Текст книги ""Фантастика 2026-82. Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Сергей Звонарев

Соавторы: Александр Нетылев,Марианна Красовская,Ирина Солак,Вячеслав Ипатов,Янина Наперсток,Нани Кроноцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 339 страниц)

Убираю тетрадь и выхожу…

Да простит меня богиня за всё и сбережет жену и ребенка…»

Оберлинг и Браенг сидели голова к голове – брюнет и песочный блондин, огонь и ветер – и, толкаясь локтями, читали дневник. Я с умилением наблюдала за ними.

– Твою мать! Беременна! – шипел Кирьян.

– Ход, ход! – рычал Макс. – Да где он есть, этот ход?

Наконец, они перелистнули последний лист, в унисон вздохнули и уставились на меня.

– На самом деле, это ничего не значит, – сказал Кир. – Подумаешь, ребенок! Бастард! Неприятно для правящей династии, но не более. Да и давно это было… сколько лет сейчас этому младенцу?

– Сейчас 845-й, – начал считать Оберлинг. – Выходит… Шестьдесят четыре года.

– Сколько жителей в Медянке? – полюбопытствовала я. – Кто из них потомок Галлингов?

– И Браенгов, – напомнил Кирьян, усмехнувшись. – И Браенгов тоже.

– Сколько я себя помню, детей у Шарлотты не было, – напомнил нам Оберлинг.

– К моменту твоего рождения у нее уже внуки могли быть, не только дети, – буркнула я. – Почему не спросить о ребенке ее саму?

– Так она и сказала! – кивнул Кирьян. – А никаких зелий я с собой не захватил, уж извини.

– Не думаю, чтобы этот шестидесятичетырёхлетний младенец представлял какую-то проблему, – заметила я. – Он, вероятно, и не знает, чей сын. Или дочь. На престол явно не претендует, на замок Нефф тем более…

– Тем не менее, три твои предшественницы безвременно почили, – вздохнул Кирьян. – Кто-то этому поспособствовал. Мог ли это быть наш младенец?

– Для чего ему это?

– Ненависть к Оберлингам? Так проще было убрать Макса.

– Не три, а две, – поправил Максимилиан. – Первая супруга сама умерла.

– Ага, примерно так же, как Милослава, – кивнул Кирьян. – Споткнувшись о паутину.

– Какую паутину? – с недоумением спросил Оберлинг.

Мы тут же ему всё рассказали – и моем падении, и об остатках серебряной сетки на лестнице.

– Подобную вещь можно купить в Белой Чаше, – сообразил Макс. – Хозяин магической лавки там работает на ловчую службу. Надо узнать, кто покупал «паутину» и дело с концом!

– А если не в Белой Чаше?

– В любом случае это не Шарлотта. Она из замка так надолго не отлучалась. А у любых магических предметов, тем более таких тонких, срок службы невысокий – так, пару лет. Максимум – пять.

Мы вяло препирались еще полчаса, но так и не смогли понять, кому выгодны эти смерти. В самом деле – не случайны ли они?

Оберлинг горел желанием отправиться в Медянку, но я его удержала. К чему нам туда ехать, если вот она, деревня – в комнатах прислуги возле кухни? Из временно переехавших в замок людей самой старшей была Айша. С нее я и начала. Несмотря на то, что степнячка родилась далеко отсюда, она была наблюдательна и обладала даром оракула. Без сомнения она указала на людей, обладающих магическим даром: их было всего четверо подходящего возраста, включая ее саму. Кроме нее в деревне были небольшая водница и два огневика. Любой из них мог быть искомым младенцем. И это если считать ныне живущим. И у всех этих людей были дети и внуки.

Шарлотту Айша в деревне не встречала ни разу.

Самым старым жителем деревни был старик Бернард, которому было за сотню. Он был почти слеп и глуховат, но в разуме. Однако сомнительно, чтобы мужчина обратил внимание на новорожденного.

На месте Шарлотты я бы отдала ребенка в какую-нибудь семью. В замке все знали о ее связи с принцем: такое не скроешь. Вернись она с ребенком – кто-нибудь обязательно донес бы ловчим. В самом деле, какой у нее еще был выход? Выйти замуж она, вероятно, не захотела, считая Доминиона своим супругом. Да и кто сравнится с принцем? Прожить одной с ребенком, не имея ни жилья, ни ремесла невозможно. А в замке она была своя, знала весь быт, заправляла почти как хозяйка. По сути, это был ее замок по праву крови. Каково ей было смириться с захватчиками, жить из их милости?

– Шарлотту я знал лучше, чем мать, – вздохнул Оберлинг. – Мать тяжело перенесла роды, постоянно болела. Были у меня и няньки, но с Шарлоттой мы, пожалуй, дружили. Возможно, именно поэтому она не пыталась причинить мне зла. Трудно убить того, кто рос у тебя на глазах. А может, и ни при чём она. А вся эта история – лишь выдумки.

Выдумки, конечно! Я даже обиделась на него за такие слова. Я вообще стала какой-то чувствительной в последнее время – и неудивительно, близилось очередное полнолуние. Только настроение у меня было какое-то странное, вероятно, от трав, отвар которых я принимала каждый вечер. Иногда мне хотелось смеяться без причины, иногда тоска накатывала, хоть вой. Да еще Кирьян домой засобирался – его ждали на службе. Я попыталась с ним разругаться, но не вышло. Не хотел Кирьян ссориться, разговаривая со мной как с капризным ребенком. Он-то мне моё состояние и объяснил.

– Тебе, Мила, ребенка пора рожать. У оборотней бывает такая пора два раза в год: на исходе зимы и на исходе лета. Сама посчитай: я родился в конце осени, а ты, кажется, весной? Если посчитать, то у большинства оборотней так. Макс тоже в конце ноября родился.

– Ничего подобного! – вспылила я. – Я и не оборотень вовсе, так, четвертинка! Нет во мне ничего этого вашего… животного! И не было никогда, уж я-то знаю!

– А на ладошки свои погляди, – насмешливо порекомендовал мне Браенг. – Кто за оборотнем, да еще таким сильным, замужем? У кого брачные метки? Вот и проснулась природа твоя, как ты сказала, звериная!

Зря он мне рассказал. Вот еще не дело – постыдным животным инстинктам следовать! Я не оборотень, а кнесса. Сумею желания свои удержать. Назло своей природе, от объятий супруга я уклонялась, разговаривала холодно, более с ним не шутила и его шутки резко обрывала.

В один вечер, когда Кирьян уже собирал свои пожитки, готовясь наутро отбыть в столицу, Оберлинг в очередной раз поймал меня и, прижав к стене, принялся целовать шею. От его поцелуев я всегда млела, но сейчас снова оттолкнула его со злостью, скорее на себя, чем на него.

– Ты вновь отказываешь мне, Милослава? – сверкнул он глазами. – Не люб?

– Не хочу я, понимаешь? – вскинула я голову. – Утомилась, да и голова болит. Не желаю я сейчас никаких нежностей! Хочу просто упасть в кровать и уснуть!

Это была чистая правда – всё утро я бранила Анну, которая вначале прожгла утюгом мое платье, а ведь платьев у меня совсем мало, а потом едва не ошпарила меня и себя, опрокинув котел, когда я приблизилась к кухонной плите. Хорошо, что я водница – смогла удержать выплеснувшийся кипяток. Не пострадала ни я, на Анна, ни толкнувший ее под локоть мальчишка, который крутился в кухне. Конечно, это событие вывело меня из себя: детей в замке стало как-то уж слишком много, и родители никак не хотели за ними присматривать. То и дело я ловила прыгающего на диване в библиотеке ребенка или выгоняла малышню из своей спальни. Пришлось собрать деревенских и пояснить им, что подобное поведение их отпрысков недопустимо. Здесь не деревня, а замок их лорда, пусть изволят вести себя прилично. Кончилось тем, что я запретила детям заходить в библиотеку, кабинет и господские спальни. Я не изверг, но прислуга и гости, а тем более, их дети, должны знать правила приличия. Ни один ребенок знати не посмел бы войти в комнаты хозяев дома без разрешения. «Воспитывать надо своих детей!» – заявила я.

После этого обнаружилось, что в погребе в моркови и луке завелась мошка, и пришлось просить тех же деревенских помочь кухаркам перебрать овощи. Словом, день у меня выдался сложным, и я действительно утомилась, и голова разболелась. Поползновения супруга вызывали лишь раздражение. Наверное, да что там – совершенно точно – супругу такое нельзя говорить ни при каких обстоятельствах. Ведь не зря меня перед свадьбой учила Линд: старайся не отдаляться от мужа, спи с ним в одной постели, не отказывай ему в супружеском долге. Мужчина долго терпеть не будет, к чему ему бегать за супругой, коли всегда найдется желающая потеснить ее под одеялом?

Оберлинг был зол: я сразу же почувствовала, что неправа. Но гордость не позволила повиниться, да и не знала я, что в таких случаях говорят.

– Я понял, – процедил Максимилиан сквозь зубы. – Больше не побеспокою своей навязчивостью.

Весь вечер я проворочалась в своей кровати, было стыдно перед мужем. Даже заглянула к нему в спальню, намереваясь всё ж поговорить, но его там не было. Решив завтра непременно исправиться, я выпила привычный уже отвар, стоящий на столике возле кровати, и мгновенно уснула.

Вот только завтра для меня наступило куда раньше, чем мне бы этого хотелось.

Я проснулась, будто от толчка – за окном еще чернота. Комната была в дыму, огонь, причавкивая, жевал покрывало на моей кровати. Голова тяжелая, в глаза будто песка насыпали. Кашляя и задыхаясь, я добрела до двери, которую открыть не смогла. Она была заперта. Я стучала, кричала, хрипела, но меня не слышали. Не поддавалась и вторая дверь, ведущая в мыльню. Между тем уже начало тлеть одеяло, огонь вовсю танцевал на деревянном столбике. Я подползла к окну, которое распахнулось, едва я дотронулась до

него. Потянулась силой к снегу во дворе – у меня должно получиться потушить пожар: и не такое тушили! Однако сила слушаться меня не желала. Опоили?

От свежего воздуха в голове немного прояснилось, но и огонь вспыхнул с новой силой, загудев у меня за спиной. Высота была приличная – выпрыгнув, можно запросто сломать шею. Остаться в комнате – верная смерть.

– Помоги, родненький! – прошептала я, прикоснувшись ладонями к каменным стенам. – Помоги мне, и я обещаю тебе детей, которые оживят твои коридоры!

Задрав подол ночного платья едва ли не до бедер, я залезла на окно босыми ногами и совсем уж было приготовилась вылезти наружу, туда, где под окном проходил узкий каменный карниз, как вспомнила про дневник принца и мой обруч: эти вещи не должны погибнуть в огне! Пришлось вернуться, забрать. Понимала, что рискую жизнью – уже и по полу бежали огненные полоски, но паника, захлестнувшая меня, уверяла: без обруча погибнешь вернее.

Прижимаясь спиной к обледенелой каменной стене, шагала по портику вправо крошечными шагами, от страха и напряжения не замечая бьющего меня холодного ветра. Соседнее окно внезапно оказалось совсем близко, в двух шагах. Я очень боялась, что оно окажется заперто, но нет – открылось легко, будто и ждало меня. Я ввалилась в гостевую спальню, где разместили Кирьяна, – о, я всё правильно рассчитала – трясясь от холода и стуча зубами.

– Кир, – прохрипела я. – Пожар!

Однако дядюшка продолжал спокойно почивать, даже не думая просыпаться. Да живой ли он? Я принялась его тормошить, удивляясь крепкому духу спиртного, исходящему от него. Чтобы Кирьян, да напился до такой степени? С чего бы это? Возле кровати валялась пустая бутылка из-под какого-то пойла. Большая бутылка. Если он выпил ее в одиночку, неудивительно, что разбудить его не удается.

Стянула с его постели покрывало, я закуталась и побежала в комнату Оберлинга: босиком, с дневником и обручем. Спальня пуста, постель несмята. Не поняла? Где мой супруг? Спрятала свои сокровища под груду рубашек.

Двери в мыльню здесь по-прежнему не было: надо бы найти плотника. Безобразие какое! На двери в мою спальню красовалась уже знакомая мне паутинка, густо залепившая косяки – неудивительно, что дверь заклинило. Паутина еле видно мерцала: она растворится при прикосновении.

Я вернулась в комнату, накинула рубашку мужа поверх сорочки и побежала вниз. Голос меня слушаться не хотел.

Первый, кого я увидела, был разжигавший огонь в очаге Якоб.

– Пожар, – прохрипела я. – В моей спальне огонь!

Якоб встрепенулся, заорал на всю залу:

– Пожа-а-а-ар! – и бросился в кухню, видимо, за водой.

Я, наконец, позволила себе согнуться и зареветь. Тут же меня одолел удушающий кашель. В слезах, задыхаясь, я дошла до библиотеки, где, возможно, ночевал муж – он был мне сейчас так нужен! Распахнула дверь и обомлела: полуголый супруг мирно почивал на диване. В его объятьях лежала простоволосая обнаженная девушка, прикрытая лишь покрывалом. Посередине ковра небрежно валялись аккуратные войлочные полусапожки на кожаной подошве, расшитые цветными узорами. Наверное, удобные и теплые: у меня-то таких не было. Я носила обувь второй жены – потертую, стоптанную. Рядом кучкой лежало шерстяное коричневое платье, которое венчали чулки. Тоже красивые, дорогие, из тонкой шерсти. Нижняя сорочка и панталоны покоились на подлокотнике дивана.

У девушки была красивая белая спина, тонкие руки и округлые плечи. Гладкие светлые волосы спадали до самого пола.

Всё это было так нелепо, что у меня разом иссякли слёзы. Я вцепилась в косяк, в глазах потемнело, и впервые в жизни я лишилась чувств.

Пришла в себя оттого, что тело сотрясала сильная дрожь. Вокруг было темно. Я никак не могла согреться, стучала зубами. Хотела что-то сказать, но в горло будто натолкали колючек, которые росли в степи и то и дело цеплялись к хвостам лошадей. Получился только жалобный стон.

– Тише, тише, – раздался рядом из полутьмы, окружавшей меня, знакомый голос. – Я здесь.

– Таман, – просипела я. – Таман! Холодно!

Рядом скрипнула кровать, меня обняли горячие мужские руки. Таман попытался усадить меня на подушки, поднес к губам чашку с теплым горьким отваром. Я попыталась проглотить: понимала – нужно, но горло болело так сильно, что это было невозможно. Я только забрызгала одеяло. Мужчина попытался укутать меня, но я вцепилась в его руки, потянула на себя:

– Согрей меня, Таман, – прошептала я. – Ты горячий!

Мужчина покорно забрался ко мне в постель, прижал к себе. Я быстро согрелась и, уткнувшись носом в волосатую грудь, провалилось в сон.

Потом я несколько раз просыпалась от того, что меня подымали с кровати и несли в уборную, а затем укладывали в пахнущую свежестью постель. Не открывая глаз, глотала горький отвар и жидкую сладкую кашу.

В один день, открыв глаза, я, зажмурившись от чистых солнечных лучей, почувствовала себя совершенно здоровой. Горло не болело вовсе, кости не ломило, голова была легкой и пустой. В теле ощущалась странная слабость, но кроме этого – всё было отлично. Приподнявшись на подушках и вспотев от усилия, я повернулась набок и уткнулась взглядом в Оберлинга. Выглядел он неважно: небритый, помятый, в несвежей рубашке. Неужели это он со мной возился все эти дни? А Таман? Я ведь помню, что он был рядом. Да какой к бесу Таман здесь, в горах, зимой?

В животе громко заурчало: я бы не отказалась сейчас от хорошего, большого куска мяса. Поднявшись с кровати, на подгибающихся ногах дошла до мыльни и поглядела на себя в зеркало: хороша! Под глазами синие круги, щеки снова ввалились, волосы сосульками. Принюхалась: от меня хотя бы не слишком воняло. И то радость. Хотелось искупаться, но понимала, что из ванны самостоятельно не выберусь. Надо кликнуть Анну.

Нет, только не Анну! Память услужливо напомнила про светлые волосы, разметавшиеся на груди Оберлинга. Была ли она его любовницей в самом деле? Не думаю. То есть, скорее всего была – вряд ли он здесь монахом жил. Но не в этот раз. Уж слишком много совпадений: и пожар, и крепкий сон Кирьяна, и это вот. Хотя… я же сама ему отказывала. Ох, и зачем я только упрямилась! Сама во всем и виновата!

– Мила! – раздался встревоженный возглас Оберлинга.

Я поспешила обратно, путаясь в подоле ночной рубашки, которая была мне явно велика. У самого проема в мыльню я всё же наступила на край сорочки и полетела вперед… прямо в объятья супруга. Крепкие руки сжали мои плечи, притиснули к груди.

– Ты здесь, – выдохнул он мне в волосы, и я мгновенно дернулась, вспомнив, в каком ужасном они виде.

– Макс, – прошептала я, отстраняясь и заглядывая ему в лицо. – Ты когда ел последний раз? Ты что, сидел всё время рядом с моей кроватью?

– И сидел, и лежал, – не стал отрицать он. – Я думал, ты умрешь.

Он снова попытался прижать меня к себе, но я увернулась, не желая, чтобы он ощутил запах моего пота.

– Как видишь, я жива и вполне сносно себя чувствую, – с натужной веселостью сказала я. – И очень голодна. А еще мне нужна ванна и чистая одежда. Надо позвать горничную, но только не Анну, другую.

Оберлинг напрягся, явно собираясь оправдываться. Мне этого совершенно не хотелось: слишком многое в этой ситуации причиняло боль. Поэтому я не придумала ничего лучше, как притвориться ослабленной, пошатнувшись и схватившись за изголовье кровати. Хитрость сработала: муж мгновенно подхватил меня под локти, помог лечь в постель и отправился на поиски слуг.

Кажется, в бреду я звала совсем не того мужчину, который был моим супругом? Стыд-то какой! С чего я вообще решила, что Таман рядом? Ах да, мне пригрезилось, что я в Степи – холодной ночью и на колючей траве.

Изменница!

Какое право я имею злиться на супруга за его связи? Он же оборотень, попробуй-ка в полнолуние удержи свои страсти! Да и потом, Анна красивая. Не как я, а по-настоящему. И глаза, и волосы, и плечи. А что я – костлявая, коротко стриженная, с длинным носом и тонкими губами. Да и сама не без греха: до сих пор степняка отпустить не могу. И ведь не нужен он мне и, в самом деле, никогда не был нужен – и замуж-то я за него хотела только потому, что отчаянно нуждалась в любви. Если бы только отец любил меня, как Славку – наверное, не было бы во мне столько неуверенности и страхов! Таман любил меня, как богиню. Оберлинг видел во мне обычную женщину со своими страхами и сомнениями. Он не пытался возвести меня на пьедестал, и я была этому рада. И помыслить нельзя, чтобы я показалась Таману в таком ужасном виде – да я лучше умру! А с Оберлингом ничего, не страшно. Он меня уже какой только не видел!

Прислушалась к себе – откуда же взялась эта безосновательная ревность? Неужели он стал для меня чем-то большим, нежели навязанным супругом?

В дверь постучались, и в комнату вплыла Марта с подносом, наполненным всяческой снедью. От запаха куриного бульона рот наполнился слюной. Я внимательно разглядывала экономку: а не может ли она быть дочерью Шарлотты? Нет, не может. Ничего общего с Браенгами: Марта невысока ростом, в теле, курносая и со светлыми бровями. Старшая дочь похожа на нее и совершенно не похожа на Гленна. Вот младшая другая – более высокая и крупная, с темными волосами и широкими бровями. Да и лет экономке значительно меньше, чем предполагаемому отпрыску Доминиана.

– Да не знала я ничего, миледи, – нервно воскликнула Марта, не выдержав моего пристального взгляда.

Она с грохотом опустила поднос на столик возле кровати.

– Верите-нет, я бы ее выпорола, коли узнала бы! – Марта покраснела от гнева. – Бесстыжая девка, вся в отца!

– В отца? – удивилась я. – Разве Гленн такой?

– Ой, матушка, да Гленн ведь мой второй супруг! – всплеснула руками экономка. – Первый-то муж у меня гулящий кобель был! И то сказать, красавец хоть куда – высокий да тонкий, да что с его красоты, коли он ни одной юбки не пропускал. Ох и намучилась я с ним!

– Расскажи мне, Марта, – попросила я, перетягивая себе на колени деревянную миску с бульоном. – А то скучно мне одной. Хоть поговорить с кем!

Марта и рада стараться:

– Ой, да что рассказывать-то, – с готовностью уселась она на стул. – Я дурочка была молоденькая, вот и купилась на сладкие речи да нежные слова. Вы не смотрите, что я сейчас такая круглая, в юности была, аки тростиночка. Не как вы, конечно, но всё же талия тонюсенькая была. Посмотрите на Анну: она очень на меня похожа, только я пониже ее. А волосы такие же были. Виктор сильно старше был, на целых тринадцать лет. Я даже подумать не могла, что он в мою сторону поглядит. Все мы, девки, в него влюбленные были, и понятно: он, хоть и тонкий, но силищи в руках немеряно, да еще маг огненный – редко у нас маги случались.

– Неужто маг? – поразилась я. – Да откуда же? Родители, никак, магами были?

– Куда там, – вздохнула Марта. – Отца я его не видела, он рано умер, а мать простой оборотницей была. Один у нее был сын, свет в окошке. Знать, в роду у него маги были, может дед, а, может, прадед. Вик всем был хорош, за что бы ни взялся – любое дело в руках спорилось. И кузнец он, и плотник, и камень класть умел, и рассказчик чудный. Вот на его сказки я и купилась. Наверное, любил он меня, иначе зачем в жены взял? С ним бы любая в овин пошла и без брака. Да и ходили, ходили. Я еще думала – вот рожу ребеночка, и он угомонится, больше времени дома проводить будет. Не вышло. Да и то – жил как кобель, как кобель и помер. Застали его с чужой женой. Помню, крику было… Подрались они с Димиром-каменщиком. Димир – мужик здоровый был, один раз ударил, Виктор неудачно упал и голову разбил. Ох и плакала я тогда, убивалась. Хоть и блудник был – любила я его, слов нет, как любила.

Я лихорадочно пыталась понять, сколько же лет было этому Виктору, худому и высокому магу-огневику, но голова соображала туго.

– А сколько лет ему было бы сейчас? – не удержалась, спросила.

– Шестьдесят четыре, – посчитала Марта.

Великолепно!

– А Анна – маг? Воздушник, да?

– Да какой она маг, миледи, – вздохнула экономка. – Едва-едва в ней дару.

– Зато других достоинств – хоть отбавляй, – не утерпела я. – Что ж замуж-то не выдали ее в срок? Милена-то сосватана, а старшая дочь нет.

– Не хотела она замуж, – опустила голову Марта. – Я ей говорила, что одна на старости лет останется, а Анка всё на Шарлотту кивала – дескать, старая, одинокая, и ничего. И без семьи прожить можно ничуть не хуже. А сама, стало быть, с лордом шашни крутила, охальница! Теперь-то сбежала, стыдно, наверное, в глаза вам смотреть!

Глава 5. Наследство Браенгов

Шарлотта из замка тоже пропала. Найти ее не смогли. Куда могла деться старая немощная женщина, которая в последние дни и ходила-то с палкой?

Об этом мне поведал Кирьян, всё порывавшийся накормить меня с ложки, хотя я уже и ванну приняла (с помощью Марты), и в платье оделась. Он же рассказал, что я лежала в горячке всего пять дней – а мне казалось, что не меньше двух седьмиц – и всё это время Максимилиан отлучался от моей постели только в уборную.

Мы сидели с ним в библиотеке, которую я полюбила за уют и покойность.

– Боялся, поди, что четвертая супруга помрет, – проворчала я, пытаясь сдержать радость.

– Дура ты, Милослава, хоть и умная, – покачал головой Кир. – Скажи лучше, отчего в окно полезла? Ладно, в коридор дверь на ключ оказалась заперта, а в мыльню почему не вышла? Разум застило? Хотя по тебе мы поняли, что опоили тебя. Я по зрачкам расширенным и по холодным рукам сразу догадался – настой бездонника тебе подлили. Обычному человеку ничего с него не будет, разве что сон крепкий, а магу разум мутит, и чем сильнее маг, тем тяжелее ему в себя прийти. А ты еще дыму надышалась, в окно голая полезла – простыла. Оттого и заболела. Чудо, что вообще проснуться смогла. Спасибо, что мне да Максу лишь сонного порошка в вино подсыпали.

Я рассказала ему про «паутинку», и Кир решил, что спасло меня, действительно, чудо. А коли я бы не проснулась – что бы люди подумали? Сама ли я угорела, или Оберлинг поджег? Его-то с полюбовницей застукали, и любой маг подтвердил бы, да и Анна бы правдиво свидетельствовала: была меж ними связь. Я более не сомневалась, что Анна – внучка Шарлотты и Доминиана, дочь ее сына, потомок Галлингов и наша с Кирьяном дальняя родственница.

– Ловчие чужого присутствия в твоей спальне не заметили, – мрачно заявил Кир. – Следы Макса были, да он и сам не скрывает, что заходил к тебе ночью – взглянуть, хорошо ли ты спишь.

– Какие еще ловчие?

– Вызвали из столицы, – вздохнул Кирьян. – Оберлинг, дурак, настоял. Говорил я ему, что он крайний окажется – с тремя-то ранее погибшими женами, но он слушать не захотел.

– И где они теперь?

– Ну как где? Здесь. Живут в ваших комнатах, едят вашу еду. Да не бойся, их всего двое, я третий.

– Вот только еще двоих магов мне тут и не хватало, – проворчала я. – Вы, маги, жрете, как десяток взрослых дровосеков. У меня тут и так дюжина лишних ртов зимует, еще и маги. Учти: будем голодать – пришлю жалобу государю.

– Королю, Мила, королю – усмехнулся Кир. – Ты не забывай, что ты не в Славии. Нашему величеству на проблемы лордов плевать с высокой башни. Или ты еще по плачевному состоянию семейства Браенгов не догадалась? Если бы не поддержка Эстебана – я бы и ловчим-то не стал. Благодаря ему мы хоть как-то держимся. Теперь хоть от Оберлингов всесторонняя поддержка. Они желают заручиться нашей дружбой, ведь рудники им возвращать ой как неохота!

– И не вернем, – раздался из дверей голос Максимилиана. – Ишь, чего выдумали – рудники им! Считайте, что мы их вернули, а потом с приданым Милославы обратно получили. По сути, так оно и есть.

Выглядел Максимилиан значительно лучше, чем утром: он побрился, переоделся, привел в порядок буйную шевелюру. Только воспаленные глаза выдавали усталость, да скорбные складки вокруг губ.

– Макс! – обрадовалась я и немедленно вскочила, чтобы усадить его на диван. – Ты обедал? Опять нет? Вот, мне столько всего Марта принесла – впору наших прожорливых ловчих звать. Садись, ешь. Да взвар пей, я налью сейчас.

С каждым часом мне становилось всё лучше, слабость быстро отступала. Уверена, за это стоило поблагодарить того из ловчих, который оказался неплохим целителем и, по словам Кира, несколько раз вливал в меня силы, пока я лежала в горячке.

Супруг смотрел на меня недоверчиво, явно не понимая, с чего я так любезна. Мне же хотелось ему угодить, загладить вину и как-то отблагодарить за те дни, что он провел у моей кровати. Глядя на его усталый вид, я испытывала странную для меня нежность.

Судя по жадности, с которой Оберлинг вгрызался в холодную куриную ножку, он и в самом деле не обедал, а, возможно, и не завтракал. Я только вздыхала: стоило заболеть, и никто не позаботился о том, чтобы проследить за этим. Вот Кирьян, я уверена, трапез не пропускал. А Максимилиан и в прошлые-то дни забывал поесть. Не удержавшись, я погладила его по руке. Он дернулся от моего прикосновения, взглянул с недоумением.

– Я, пожалуй, схожу, погляжу, как там у ловчих дела, – задумчиво сказал Кир и немедленно осуществил это похвальное намерение, исчезнув из библиотеки.

– Я вижу, нам надо поговорить, – вздохнул муж, пряча глаза. – Я хотел сказать… Не стоит нам ждать год, разведемся по весне. Я дам тебе сопровождение, поезжай в Степь к своему любимому. Пожалуй, я бы даже проводил тебя к нему, чтобы быть уверенным, что ты благополучно доехала.

– А если я не хочу в Степь? – спросила я, опуская ресницы.

– А что ты хочешь? – удивился Макс. – К отцу?

– Тебя хочу, – призналась я, робко положив руку ему на бедро.

Решиться на что-то большее мне не хватило духу. И без того совершила немыслимую вольность, признавшись мужчине в своих чувствах первой. Пусть и мужу.

Оберлинг пристально поглядел на меня, а затем потянул к себе на колени – и я ни капельки не противилась, напротив: обвила его талию руками и прижалась к его плечу.

– Насовсем хочешь? – уточнил он.

Я кивнула, стыдясь поднять глаза.

– Со мной остаешься? Навсегда? – не унимался он. – Женой мне будешь, детей родишь? Старость со мной встретишь и никаких чужих имен в постели не произнесешь?

Я выпрямилась в возмущении, стукнувшись макушкой об его подбородок. Вот что еще нужно человеку? Признаний? Извинений? Поглядела ему в лицо и смело сказала:

– Верной и ласковой женой тебе буду! Ни словом, ни делом не изменю. В богатстве и в бедности, в горе и в радости, в болезни и здравии.

– Это лучшие брачные клятвы, которые я когда-либо слышал, – выдохнул он.

– Это традиционные славские клятвы, – пробормотала я, завороженно глядя на его губы.

Полнолуние, чтоб его!

Супруг оправдал мои надежды, сминая поцелуем мой рот, раздвигая мои губы языком. Я с пылом отвечала ему: целоваться меня Волчек в свое время научил. Я всегда была прилежной ученицей, стремясь овладеть любой наукой в совершенстве. Поэтому, ничуть не устыдясь, я отвечала на поцелуи, покусывала губы Максимилиана, послушно наклоняла голову, подставляя шею и ключицы жаркому мужскому рту. Однако когда его руки принялись задирать подол платья, я взвилась.

– Ты что, – вскрикнула я, отталкивая его ладони. – Неприлично! Мы же не в спальне, и за окном белый день. Ну Макс!

– Что Макс? – хрипло шептал он, щекоча горячим дыханием мою грудь (я бы хотела сказать, ложбинку, но по правде никакой ложбинки там не было – я ж не Славка). – Я сорок лет как Макс! А еще я мужчина, у которого давно не было женщины, а ты – моя желанная супруга.

И когда только он успел спустить платье с моих плеч?

Так, значит, не было женщины?

– Не было? – всхлипнула я, вцепившись в его рубашку. – А Анна?

– Я тебе не изменял! – горячо заявил мой супруг. – С Анной спал, не отрицаю. Но это было в прошлом. А с того дня, как ты появилась здесь, я не прикасался ни к одной женщине, кроме тебя!

– А что было между вами в библиотеке, вот на этом самом диване? – грозно сдвинула я брови, испытывая в душе неимоверное облегчение.

– А мы можем обсудить это после? – поинтересовался Макс, нахально расстегивая пуговички на спине у моего платья.

– После чего? – уточнила я, тем не менее поворачиваясь спиной, чтобы ему было удобнее.

– После всего, – пробормотал Макс, возясь с застежками. – Ой, да куплю я тебе новое платье! Без этих бесовых пуговиц!

С этими словами он рванул мою одежду, которая, конечно же, затрещала по швам.

– Ты с ума сошел! Мне и так совсем нечего надевать! И вообще, белый день, библиотека… Ах! О-о-о…

– Какая ты болтливая, мышь, – вздохнул супруг. – Дурацкая, между прочим, черта всех Браенгов. Придется занять твой очаровательный ротик…

И занял. Да так, что я больше не вспоминала про спальню.

Уже потом, вечером, когда за окном стемнело, библиотеку наполнили сумерки, в дверь робко поскреблась Марта, напоминая, что в столовой накрыт ужин, Макс, наблюдая за тем, как я пытаюсь собрать на себе порванное платье, рассказал обо всём. Что было сонное зелье в том вине, которое они пили с Кирьяном. Что Браенг отправился в спальню, а он прикончил бутылку в одиночестве и печали. Появившуюся Анну он помнил уже смутно, сквозь сон, и уж совершенно точно не мог с ней переспать, потому что и голову-то поднять сил не было, да и не интересовала она его теперь нисколько: она же не коротко стриженная худая брюнетка.

Ловчие за ужином слова его подтвердили, хотя я и так в них не усомнилась. По их словам, с таким количеством сонного зелья, которое оставалось на дне бутылки, можно было вовсе не проснуться. Хотя в мою спальню Оберлинг поднимался еще до того, как начал пить. Словом, в супружеской измене его никто не обвинял, а вот в поджоге – подозревали, и еще как.

Даже мое горячее уверение, что, поскольку Макс уже не маг, он никак не мог наложить на двери мыльни «паутинку», не помогло.