Текст книги ""Фантастика 2026-82. Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Сергей Звонарев

Соавторы: Александр Нетылев,Марианна Красовская,Ирина Солак,Вячеслав Ипатов,Янина Наперсток,Нани Кроноцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 339 страниц)

На Травник все равны. Все одинаковы. В длинных льняных рубахах, в венках из желтых одуванчиков, босые и простоволосые мы вышли на луг возле реки. День этот считался чисто женским, только незамужние девушки могут обращаться сегодня за советом к Берегине – речному духу. Только она подскажет, ждать ли в этом году суженого.

Людмилка идти не хотела:

– Куда мне в женской рубахе позориться? – чуть не со слезами говорила он. – Все девки – как тростинки, а я коровушка. Каждый год надо мной только насмехаются. Да и глупости это – все гадания. Я и так своего суженого знаю.

– Не перестанешь ныть – будешь ревушкой-коровушкой, – строго сказала я. – Меня-то не бросай одну. Не все такие умные как ты. Я бы спросила Берегиню… кое о ком. И потом, пусть попробуют над тобой посмеяться. Я им живо косы подпалю.

– И как ты собираешься это сделать?

– А вот так! – я пристально поглядела в сторону горящей свечи, и она вдруг полыхнула пламенем чуть не до потолка.

Людмилка совершенно по-девичьи взвизгнула. А еще из себя парня строит! Прищурилась хитро:

– А Полинку Соболеву вот так напугать сможешь? И Ульянку Белкину?

– Покажешь, сделаю.

Ночь была так прекрасна, какие в Галлии бывают от силы раза два в году. А в Славии, какой ночью не выйдешь– над головой раскинется небо, богатством с которым не сравнится ни один бархат. Лес чернеет за спиной – нам ли, оборотням, его бояться? Река блестит, будто по ее поверхности разлили масло. Шумит трава, пахнут цветы, которых я и не знаю. Ветер ласково ласкает обнаженные руки и треплет волосы. Богиня, до чего ж хорошо!

Подол рубахи, украшенной обережной вышивкой, касается травы. Рубашку Береника одолжила. Мы втроем, как княжеские дочки, отделяемся от прочих девушек. И костер у нас свой, разумеется, самый высокий. И каравай, часть которого нужно бросить в сторону леса, часть в огонь, а часть в реку, мы ломаем втроем. Я свою, конечно, в огонь бросаю – никто у меня эту честь не заберет. Людмилка – в воду, у нее водный дар от деда. Беренике, как самой младшей, достается лес.

– Берегиня-матушка, прими дар мой, своими руками сделанный, да расскажи судьбу мою! – прошу я, снимая с головы венок и осторожно опуская его в воду.

Если он поплывет, и далеко – ждать мне судьбу свою до следующего года. А если вдруг… бульк… а чего это он камнем ко дну пошел?

– Ого, – с интересом поглядела на меня Людмилка. – Ты ж вроде не просватанная? Сразу потоп! По всему выходит, замуж ты выйдешь очень быстро. Нет, ты видела? Он даже не пытался плыть! Может, ты сплела не правильно?

Венок Береники качался на воде и медленно удалялся вниз по реке, словно торговое судно – впереди вереницы таких же венков. Только парочка девиц могли похвастаться, что их венки потопли.

– Мой, мой тонет! – с азартом завопила Людмилка.

Действительно, ее венок, проплыв совсем немного, начал погружаться.

– Я после тебя замуж выйду, – довольно сказала мне подружка.

– Тогда тебе долго ждать придется, – пожала я плечами. – У меня на сердце и нет никого.

– А о ком ты спрашивать собиралась? – хитро спросила Береника.

– Никого нет на сердце, за кого замуж хочу, – поправилась я.

– Та-а-ак! – прищурилась Людмилка. – И кто тебе такой люб, за кого замуж пойти нельзя? Женатый что ли?

– Государственная тайна.

– Ты что, сестрица, с королем Галлии что ли, роман завела?

Я от такой проницательности только глаза вытаращила и молча хватала воздух ртом.

– Да ладно, не дури, – хлопнула меня по спине сестрица. – Слухами земля полнится. Маманя по секрету сказала, за что тебя сюда сослали.

– Вот спасибо-то… И как она узнала? – кисло спросила я, потирая плечо – рука у Людмилки что у парня тяжелая.

– Ви, ты совсем наивная что ли? У деда везде свои шпионы есть. И в Славии, и в Галлии…

– И в Степи? – не удержалась я.

– Со Степью сложнее, – призналась Людмилка. – Степняки вообще со славцами дел не ведут. Только тамошний хан лично какие-то вопросы решает. Ни одного постороннего туда не пустят, только разве что по большим праздникам.

– Это хорошо, – вспомнив инцидент по дороге и невольно дотрагиваясь до губ, кивнула я. – Степняки – совершенные дикари.

– Ну не знаю, – усомнилась подруга. – Все говорят, что Таман – удивительной силы вождь, из тех, кто творит историю.

– Все говорят, да никто не видит, – фыркнула я. – Да что мы о степняках? Айда купаться!

И скинув рубашки, мы с визгами побежали в воду.

Я вышла на берег первая – мокрые тяжелые волосы тянули ко дну. Ох уж это матушкина прихоть! Я бы с девушками в воде хохотала и резвилась, а вместо этого выжимаю косы и вздыхаю. Ничего! Накупаюсь еще! Лето – оно длинное.

Оделась да с легкой улыбкой присела на бревнышко возле огня и принялась заплетать косу, наблюдая за двоюродными сестрами. Как прекрасна жизнь! Точнее, была прекрасна – пока чужие руки не зажали мне рот и не дернули в темноту.

Чужак тащил меня сквозь лес, ветки хлестали и царапали голые ноги, волосы цеплялись за всё, что можно было цепляться – за кусты, за коряги, за стволы деревьев. Поняв, что далеко он меня не утащит, мужчина зашипел сквозь зубы, и стало еще темнее – мне на голову накинули мешок, обмотали волосы поверх его и закинули на плечо. Я пыталась орать и брыкаться, но мешок и волосы заглушали все звуки. Вдобавок я начала задыхаться и слабеть. Я сейчас сознание потеряю – впервые в жизни! Заставила себя успокоиться хоть немного и принюхалась. Оборотень я или слабая человеческая девица? Соберись, Виктория! Тебе ведь знаком этот запах, правда?

И тут я взвыла от накатившего меня страха: я узнала! Это был тот самый страшный степняк, о котором я и думать забыла. Как же его звали? Кажется, Аяз? А дед говорил, что нет здесь степняков!

А ведь он мелкий – сколько же силы требуется, чтобы тащить меня так долго? Авось далеко не утащит, бросит! Сделает свое дело прямо в лесу? Ой, мамочки, неужели он хочет надругаться надо мной? Или деду за что-то отомстить? А мстить есть за что, я уверена. Сразу же вспомнилось, что маму украли со свадьбы – потому что ее бабку в свое время украли со свадьбы! Да что же это творится на свете – почему нас воруют? За что? Мужчины ссорятся, а разменной монетой становятся их дочери и невесты!

Степняк тащил меня не далеко: вот уже он закинул меня на лошадь вперед себя, и даже попытался устроить поудобней. Я захрипела, всеми силами пытаясь показать, что мне мало воздуха. Сними этот проклятый мешок, и я сожгу всё вокруг к бесовой бабушке! Сейчас я никак не смогу сосредоточится. Некстати вспомнилось, что Аяз там, в дилижансе, и понятия не имел, чья я внучка. Нет. Он навязывал поцелуи не леди Оберлинг, не кнесинке, а женщине, которая имела неосторожность ему понравиться. И до того мне стало себя жалко, что я тихонько заплакала.

Спустя вечность слезы высохли. Еще спустя вечность – пришла злость. А потом я мечтала только о том, чтобы меня не стошнило. Я тогда точно захлебнусь. Кажется, я даже задремала – потому что проснулась от рывка. Меня стянули с лошади и куда-то понесли – недалеко. Положили на мягкое. И всё. Запах моего похитителя пропал. Я попробовала шевелить затекшими руками. Постепенно мне удалось выпутаться и из своих волос, и из мешка. Сдернув с лица ненавистную ткань, огляделась. Никогда вживую не видела степных шатров, только на рисунках в книге, но ни минуты не усомнилась, что это именно шатер. Попыталась расчесать пальцами волосы – куда там! Они спутались в колтуны, в них смола и сухая хвоя. Едва не плача, заплела косы, как сумела. Теперь придется несколько дней всё это вычесывать!

Жадно напилась водой, которую обнаружила в кувшине и, наконец, поняла, что не умерла.

Стены из скрещенных реек завешаны шелковыми полотнами – варварская, дикая роскошь! В крыше круглое окно. Шатер разделен на две части. С одного края на полу безумное количество подушек: будто пол – это постель. У другой стороны грубый деревянный шкаф с посудой и пара сундуков. Ах, какая прелесть! Как это всё будет красиво гореть! Немного поколебалась – всё же годы, когда мне вдалбливали, что ничего жечь нельзя, а намеренная порча чужого имущества – подсудное дело, не прошли зря.

– А девиц похищать – не подсудное дело? – громко спросила я себя, набираясь смелости. – А в мешке пыльном их тащить – не подсудное дело? Да гори оно всё… гори-гори ясно, чтобы не погасло!

И повинуясь мне, вокруг вспыхнуло кольцо огня.

15

С мрачной усмешкой я смотрела, как огонь бежит по разноцветным подушкам, как вспыхивают шелковые завеси, как начинают тлеть жерди. За что я люблю огонь – достаточно зажечь, а дальше он всё сделает сам. Воду или ветер нужно удерживать постоянно. Огонь тоже нужно контролировать… если не хочешь ничего спалить, конечно. А я хочу.

Стенки шатра гореть не желали. Подошла поглядеть, не из кожи ли они – нет, это войлок. Войлок, хм. Летом? Жарко же будет. Добавила огня, наморщила нос. Сразу завоняло паленой шерстью. Разумеется, я прекрасно поняла, где полог, но ярость требовала выхода, и я выжгла в стене огромную дыру и вышла наружу, зажмурившись от яркого солнца.

Сразу же угодила в мужские руки – не те, что раньше, с другим запахом.

– Милослава! – выдохнул кто-то с непередаваемым выражением.

В одном имени я услышала и надежду, и восторг, и боль… Вырвалась, отскочила в сторону, разглядывая – кого? Это явно был не мой похититель.

Невысокий мужчина со страшными узкими глазами, приплюснутым носом и черной короткой бородой разглядывал меня с какой-то странной жадностью, а потом ровно сказал:

– Ты не Милослава.

И, переведя взгляд на шатер, вдруг взревел:

– Пожар!

Он не был оборотнем, но от его тела веяло такой мощной силой и властью, что мне захотелось сжаться в комочек. Ни минутки не сомневалась, кто это – наслышана уже. Вот он какой – легендарный вождь степняков Таман! Кто еще может обладать таким могуществом? Словно это не человек, а воплощение бога на земле. Таман крепко держал меня за локоть, не отпуская, а со всех сторон уже бежали смуглые узкоглазые женщины с ведрами и котелками – заливать огонь. Жаль. Хорошо же горело.

Убедившись, что всё под контролем, мужчина повернулся и заорал вновь:

– Аяз!

Мой похититель появился почти сразу. Он был нисколько не похож на того студента, который ехал со мной в дилижансе: босой, в пестрых широких штанах и широкой рубахе без рукавов из небеленого полотна. Черные волосы, ранее аккуратно убранные, рассыпались по сильным гладким плечам. Он поглядел на шатер и его брови поползли вверх.

– Ты кого притащил, кусок барана? – резко спросил хан. – Немедленно вези обратно!

– А почему кусок? – заинтересовался Аяз, нисколько не убоявшись.

– На целого ты не тянешь. Давай, садись на лошадь и вези Викторию к деду.

О как! Он знает, кто я! Хотя и не удивительно. Учитывая, что он хотел жениться на моей матери.

– Никуда я ее не повезу, – спокойно ответил младший степняк. – Я на ней женюсь.

– Твоя мать родила мне идиота! – зарычал Таман. – Ты хочешь, чтобы кнес Градский сюда пригнал несколько сотен дружинников?

– Я хочу эту женщину. И я ее получу, – вскинул голову юноша. – И ты не посмеешь мне помешать. Она – моя шабаки.

– Не смеши меня, какая шабаки? Шабаки только у вождей бывает, а ты… ты жеребенок!

– Ты не вечный. Придет и моё время быть вождём.

Хан вдруг расхохотался так весело, что сложился пополам. Я смотрела, как решается моя судьба, широко раскрыв глаза и боясь даже моргнуть. Руки, судорожно смявшие ворот рубахи, одеревенели, а разжать пальцы сил у меня не было.

– Смейся-смейся, – скучающим тоном сказал Аяз, смотря куда-то вверх. – Упустил свою шабаки и всю жизнь мучаешься, так хоть надо мной посмейся.

Воцарилось тяжелое молчание. Отец и сын с неприкрытой ненавистью смотрели друг на друга, а я с тоской думала, что совершенно зря не умею падать в обмороки. Самое время.

– Что ты собираешься делать? – наконец, спросил старший степняк, и я поняла, что моя судьба решена.

– Женюсь на ней. Немедленно. Проведи обряд.

Таман вдруг неуловимым движением выхватил большой нож и протянул его сыну рукояткой вперед.

– Режь ей волосы, – со страшным присвистом прошипел он.

– Зачем? – растерянно произнес Аяз.

– В Славии такой обычай – жених срезает невесте волосы. Осмелишься?

– Не вижу ничего сложного, – степняк взял нож у отца. – Но не здесь. Ни при тебе. А то ты какой-то нервный. Хоть бы и в шатре.

Ухватил меня за плечо, потащил за собой, затолкал внутрь. Мда, хорошо здесь всё подкоптилось. Останки подушек противно чавкают под ногами. Обугленные ковры пропитались водой.

– Волосы-волосы, – бормотал он. – Зачем такую красоту резать? И эти люди называют нас дикарями!

Он повертел в руках одну из кос и примерился отрезать ее где-то в районе бедра. Тут я поняла, что это – мой шанс. Избавлюсь от ненавистных волос и свалю всё на степняков!

– Выше, – прошептала я.

Аяз с удивлением заглянул мне в лицо: не ожидал, что я вообще осмелюсь подать голос.

– Так? – ухватился где-то в районе спины.

– Короче, – севшим голосом бормочу я.

– Так?

– Короче.

Наконец холодное лезвие ножа касается моего затылка, и я замираю.

– Короче некуда.

– Режь.

– С ума сошла? Такая красота! Жалко же.

– Мне не жалко, – мой голос даже как-то подозрительно окреп.

– Я режу! – предупредил он меня.

– Режь уже! – не выдержала я, и тут же съежилась.

А ну как ударит меня за то, что голос повысила?

Косы у меня толстые, но нож режет их как масло. Вжих, вжих – и обе падают к моим ногам с каким-то глухим звуком. А голове становится так легко-легко, что того и гляди, она улетит вверх. Я провожу рукой по затылку: мои пальцы ласково и щекотно задевают короткие пряди. Счастье-то какое! И, главное, вычесывать и мыть теперь не нужно! И никто больше не дернет меня за волосы, причиняя боль. Аяз поднял с земли косы, которые показались мне похожими на ржавые металлические канаты, на которых крепится подъемный мост в некоторых горных замках. Взял было меня за руку – я дернулась с ужасом. Тогда мужчина подхватил за локоть и выволок наружу. Не отпуская меня, бросил хану в ноги добытый трофей.

Хан молча смотрел на мои волосы и хмурился.

– Не будь ты моим сыном, я бы сейчас высек тебя за святотатство, – мрачным голосом произнес он. – Что ж, вижу, ты настроен серьезно. Не смею препятствовать твоим жизненным планам. С этого момента Виктория, дочь Оберлингов – твоя жена. Своей властью, как хан и владелец этой земли, я отдаю ее в твоё владение. А как отец предупреждаю: если увижу хоть слезинку на ее лице, я не погляжу, что ты взрослый. Выпорю не задумываясь.

– А что, моё согласие не требуется? – пискнула я.

– Нет, – хором ответили мужчины.

– Я сейчас клянусь, что ни к чему Викторию не стану принуждать, – заявил Аяз. – Всё, что случится между нами – будет по обоюдному согласию.

– До осени, – ответил хан. – Не будет брачных меток до осени – я возвращаю ее деду. Этого срока вполне достаточно, чтобы девушка поняла, хочет она быть твоей женой или нет.

– Я не буду ничьей женой, – выкрикнула я, выплескивая огонь вокруг. – Немедленно отпустите меня, или я всю Степь спалю!

Раз он не будет меня принуждать, то, видимо, я ему нравлюсь. А раз нравлюсь – обязательно этим воспользуюсь! Бить он меня, похоже, не будет – иначе ему влетит от отца. И потому – держитесь! Теперь вы узнаете, какой я могу быть гадкой! Сами деду вернёте и еще в ножки кланяться будете, чтобы забрал!

Выплеснутое на меня ведро воды резко охладило мой пыл. Я стояла насквозь мокрая, моргая и кашляя.

– Будешь огнем плеваться – буду поливать, – буднично сказал Аяз, отбрасывая в сторону ведро. – Здесь колодец есть и река близко. Воды хватит.

Хан закатил глаза.

– А я думал, она кроткая, будто голубка, – усмехнулся он. – Такая нежная, такая красивая, такая юная… Я даю ей имя Кегершен – голубка!

– А надо было назвать скорпионом, – пробормотал юноша. – Или змеёй. Дадэ, нам нужен новый шатёр.

– Зачем тебе шатер?

– А где я теперь буду жить? С тобой и с матерью? – он смотрел на хана, словно пытаясь ему что-то объяснить взглядом.

И хан снова уступил:

– Возьмешь малый. Поставишь на отшибе. Ты же у нас теперь молодой муж. И переодень девочку. Она вся мокрая.

И голодная. Я так хочу есть! Он же не собирается морить меня голодом?

Новый шатер выглядел не слишком нарядно. В стане были гораздо красивее. Но это понятно – дали, что не жалко. Собрал его Аяз самостоятельно – не так это выглядело и сложно. Пол и остов сделан из перекрещенных деревянных реек. На них внахлест накинуты листы войлока. Внутрь степняк притащил гору подушек самых разных цветов и пару больших сундуков. Я молча сидела на деревянном чурбаке и сверлила его ненавидящим взглядом.

– Ну ты и козел, – бормотала я по-галлийски, памятуя, что он не знает этот язык. – Скотина.

Он повернулся в мою сторону, закивал и ответил на славском:

– Скотины здесь много. Есть овцы, буйволы, лошади. Степняки всегда жили скотоводством. Приятно, что ты интересуешься.

Видимо, кое-какие слова он всё же знает. Сладко улыбнувшись, я ответила на галлийском:

– Что б ты сдох, подлая гадина. Чтоб на тебя напал понос и почесун одновременно. Чтоб ты облысел.

– Я не понимаю.

– И хорошо, что не понимаешь.

Он пожал плечами и показал на установленный шатер:

– Теперь это твой дом. Иди отдохни.

– Я отдохну, когда ты сдохнешь, тварь, – ответила по-галлийски, поднимаясь.

Внезапно степняк ухватил меня за плечо:

– К твоему сведению, я учился во Франкии в университете, – рявкнул он. – И ругаться умею на нескольких языках. Уж ругательства-то я понимаю. Поэтому придержи язык, голубка. Я тебе не галлийский рыцарь. Услышу еще одну гадость в мою сторону – поколочу.

– Тебе отец запретил меня обижать, – фыркнула я.

– Ты еще не поняла, что мне плевать на его запреты? – сверкнул глазами степняк. – Ты моя жена и должна относиться ко мнес уважением.

– Кому это я должна? Уж точно не тебе!

Мы поглядели друг на друга с ненавистью, а потом он затолкал меня в шатер и кинул вслед сверток с одеждой.

– Переоденься!

Из любопытства поглядела, что он мне принес: портки наподобие мужских из тонкой очень нежной ткани ярко-голубого цвета, в тон им малюсенький жилет с жемчужными пуговками, полупрозрачная сорочка без рукавов из батиста и смешные кожаные тапки без задника. Наряд очень миленький, похож на одежду циркачей. В другое время я бы с удовольствием это примерила, но сегодня отбросила прочь. Сожгла бы, да побоялась, что потом носить нечего будет.

Очень хотелось в туалет, но, выглянув из шатра, я не обнаружила ни одних кустов. Основной стан был довольно далеко – вряд ли Аяз ходит по важным делам именно туда. Хотя у них-то наверняка обустроен приличный нужник. А что делать мне? Пришлось смиренно окликнуть степняка, сидевшего возле сложенного из камня очага и стругавшего какую-то дощечку.

– Эй ты, как тебя! – позвала я. – Нуриман!

– Меня зовут Аяз.

– Да мне плевать! Я даже запоминать не буду. Мне надо… по естественной надобности, в общем. Где здесь можно?

Юноша гостеприимно обвел вокруг себя рукой:

– Везде можно! Это Степь, а не кнесов дом.

Вздохнула глубоко: я – девушка понятливая.

– Господин Аяз, покажите мне, пожалуйста, отхожее место!

– Ты и так умеешь? – удивился он. – Что ж, тогда пойдем.

Он привел меня к небольшому шалашику, который я не сразу заметила. Внутри была яма, поверх которой лежал деревянный помост с дыркой внутри. Не королевская уборная, конечно, но жить можно. Особенно меня умилил кувшин с водой и сложенные в кучку ветхие тряпочки: ну прямо как в нашей замковой мыльне. Не листья – уже радость.

Повеселев, я вышла наружу и обошла шатер по кругу. Нашла большую деревянную бочку с чистой водой, ведро, несколько котелков разного размера и большой деревянный половник. Ну что ж, значит, они не сырое мясо едят! Если меня покормят, то я даже не буду буянить. Тем более, как сказал Таман, скоро приедет кнес Градский с двумя сотнями дружинников, и всё закончится.

А брак – тоже мне, брак! Кому интересен обряд, проведенный ханом без свидетелей, без поручения богов, без брачных меток? Я этого гада узкоглазого в жизни мужем не назову, пусть хоть треснет!

16

Я с отвращением смотрела в тарелку с чем-то, похожим на жирное мясо, сваренное прямо с костями. Неаппетитное блюдо пахло затхлостью, хотя и было посыпано какой-то зеленью. К мясу прилагалась черствая подгорелая с краю лепешка.

– Что это? – с ужасом спросила я.

– Обед, – сказал Аяз.

– Вы решили меня отравить или рассчитываете, что я умру от голода? Имейте в виду, мои родители брак не признают и приданое не отдадут даже и после моей смерти!

– Это нанэ готовила. Не думаю, что она хочет нас отравить.

– Нанэ – это кто?

– Моя мать. Мы называем мать нанэ, а отца – дадэ. Ты называй Наймирэ-тан и Таман-тан.

Я попробовала пожевать лепешку, но сморщилась: ей можно было выбивать ковры, до того она была жесткая. Мясо пробовать даже не рискнула. Аяз с интересом наблюдал за мной. Самого его эта пища, видимо, устраивала, потому что он съел всё, что было в его тарелке.

– Значит, я умру здесь с голоду, – пробормотала я. – Это всё отвратительно!

– Не нравится – готовь сама, – пожал плечами степняк.

Я огляделась. Приготовить самой? Легко! Было бы из чего!

– Принеси мяса, овощей, муки, круп, – сказала я. – Можно молока, ягод, зелени, сыра. Я сварю еды сама.

– Ты умеешь готовить? – потрясенно спросил он.

– Да уж как-нибудь сумею сварить что-то получше, чем это… Невелика сложность.

Аяз пристально посмотрел на меня, но, кажется, решил поверить. Спустя полчаса он притащил, по-видимому, все продукты, какие только смог найти. Здесь даже кусок пахучей колбасы был.

Я оглядела простейший очаг, сложенный из камня, проверила котелки, понюхала воду в бочке. Неплохо, совсем неплохо. Утварь чистейшая, аж сияет, очаг крепкий, продукты свежие. Мясо варить долго, а вот испечь лепешки – минутное дело. Навела теста, смазала маслом плоский камень, раскалила – и вот уже шипит первая ароматная лепешка. Степняк аж шею вытянул, так ему любопытно, не обманула ли я. На другом камне нарубила колбасу, добавила зелени и сыра. Завернула всё это в лепешку, откусила… о, как же это вкусно!

– Можно попробовать? – довольно робко спросил Аяз.

Желание похвастать своими талантами перевесило ненависть. Ладно, ненавидеть буду позже, а пока – вот я какая умница! Заворачиваю еще одну лепешку, подаю ему – осторожно, чтобы не коснуться его пальцами.

– Неплохо! – заявляет он, мигом проглотив угощение. – Можно еще?

– Готовь себе сам, – буркнула я. – Я тебе не повариха.

– Ладно, – соглашается Аяз. – Добывай себе продукты сама. И мясо, и муку, и вообще. Или ешь то, что сварила нанэ.

– Я передумала, – быстро говорю я. – Сколько тебе лепешек?

После недолгого, но очень горячего спора (я даже пару искр в него запустила, подпалив сорочку) мы приходим к соглашению: готовлю всё же я.

Потом степняк стаскивает через голову рубаху и кидает мне на колени:

– Ты сожгла – ты и зашей. Нитки и иголка в сундуке.

Больше всего меня бесит, что он, оказывается, отменно сложен: и плечи широки, и грудь не впалая, и живот плоский и мускулистый – ни намека на жирок. На мальчика он совсем не похож. Вместо того, чтобы заорать и затопать ногами, я жадно рассматриваю загорелое мужское тело. И пока я хлопаю глазами, он приносит из шатра еще ворох рубашек:

– И эти надо постирать и зашить. Будет тебе, чем заняться до вечера. Я уезжаю по делам.

Со вздохом я собираю его рубашки: сжечь их или изрезать ножом? Я ему служанка, что ли? Я леди Оберлинг. То, что я согласилась готовить – огромная глупость с моей стороны. Он, кажется, всерьез решил, что выиграл. Немного подумав, я скидываю его одежду в отхожую яму, да еще выливаю сверху ведро воды: чтобы они утонули поглубже. Потом ставлю на огонь котелок, в который насыпаю горсть душистых трав, завариваю себе травяного чая и с аппетитом доедаю лепешки.

К вечеру запах от моего тушеного с овощами мяса разлетается далеко вокруг. Я поигрываю большим ножом – им можно легко убить человека. Неосмотрительно было давать мне его в руки. Я всё же переоделась в предложенную одежду, потому что разгуливать в мягкой полотняной рубахе при отсутствии всякого нижнего белья под ней неловко. Да и цепляется она за всё.

Предложенные портки мне коротки, они не скрывают даже щиколоток. Жилетка, напротив, широка. Женщина, одолжившая мне одежду, явно более щедро одарена природой. Нижняя сорочка без рукавов настолько тонка, что сквозь нее легко просматривается контур тела. Маленькая жилетка скрывает только грудь, я постоянно ее одергиваю. Тапки слетают с ног при каждом шаге. Непривычно (и совершенно неприлично) обнаженные руки и голые щиколотки ласкает теплый ветерок. Несмотря на некоторую необычность моего наряда, он очень удобный.

Степная собака (так я решила называть Аяза – о, даже его имя мне противно!) появился, когда совсем стемнело, и сразу протянул руки к котелку с едой. Волосы его были мокрые, да и рубаха (откуда он взял новую?) липла к телу. Знамо, где-то помылся. Я сидела как на иголках: сейчас ведь спросит, где его вещи. Я нисколько не жалела о своем поступке, но реакции мужчины всё же побаивалась. Молча смотрела, как степная собака накладывает себе в деревянную миску немного мяса, пробует – а потом с мычанием тянется за добавкой. Хорошо. Я, конечно, как любой оборотень, безумно люблю мясные блюда. Но и овощи, и выпечку, и, конечно, сладкое ем с удовольствием. Но как испечь пироги или приготовить пудинг на каменном очаге?

А если бы у меня была сковородка… О, если бы у меня была сковородка! Какие блюда я смогла бы приготовить! А впрочем, я здесь не в гостях и не в услужении. Буду готовить лишь для того, чтобы не умереть с голоду.

– Рубашки зашила? – спрашивает степная собака, насытившись и оставив грязные миски возле очага.

– Конечно, – киваю я. – Конечно, нет. Я же не прачка и не белошвейка. Я леди Оберлинг. Я утопила твои рубашки в нужнике.

На выражение лица Аяза стоит поглядеть, жаль, что уже темно. Он мне, кажется, еще не верит, но уже начинает понимать, что я способна на всё. Наконец со сдавленным воплем он бросается к шалашу уединения, а я, прикрыв остатки ужина крышкой, отправляюсь спать.

Просыпаюсь от ощущения мужских губ на коленке и вначале не понимаю – сон это или явь. В отверстие в своде шатра проникает шаловливый солнечный луч. Мою ногу нежно целует степная собака – и он уже успел стянуть с меня штаны, в которых я уснула! С визгом, от которого у меня самой закладывает уши, я изо всех сил пинаю степняка, целясь в голову. Гадость, гадость! Попадаю, к сожалению, в плечо – хорошо так попадаю, он отлетает прочь. Продолжая визжать, я выскакиваю из шатра, прихватив покрывало, в которое немедленно укутываю нижнюю часть тела. Достаточно громко? Меня слышно там – в стане?

Похоже, слышно – вон уже сюда мчится хан собственной персоной.

– Уймись, дура, – шипит выползший из шатра Аяз, потирая плечо. – Чего разоралась? Как будто девочка!

От неожиданности я действительно замолчала, уставившись на него. Это кем он меня сейчас назвал? Я что, давала ему повод думать о себе таким образом? Или у него заключение лекаря есть? Или он свечку держал? От злости начала кипеть, и трава вокруг меня вспыхнула языками пламени.

Наверное, всё, что я думала, отразилось на моем лице.

– Я не прав? – осторожно спросил степняк. – Ты девственница?

– Это тебя не касается, – завизжала я. – Больной ублюдок!

Резким движением руки втянула обратно огонь и, сбросив тапки, быстро пошагала прочь, утирая злые слезы. Ух ты – я потушила огонь! Я даже не знала, что огневики так умеют! Меня никогда этому не учили.

Аяз догнал меня, схватил за руку, развернул.

– Вики, прости, я не хотел тебя обидеть!

Я плюнула ему в ноги (хотела в лицо, но прекрасно понимала, что такое мужчина не стерпит) и вырвалась из его захвата.

– Сын, твоя женщина плачет? – угрожающе спросил подбежавший хан.

– Дадэ, иди к бесу, – резко сказал Аяз. – Со своей женой я разберусь сам. Что ты скачешь вокруг нас? Виктория – не Милослава. Она тебе никто.

– Я не позволю…

– На себя посмотри! Ты у нас герой-любовник! Взял в жены покорную девочку, наделал ей детей, а сам двадцать лет представляешь в постели другую. Я со своей женой хотя бы честен.

Таман резко побледнел, а я мне вдруг показалось, что я овдовею прямо сейчас.

– Я взял в жены ту, которая меня любила, – тихо, но очень страшно произнес хан. – И ни к чему ее не принуждал.

Аяз покраснел как мальчишка.

– Я только поцеловал ее, – буркнул он, отводя глаза. – А она орать начала как резанная.

Таман тяжело поглядел на меня.

– Поцеловал, – призналась я. – Но против моей воли.

– Я же обещал, что не причиню Вики вреда.

– Кегершен, – со вздохом произнес хан. – Уймись. Просто потерпи до исхода лета. Не надо орать, если он тебя целует. Пощечину дай, что ли. Он в принципе добрый мальчик, только глупый. Вреда не причинит. Но если вдруг что – я разберусь.

– Дадэ, – холодно перебил его Аяз. – У тебя много дел. Не забывай, что ты – вождь. Уверен, тебе нужно поля проверить, к магам съездить, а не бродить вокруг моего шатра, слушая вопли глупой девчонки.

– У тебя тоже есть дела, – парирует Таман. – Осмотри коней. Рыжая хромает на заднюю правую. У Кунжута что-то со спиной. Лиса на сносях, а ты знаешь, сколько стоят ее жеребята.

– Понял, – отвечает сын. – Сегодня съезжу. Позавтракаю только. Что у нас на завтрак, Вики?

– Не знаю, что у тебя, а я буду доедать вчерашнее мясо, – пожимаю я плечами. – Возможно, там хватит на двоих.

Хан еще раз осматривает нас и уходит по своим делам.

– Успокоилась? – осторожно спрашивает Аяз. – Ты бы бабуши лучше надела. Ноги травой порежешь. У тебя очень нежная кожа.

– Что надела? – удивляюсь я.

– Шлепанцы. Они называются «бабуши». А то, что надето на тебе – шальвары, елек и рубашка. Хочешь поехать со мной смотреть на лошадей?

Совершенно не понимаю этого человека. Он ставит меня в тупик. Буквально пару минут назад он считал меня гулящей женщиной, а теперь как ни в чем не бывало, зовет с собой! А что, если история с Эстебаном дошла и досюда? Тогда он имеет полное право считать меня такой. Да что уж там, я и сама себя такой считаю! Но Эстебана я любила… наверное. А степняка даже видеть противно.

– Шальвары мне коротки, – помолчав, отвечаю я мирно. – Никуда я с тобой не поеду.

– Ну что ж теперь, – вздыхает Аяз. – А у меня всего две рубашки осталось. Мы в одинаковом положении.

– Ты их не выловил?

– Для чего? Носить их больше нельзя. Могла бы просто сказать, что не будешь шить.

– Мог бы спросить сначала.

– Согласен, был не прав, – неожиданно отвечает степняк. – Урок усвоил.

Я совершенно не ожидала такой кротости и оттого будто язык проглотила. И окончательно потеряла слова, когда, позавтракав, он вымыл посуду в ведре.