяжести и положила голову на плечо. Он уснул сразу, а мне было тревожно. Ой, мамочки, что же делать?

Нет, мама тут не помощник. При всех своих прекрасных качествах есть у нее дурная привычка полагаться на течение, сомневаться, чего-то ждать. Папа называет это женской мудростью, дядя Кирьян – страхом кому-то не угодить. А вот бабушка Линда – она бы нашла выход. Да она и нашла – мама рассказывала, что Линда всегда советовалась со свекровью. Вот и я, пожалуй, с Наймирэ завтра поговорю. Аяз-то упрется рогом, что он мужчина, он всё решит. Ага, решит он. С половиной племени перессорится. Нет, я не считала себя завидной добычей, но, выросши в мужском обществе, немного понимала мужской характер. Насолить приятелю – первое дело; болезненно поддеть – хороший тон. А я разменной монетой быть не нанималась, мне и одного претендента на руку, сердце и невинность достаточно.

И вот тут-то у меня в голове и щелкнуло. Будь я искушена в постельных делах, будь я хоть чуть-чуть опытна, стала бы я противиться? Или давно бы уже отдалась в его чуткие руки? Увы, ответить на этот вопрос мне не дано.

Ханский шатер большой, даже огромный. В нем легко выпрямиться в полный рост. На полу там лежат узорчатые ковры, а место для сна отделено перегородкой. Внутри приземистый длинный столик с выкупной резьбой и подушки рядом с ним; у стены низкий шкаф из полированного дерева с посудой. Надо же, а я думала, здесь вообще не бывает приличной мебели. В шатре хозяйничает девочка лет одиннадцати на вид. У ног ее ползают два малыша.

По Наймирэ нельзя сказать, что она мать взрослого сына. Она выглядит живой и молодой. В черных волосах нет седины, лицо гладкое, белозубая улыбка располагает к себе. Талия перетянута алым с золотом поясом. Наймирэ одета более свободно, чем остальные виденные мной женщины. У нее открыты руки и сорочка под елеком почти прозрачна. Понятно, откуда взялись мои вещи. Из "спальни" раздаётся воинственный крик и шум борьбы. Мне это знакомо – братья никогда не сидели спокойно.

– Сколько у вас детей? – невольно вырвалось у меня. – Талия такая тонкая!

– Девять, – еле заметно поджав губы, ответила мать Аяза. – Но выносила я только шестерых.

Я нахмурилась: что-то подобное я слышала в дилижансе. Вот, значит, какие обычаи у степняков? Меня тут же охватило острое желание развернуться и уйти прочь, наплевав на всё.

– Не надо волноваться, Кегершен, Аяз не похож на своего отца. Он не разобьет твоё сердце.

– Но обычаи…

– Время идёт, степь меняется, – задумчиво произнесла Наймирэ. – Таман не привел в шатер ни других жен, ни наложниц. Это неслыханное почтение ко мне. Раньше никто так не делал.

– А трое детей из воздуха появились? – ядовито полюбопытствовала я и тут же захлопнула рот.

Это тебе не Аяз, эта женщина – жена того самого страшного хана, который до сих пор пугает тебя до икоты. Если уж она с ним живет, причем явно не выглядит ни забитой, ни несчастной – значит, она сильная.

– Это жизнь, девочка, – вздохнула степнячка. – Но что же мы стоим? Выпей чаю.

– Если только настоящего чаю, – поспешно сказала я. – Без жира и соли.

Аяз как-то принес мне попробовать местный «чай» – меня от него натурально стошнило, а эту собаку степную едва от смеха не порвало. Ох, как я ему тогда врезала половником! Он, правда, почти увернулся – и шишки не осталось. И даже сумел захватить меня врасплох и облапать, за что получил второй раз.

– А что ты думаешь о каве?

Я наморщила лоб: такого напитка я не пробовала. И, признаться, пробовать не хотела. Наймирэ принесла из шатра полотняный мешочек, от которого остро пахнуло знакомой горечью.

– Кофе! – с восторгом выдохнула я.

Не то, чтобы я любила кофе, но этот запах напомнил мне о доме, когда мама, сидя в гостиной, пила черный напиток из тонкой фарфоровой чашки с золотым ободком. Она в нарушении всех правил разбавляла его молоком.

– Признаться, я не понимаю, как можно это пить… Но Таман любит, – несколько растерянно сказала степнячка, и я едва удержалась, чтобы не выхватить у нее из рук заветный мешочек.

– Можно я сварю? – умоляюще взглянула на Наймирэ я.

Она с облегчением отдала мне принадлежности для кофейной церемонии. У нее были примитивная ручная мельница и подкопченая медная джезва, весь вид которой буквально кричал о том, что ее используют часто.

Я вытащила из очага плоский камень, раскалила его и высыпала на его поверхность горсть зерен. Я не раз делала напиток для мамы: мой острый нюх позволял по запаху определять идеальную прожарку. Потом смолола зерна в каменных жерновах, на глаз засыпала в джезву, налила студеной воды. Наймирэ внимательно наблюдала за мной, покачивая головой.

– Я варю на огне, – не выдержала она.

– Чем медленнее варится кофе, тем он ароматней, – ответила я, осторожно нагревая камень. – Напиток очень крепкий. Дома мы разбавляли его молоком. Только обязательно коровьим! – крикнула я вслед убежавшей Наймирэ.

– Буйволиное, – ответила она, протягивая чашку с чем-то желтоватым и густым.

Я осторожно попробовала и восхищенно прищелкнула языком: сладкое! Разлила кофе в предложенные чашки из глазурированной глины, добавила молока и, видя, что степнячка колеблется, первая сделала глоток.

От знакомого вкуса и аромата на глаза навернулись слёзы, которые я сердито утерла ладонью.

– Такая гадость? – сочувственно спросила Наймирэ.

Но на губах играла усмешка, а глаза искрились смехом. Она попробовала свой напиток и закатила глаза, всем видом выражая восторг.

– Дай мне тоже, – раздался над головой голос хана, и я дернулась от испуга, едва не опрокинув чашку.

Дрожащими руками налила и ему. Он отхлебнул и поморщился: слишком мягко. Только для женщин. Допил глотком, налил в чашку остатки.

– Без молока лучше. Свари мне еще… пожалуйста. Нет-нет, не сейчас. Завтра.

И неслышно отступил в тень шатров.

– Я так его боюсь, – призналась я. – Страшный.

Наймирэ вскинула тонкие, будто нарисованные черные брови и кивнула. Она понимала.

Отставив пустую чашку, я теребила край сорочки, не зная, как начать разговор, ради которого сюда пришла.

Наймирэ помогла мне:

– Тебя тревожит мой сын, Кегершен? На твоих ладонях пусто. У него проблемы?

– Нет, – вспыхнула я. – Да. В общем, его проблема – это я. Госпожа Наймирэ, простите, что я завожу этот разговор… вам должно быть неприятно…

– Просто расскажи, что тебя тревожит. Я не обещаю, что буду на твоей стороне, но если смогу – дам совет.

– Я его не люблю! – выпалила я прямо. – И никогда не полюблю! И спать с ним не буду!

– Этого следовало ожидать, – спокойно кивнула степнячка. – Ты его совсем не знаешь.

– Он очень хороший, правда… Но я хочу домой к маме.

Слёзы полились ручьем. Мамочка, забери меня! Я больше никогда не покину замок Нефф! Я буду слушаться тебя во всём…

Наймирэ терпеливо ждала, пока я выплачусь, а потом одобрительно мне улыбнулась.

– Этот праздник, день урожая…

– Хумар-дан.

– Я слышала, что если у меня не будет брачных меток, любой сможет потребовать меня. Я не хочу!

– Ты сомневаешься в превосходстве Аяза? – голос ее вдруг стал гораздо холоднее, в нем послышался лёд.

– Да нет же! Я знаю, какой он сильный! Я не хочу быть предметом раздора! И я не хочу его опозорить. Он же не виноват, что я такая…

Последние слова я произнесла совсем тихо, старательно пряча глаза.

– И что ты хочешь услышать, доченька? – мягко спросила степнячка.

– Можно их нарисовать? – встрепенулась я. – Ну, брачные метки!

Неожиданно Наймирэ рассмеялась, да так весело, словно молодая девчонка.

– Это было бы забавно, – наконец ответила она. – Но Аяз не согласится. Нет, не согласится.

– Я попробую его уговорить.

– Попробуй.

Взгляд женщины был странный. Она словно хотела мне что-то сказать, но покачав головой, передумала.

– Сами разберетесь. Пойдем, я провожу тебя. Позволишь зайти в твой шатер?

– Конечно, – удивленно ответила я. – Разве это не в вашем праве?

– В твой дом никто не может войти без приглашения…

Мы переглянулись и закончили хором:

– Кроме хана!

Мы прошли сквозь стан. Я с любопытством разглядывала множество шатров. Все они на первый взгляд казались одинаковыми, но если присмотреться, видно было, что форма у них разная. У некоторых даже были деревянные двери вместо полога. Снаружи шатры украшены шелковыми лентами и цветами, на некоторые нашиты полосы из цветной кожи. И все гораздо больше нашего по размеру. Я спросила у Наймирэ, отчего так, а она снова посмеялась.

– Твой шатер для молодоженов. Он оттого и стоит на отшибе. Теперь хорошо, теперь не принято выставлять личную жизнь напоказ. Раньше было по-другому.

Мне очень хотелось узнать, как же было раньше, но спрашивать я постеснялась. Вокруг было слишком много народу. Женщины всех возрастов – от юных девочек до старух – совершенно возмутительно глазели на меня, будто я была призовым жеребцом, а они – конезаводчиками. А вот мальчиков постарше и мужчин здесь не было. Где же они? Пасут стада? А много ли народу нужно для этого? В Степи не пашут и не сеют, здесь нет рудников и шахт. Усиленно я вспоминала сведения, вбитые в голову учителями: что вообще есть в Степи? Соль. Кони. Скотина. Кожи, обувь, дубленые шкуры…

Не выдержав, спросила Наймирэ, вспомнив, наконец, как Аяз учил меня обращаться к жене хана:

– Наймирэ-тан, а где мужчины?

– Работают, – удивленно ответила женщина.

– А где работают?

– Много где. Отроки пасут стада, чинят упряжи, старики шьют обувь и одежду, плетут ковры. Сильные мужчины выращивают хлопок. Недавно стали сеять пшеницу. Не здесь, конечно. На севере. Там маги живут, Таман привёз. В этом году впервые посеяли такие большие желтые цветы… из их семечек, я слышала, делают масло. А в пойме реки мы уже несколько лет выращиваем рис и сладкую свеклу и делаем сахар.

Я пораженно смотрела на нее:

– А нас учат, что в Степи кроме овец и коней ничего нет!

– И не было, – кивнула Наймирэ. – Это всё Таман. Он немного сумасшедший. Ему надо всё и сразу. Он и сам умеет всё: сегодня он собирает хлопок, завтра выделывает шкуры, потом мчится проверять, как растет пшеница… оттого он такой худой. Спит по четыре-пять часов, пытается разорваться на сотню маленьких Таманов.

– А Аяз? Что умеет он?

Это ведь совершенно естественно – делать знать больше о человеке, с которым живешь?

– Аяз учился на архитектора, – ответила женщина. – А еще он лошадник, каких свет не видывал. Он заговаривает их раны, лечит, выкармливает жеребят, чьи матери погибли. А раны и переломы он и у людей уже начал лечить, говорит – разницы почти нет. Оттого Таман запретил ему заниматься тяжелой работой: бережет его руки. Но разве он слушает!

В голосе Наймирэ слышится восхищение сыном, и неудивительно: им можно только гордиться!

Вначале я думала, что он просто дикарь, да еще и лентяй, папин сыночек, который родился с золотой ложкой во рту, или как тут, в Степи, правильнее? В шелковой рубашке? Но теперь вижу, что ошиблась. Мало того, что он отличный воин, так еще и архитектор, и лекарь! И при этом он нисколько не бахвалится своим положением. Да, он гордый, но по праву сильнейшего!

– А что умеешь ты? – спросила меня Наймирэ, вгоняя в краску. – У нас каждая женщина владеет каким-то ремеслом, даже и дочери вождей. В Степи не любят бесполезных людей.

– Я ничего не умею, – со стыдом и горечью ответила я. – Простите. Вот мама – она рукодельница. И шьет, и вяжет, и овощи выращивает, и дождь вызывает, и в финансах разбирается. А еще играет на клавесине и красиво поёт.

Я запнулась, запоздало подумав, что восхвалять при Наймирэ женщину, в которую всё ещё влюблен хан – не самый лучший способ подружиться с ней.

– Ну я готовить умею, – совсем уж робко прошептала я.

– Да, Аяз хвалился, что твоя стряпня – лучшее, что он пробовал в жизни, – ободряюще улыбнулась женщина. – Научишь? У меня бывает и вода подгорает!

Шутит? Смеется надо мной? Я недоверчиво покосилась на степнячку. Нет, она кажется совершенно серьезной.

– А еще я не умею ни читать, ни писать, – тихо сказала мне Наймирэ. – А деньги различаю только по размеру и картинке на монете. Ты умеешь?..

– Разумеется, – кивнула я. – И читать, и писать – на славском, галлийском и франкском. И книги домовые я сама вела лет с двенадцати. Считать я умею. Цены на зерно и овощи знаю, правда, только галлийские.

– Тогда зачем ты себя принижаешь? Скромность, конечно, украшает женщину, но не в обществе других женщин.

Она огляделась, обратив внимание на женщин вокруг, сидевших очень тихо и пытавшихся уловить каждое сказанное нами слово.

– Все слышали? – громко спросила она. – Моя дочь умеет читать и писать, а еще Аяз с радостью ест ее еду!

И вполголоса мне:

– Накормить его в детстве была большая проблема. Когда были споры, кто лучше готовит, победительницей считалась та, у кого Аяз хотя бы согласится попробовать.

Я прыснула. Ни за что бы ни подумала, что мой муж такой неженка! Стоп! Я сейчас что, подумала о нём как о муже?

21

Аяз ждал меня у шатра. На его лице было недовольство.

– Где ты была? – холодно спросил он.

– У меня, – ответила Наймирэ. – Ты уж определись, она жена или пленница.

– Жена, – нехотя сказал он.

– Пленница, конечно, – одновременно с ним ответила я.

Наймирэ усмехнулась и, подойдя к сыну, внимательно поглядела на него. Странно, она такая маленькая по сравнению с ним, а мне показалась такой большой, такой мудрой!

– Ты немного поправился, – с удовольствием сказала она. – Это хорошо. А как же сурим?

– Вики меня кормит. Как жена.

– Вот как? – удивленно вскинула брови она. – Надо же! Это хорошо…

Она крепко обняла его, потом с любопытством заглянула в наш шатер, немного поболтала с сыном и ушла. Я тем временем налила воды в котелок, кинула туда пару кусков вяленого мяса и прикрыла крышкой. Теперь для вкусного бульона нужно варить его не меньше двух часов.

– Ты умеешь считать деньги? – спросил, походя ко мне со спины, Аяз. – Я не знал.

– А тебя вообще что-нибудь интересовало, кроме моих волшебных глаз? – усмехнулась я.

– Конечно, – с готовностью закивал он. – Твои сладкие губы и нежные щечки. И то, что ты оборотень. Но это оказалось не страшно.

Его слова доставили мне истинное удовольствие. Приятно, когда… муж… замечает твою красоту. Муж. Неплохо звучит. Муж-ж-ж-ж.

Кстати о этом.

– Я хочу с тобой поговорить. Серьезно.

– Может не надо? – с несчастным видом спросил он. – Наши разговоры обычно заканчиваются не очень приятно.

Он потирает скулу, а я опускаю глаза, кусая изнутри щеку, чтобы не рассмеяться.

– Надо, Аяз.

Он со вздохом проходит в шатер и усаживается на подушки.

– Я хочу тебя попросить… нарисовать брачные метки.

– Это еще зачем? – возмущенно подскочил он. – Что ты еще придумала?

– Я боюсь Хумар-дана. Не хочу, чтобы кто-то смотрел на меня.

– Так и знал, что ты не спишь, – пробормотал он. – Не бойся, никто тебя не обидит.

– Аяз, – терпеливо, как маленькому ребенку, объясняла я. – Я знаю, что ты меня защитишь. Но я не хочу, чтобы ТЫ кого-то обидел.

– А? – он с видимым трудом оторвал взгляд от моих губ. – Извини. Ты так произносишь моё имя… что ты сказала?

– Будь же серьезен! – вспылила я. – Ты всё прекрасно слышал!

– Зачем?

– Затем, что ты взрослый мужик, а ведешь себя как дитя!

– Нет, зачем я не должен никого обижать? Я, может, только и жду, с кем бы силой померяться.

– Я просто не хочу, чтобы кто-то даже подумал, что ты… ну это…

– Не сплю со своей женой?

– Да.

– А я с ней не сплю. Это чистая правда. Зачем мне кого-то обманывать? Я несостоятелен как мужчина. Я не могу тебя добиться.

– Пожалуйста, Аяз! – взмолилась я. – Я не хочу, чтобы кто-то вообще нас обсуждал! Для меня это всё равно, что кто-то… ну… заглянет ночью в наш шатер. Пожалуйста!

Я смотрела на него жалобным взглядом, зная, что он не сможет мне противиться. Так и произошло.

– А что мне за это будет? – хитро улыбнулся степняк.

– А что ты хочешь? – скрывая торжество под ресницами, спросила я. – Кроме этого самого, разумеется.

Вот бы он попросил поцелуй! Или… что-то еще!

Аяз оглядывает меня с ног до головы, отчего по спине и животу вдруг пробегают сладкие мурашки.

– Нет, – качает головой он. – Не нужно ничего. Ты не согласишься. Давай нарисуем твои знаки, я не против.

– Ты даже не сказал! – обиженно надуваю я губы. – Считаешь меня трусихой?

– Нет, что ты, – смеется он. – Я просто передумал. Не хочу тебя пугать своими желаниями.

– А ты попробуй! Вдруг я соглашусь!

– Нет, нет, ты меня побьешь! – не скрываясь, хохочет он. – Не скажу! Пусть будет по-твоему!

– Ах так! – закипаю я. – Тогда я вовсе на праздник не пойду. Останусь в шатре. И будешь ты там как дурак без меня!

– Так нельзя, – мгновенно грустнеет он. – Меня засмеют.

– А я о чем говорю? Быстро озвучивай свои условия!

– Обещай, что не будешь драться.

– Не буду, – покорно соглашаюсь я.

Мы оба знаем, что я вру, но оттого игра еще интереснее. Аяз зажмурился и быстро выпалил:

– Я хочу твою грудь!

Вот это новость! Зачем ему это? Молока там естественно нет. Или он не разбирается?

Он смотрел на меня с жадным ожиданием, даже склонился вперед нетерпеливо, а я скосила глаза вниз. Ха-ха, наивный! Да какая у меня грудь! Вот у Людмилки да, имеется. А у меня и нет почти. Ерунду какую-то придумал.

– Зачем тебе грудь? – наконец, растерянно выдавливаю я.

– Смотреть. Трогать, – сглотнув, отвечает он. – Руками. Губами. Хочу.

– У меня нет груди, – пожимаю плечами я. – Там и смотреть-то не на что.

– Я найду, – обещает он.

Я не понимаю, что он задумал, но так даже интереснее. Вреда он мне не причинит, это точно. Наверное, это будет такой массаж. Почему бы и нет?

– Ты уверен? Это всё, чего ты хочешь?

– А ты согласна? – хрипло спрашивает он, уже раздевая глазами.

– Я принимаю твои условия.

Его рука тянется к елеку, но я уворачиваюсь.

– У меня мясо на огне, – напоминаю я. – Не сейчас. Вечером.

– Мясо, – бормочет он. – Какое к бесу мясо?

– Нормальное мясо. Ты его сам принес вчера. Говядина. На обед и ужин. Или ты решил держать сурим прям по-серьезному?

– Ладно, – вздохнул Аяз. – Я сильный. Я выдержу. Вики, я тогда поеду по делам. Коней там посмотрю и всё такое. Буду вечером.

Я киваю. Беги-беги. От себя не убежишь.

Чуть позже ко мне пришла Наймирэ с небольшим сундуком в руках.

– Подарок тебе, – сказала она. – Я всё равно не знаю, как этим пользоваться.

От сундучка доносятся умопомрачительные запахи. Дрожащими руками я открываю крышку и взвизгиваю от радости. Специи! И кофейные зерна.

– Наймирэ-тан, – бормочу я в забытье. – Разве можно хранить зерна кофе и палочки корицы в одном коробе с перцем и кардамоном? Нет, это еще ничего… но здесь же зира и кориандр! И имбирь! Кофе впитывает запахи!

Я сунула нос в ящик и, не удержавшись, расчихалась. Словно сумасшедшая, я перебирала свои сокровища.

– О, кофе я положу с корицей. А для трав нужно сшить мешочки. А еще лучше добыть стеклянные банки с деревянными крышками. А то я целыми днями чихать буду. О богиня, здесь красный перец! Но откуда?

Сияющими глазами я взглянула на Наймирэ.

– Спасибо, спасибо, спасибо! Можно я вас обниму?

Степнячка раскидывает руки, принимая меня в свои объятья. Ее волосы почти такие же мягкие, как у мамы, только пахнут по-особенному. Травой какой-то…

– Наймирэ-тан! Вы красите волосы! – восклицаю я, не подумав. – Хной пахнет!

Степнячка отпрянула от меня, не зная, плакать или смеяться.

– Крашу, – нехотя признает она. – Я наполовину седая после того, как Таман уезжал в Галлию. Думала, он не вернется. Или привезёт ее. Не так-то просто оставаться молодой, красивой и желанной. Но нужно. Я хочу, чтобы мой муж не смотрел ни на кого другого.

– Простите, – прошептала я. – Мне очень стыдно.

– За что? Ты-то в чем виновата?

Наймирэ садится рядом со мной и молча смотрит в огонь.

– Никто не виноват. Так сложились звезды. Милослава там, далеко. А я здесь, близко. И буду рядом всегда, когда он протянет руку. Может быть, однажды он поймёт, что я для него важна. Или нет.

Я не знала, что и сказать, как утешить её, поэтому занялась тем, что умею делать лучше всего: готовкой.

Раз у меня есть специи – сегодня на обед будет огненная похлебка, которую мы любили варить зимой в замке Нефф. Аяз – рачительный хозяин. В берестяном коробе его шатра можно найти и сушеные томаты (их еще можно коптить в березовом дыму), и дольки чеснока, и лук, и муку. Быстро замесила тесто, слепила комочки и обжарила их в масле. Закинула в кипящий бульон томаты, лук и травы. Чеснок и специи добавлю в конце, как и хлебные шарики.

Наймирэ внимательно наблюдает за мной:

– К чему такие сложности? Ты три часа колдуешь над похлебкой, которую съедят за пять минут.

– А для чего нужны танцы, музыка, пение? Для чего нужна красивая одежда? Можно ведь завернуться в кусок холстины.

– Красивая одежда радует взгляд, а искусство – душу.

– А вкусная еда радует тело, – улыбаюсь я. – Тем более, если готовить с душой. А вы не держите сурим, Наймирэ-тан? Попробуете?

– Мой сурим окончен, Кегершен. Я уже получила, что просила. С нетерпением попробую.

Я отвела глаза. Тут и спрашивать не о чем. Понятно, чего она просила: добрую жену для сына. И как мне ей доказать, что я просто люблю готовить? Что делаю это для себя, а не для Аяза…

Наймирэ съедает две тарелки. Она признается, что съела бы еще, но больше не влезает. И без того живот надулся. Разумеется, я немедленно приглашаю ее приходить чаще. Мне не сложно сварить чуть больше, тем более, что котелок всегда получается полупустой.

– Коварная, – стонет женщина. – Ты хочешь, чтобы я растолстела? Нет, так нельзя. Я стану огромной, как верблюд! Невозможно удержать свой язык от твоей похлебки!

Я улыбаюсь во весь рот. Как же это приятно слышать!

Достаю муки, козьего сыра и масла: отчего бы не испечь еще и лепешки?

Аяз появляется, когда уже совсем стемнело. Он усталый, потный и пыльный. Длинные волосы слиплись и висят сосульками. Кто же так ходит? Придется его заплетать. Встаю, чтобы зачерпнуть ему воды из бочки. Он с удовольствием подставляет голову и плечи под струю, умывается, фыркая как конь. Рубашку бросает на крышу шатра.

– Оставь, я постираю, – говорю я, сама не веря своим словам.

– Не надо, что ты, – пугается Аяз. – У меня есть руки, я сам. Или матери отнесу.

– У твоей матери кроме тебя девять человек, – напоминаю я.

– Пять, – рассеянно поправляет степняк, кружась рядом с котелком и принюхиваясь. – Рухия уже замужем, а Эмирэ и Сахи достаточно взрослые, чтобы заботится о своей одежде сами.

– И отец, – напоминаю я. – Он тоже сам?

– Нет, ему некогда, – вздыхает Аяз. – Ты меня покормишь, женщина? Пахнет очень вкусно.

После рассказов его матери мне льстит его одобрение, и я с удовольствием кормлю мужа. Он в восторге от "огненной похлебки" и предлагает мне сварить ее на празднике, где женщины будут хвалиться своими умениями. А что, мне тоже нужно что-то подготовить? Петь я не умею, местных танцев не знаю. Вышивка, шитьё – это не ко мне. Но варить похлебку? Нет. Я придумаю что-то более интересное. В конце концов, все захотят есть. Еда – такое же искусство, как танцы.

Но Аяза больше не интересуют мои планы на Хумар-дан. Он настойчиво тянет меня в шатёр. Его глаза влажно блестят в полутьме.

– Ты обещала, – нетерпеливо говорит он, усаживая меня на подушки. – Ты сказала, вечером. Уже вечер.

Я замираю, не зная, что делать дальше. Снять самой одежду? Нерешительно подношу руки к пуговицам, но Аяз останавливает меня.

– Я хочу сам.

Ой, да пожалуйста! Все равно темно и ничего не видно!

Аккуратно расстегивает и снимает елек, гладит ключицы шершавыми пальцами. Внутри меня начинает медленно разгораться огонь. Осторожно он берется за ворот сорочки и вдруг резко, одним рывком разрывает пополам тонкую ткань. Я взвизгиваю от неожиданности и закрываю обнаженную грудь руками.

– Что ты делаешь, дикарь?

– Я так хочу, – медленно и жутко отвечает Аяз. – Убери руки, ты обещала.

Мне становится страшно. Кажется, я ввязалась в игру, правил которой не знаю.

– Может не надо? – жалобно хнычу я.

– Струсила?

Ну уж нет. Заставляю себя отвести руки. Ну же, Виктория! Ничего страшного не произойдет! Он только потрогает – как трогает твою спину иногда. И вообще, представь, что это Эстебан. Стоп? Кто такой Эстебан? Да он же старик! Неужели я могла когда-то думать, что он мне нравится?

Аяз смотрит на меня, не моргая, под его взглядом я покрываюсь мурашками. Соски напряглись и начали ныть. Да что это со мной? Что за магия? Он даже не коснулся меня!

– Ляг, – шепчет он, и я покорно опускаюсь на подушки.

Его губы тянутся к вершинкам груди, и первый стон вырывается из моего рта.

22

Утро я встречаю в одиночестве и выходить из шатра боюсь. Щеки пылают, грудь сладко ноет. Соски болезненно чувствительны. Нет, нет, это было не со мной! Это не я извивалась под его губами, умоляя прекратить меня мучить… не останавливаться… ещё! Это не я зарывалась пальцами в черные гладкие волосы, притягивая его рот к себе и жадно целуя. Это не я искусала губы в кровь, едва удерживаясь, чтобы не попросить его пойти до конца. Впрочем, он тоже хорош. Его горячие руки трогали не только грудь, но и живот, и… ниже. И я кричала, а он ловил мои крики губами.

До полнолуния оставалось четыре дня.

В полутьме всматривалась в свои ладони: после того, что он делал, на них просто обязаны появится метки! Такое может быть только между супругами, правда? Но их не было.

Я не осмеливалась даже пошевелиться. Буду сидеть здесь, пока он не уедет. Но не вышло: снаружи раздался голос хана, возвестивший: