Текст книги "Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"
Автор книги: Дженнифер Линн Барнс
Соавторы: Донна Леон,Джулия Хиберлин,Фейт Мартин,Дэвид Хэндлер,Дейл Браун,Харуо Юки,Джереми Бейтс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 313 (всего у книги 327 страниц)
Бубба Ганз откидывается на спинку кресла, а я все еще изучаю свой список. Он посасывает из бутылочки розовую суспензию – желудочную микстуру «Пепто-Бисмол», а вовсе не пиво.
Его указательный палец давит на кнопку. Шрам в виде полумесяца рядом с большим пальцем начинает пульсировать, напоминая о змеином укусе, как будто это случилось только что, а не четырнадцать лет назад. Пульсирует и белая полоса вдоль правой икры, оставленная крылом синего «мустанга». Два шрама, две татуировки в память о людях, которых я люблю больше всего на свете. Одна для Бридж, другая для Майка.
– Второй раунд, ребята, – гремит Бубба Ганз. – Вы отлично потрудились в «Твиттере». Я в шоке, у скольких парней был стояк при виде школьных физичек. Наша звездная девушка тоже держится довольно непринужденно. Миф о чопорных училках развеян. Прежде чем у меня возникнут проблемы с моей гостьей, у которой на лице написано дело о харрасменте в Верховном суде, переключимся на пряничную девочку, Лиззи Соломон, ребенка, который заслуживает правды. Если вы что-то знаете о деле Лиззи Соломон, если вы и есть Лиззи Соломон, для вас мы опубликовали в «Твиттере» номер специальной телефонной линии, которая будет открыта после окончания шоу с семи до девяти. Доктор Буше, я хотел бы начать эту тему с вашей родословной. Ваша мать, жительница Форт-Уэрта, называла себя экстрасенсом?
– Да. У нее было много клиентов. Постоянных и преданных.
Последние два слова лишние. Я обороняюсь. Уже. Ощущаю себя, словно на свидетельском месте в суде.
– Астерия Буше – ненастоящее имя?
– Да. Я предпочла бы, чтобы вы не упоминали ее настоящего имени. Ради приватности. Она недавно… скончалась.
В голове всплывает ужасная картина: стервятники Буббы Ганза выкапывают и рвут на части мамино тело. Свежая могила все еще покрыта красной землей, что делает ее заметной мишенью.
– Примите мои искренние соболезнования. Моя команда изучает общедоступные документы, и ознакомиться с ними волен каждый. Однако из уважения к вам я не буду говорить об этом в прямом эфире. Итак, давайте углубимся в ваше прошлое. Когда вы были ребенком, вы, ваши мать и сестра – Бриджит, верно? – жили в арендованном доме на Голубом хребте, где было найдено тело женщины, пропавшей без вести. Ваша мать утверждала, что тело обнаружили благодаря ее экстрасенсорным способностям. А теперь вы, потомственный экстрасенс, заявляете, что готовы повторить этот трюк с Лиззи Соломон.
– Я ничего подобного не заявляю. И я не называю себя экстрасенсом. Это одна из причин, по которой я согласилась прийти на ваше шоу. Чтобы прояснить эту тонкость.
– Как интересно. Тогда почему к вам обратилась полиция Форт-Уэрта? И почему вы согласились им помочь? Позвольте мне перефразировать, потому что я не хочу использовать три вопроса, которые мне разрешили задать по делу Лиззи. Вы когда-нибудь предсказывали то, что помогло спасти чью-нибудь жизнь? Не медлите с ответом. Напоминаю, мы используем общедоступные документы.
– Я была ребенком. И я оттолкнула одного мальчика из-под колес автомобиля. Тот случай попал в газеты.
– Это был синий «мустанг», верно? И вы заранее предупреждали того мальчика, чтобы он остерегался синей лошади? Умно. А затем мальчик вырос и стал полицейским, который и привлек вас к расследованию дела Лиззи Соломон. А еще его имя Майк Романо, и он женат на вашей сестре? Чтобы внести ясность, это все был один вопрос, и у меня еще остались мои три. Майк Романо, похоже, верит в ваши способности. Он определенно подпал под ваши чары. Вам когда-нибудь прописывали препараты от шизофрении и биполярного расстройства?
Выстрел исподтишка.
– А вам? – выдыхаю я.
– Туше, доктор Буше. Туше. Я полчаса ждал возможности срифмовать, но вы не давали мне повода. Ваша мать подстроила инцидент с синим «мустангом» ради славы? Денег? Чтобы привлечь клиентов? Использовала вас, собственного ребенка? Не бойтесь, я знаю, что такое выяснять запутанные отношения с умершими матерями. А вот и мой первый официальный вопрос: вы спали с кем-нибудь из копов, расследующих это дело? В полицейском участке ходят слухи.
– Что? – Я впадаю в панику. Это все, что надо было услышать Бридж. – Разумеется, нет.
– Вы знаете, где сейчас Лиззи Соломон? Если да, можете ли вы поделиться этим со слушателями?
– Нет. Еще нет.
Взвешивай. Каждое. Слово.
– Вы видите умерших? Например, Лиззи? Ребята, посмотрели бы вы на ее лицо! Я бы сказал, что это твердое «да».
Бубба Ганз даже не смотрит на меня. Он возится с чем-то под столом, не сводя глаз с электронных часов.
– И последний вопрос, – гремит он. – Может быть, это рекламный ход со стороны копов, которые не в состоянии найти тело Лиззи вот уже добрый десяток лет? Может быть, они просто не могут закончить расследование самого громкого дела о пропаже ребенка в истории города? Четвертый вопрос риторический. А может быть, уже пятый, какая разница.
– Хотите, я вам погадаю?
Мои шрамы вопят.
– Что?
– Я многое про вас знаю. Например, что на вас подавали в суд четыреста двадцать шесть компаний и частных лиц. Постойте, постойте, пятьсот двадцать шесть. Были ли среди этих обвинений клевета, харрассмент, взятки и уклонение от уплаты налогов? Объясняла ли защита ваше поведение, по крайней мере, в тридцати случаях «временным психическим расстройством»? Правда ли, что пастор Первой баптистской церкви Холи-Рок попросил вашу семью не приходить на службу после того, как вы в своем подкасте сказали, что, по вашему мнению, это нормально, когда «у женщин встает на Иисуса»? А правда ли то, что главы техасских отделений Республиканской и Либертарианской партий официально проголосовали за то, чтобы исключить вас из их избирательных списков? Нет-нет, постойте. Мне не нужно никаких разрешений. Это публичный документ. Как вам удалось уговорить судебных клерков использовать в определенных делах только ваши инициалы? К чему эти тайны? Вы близки к банкротству? К разводу? Я исчерпала свой запас вопросов?
Бубба Ганз, кажется, забыл, что он у руля, что может заткнуть меня, нажав всего одну кнопку. Как будто я растираю ему брюшко, как той форели, вводя в транс. Внезапно он приходит в себя и бросается к микрофону.
– Именно таких нападок я и ждал от выпускницы Гарварда! Она обрушивает на нас всю эту научную галиматью, словно бейсболист Педро Мартинес, ставший телеведущим. Вивиан Буше является ярким представителем величайшего зла всех времен – элитного подполья, занятого тем, чтобы утаивать правду. Идет ли речь об усилиях Илона Маска заманить сюда инопланетян и калифорнийцев, чтобы захватили наш благословенный Богом Техас, или о полиции, которая отвлекает людей от своей некомпетентности, подсовывая нам экстрасенса. Буббаганзеры, такого я бы точно не смог придумать. Точнее, смог бы, но вышло бы не так гладко. Вот вопрос, с которым все вы должны сегодня улечься в постель. Откуда Вивви Буше, тесно связанная со лжецами из НАСА и местной полицией, внезапно возникла на нашей орбите? И что теперь с ней делать?
Стремительное возвращение в игру. Быстрый мяч летит прямо мне в голову. Он завершает бросок широкой ухмылкой. Я не могу разобрать большую часть его заключительной тирады из-за шума адреналина в ушах.
Я выложила все семь своих тезисов, большинству из которых обязана Бридж, но прямо на месте добавила пару своих. Возможно, интуитивно. Трудно сказать, в голове шумит мощный поток. С чего я возомнила, будто сумею свергнуть тирана и лжеца с его кафедры? Выходит, теперь моя сестра и любимый племянник на линии огня?
Мертвая тишина в наушниках. Я медленно их снимаю.
Впервые Бубба Ганз смотрит на меня сквозь разделяющий нас барьер, без улыбки, как будто я внезапно стала видимым сгустком атомов.
Он встает и лениво потягивается, как в рекламе завтраков. Футболка приподнимается над поясом джинсов. Проблеск бледной, как у крысиной змеи, кожи на животе.
Я прекрасно понимаю, что он делает. Хочет, чтобы я увидела рукоятку его пистолета.
Я остаюсь сидеть в кресле после того, как Бубба Ганз покидает студию. Его молчание абсолютно и не менее убедительно, чем его тирады.
Надеюсь, в его планах побыстрее спуститься на лифте этого архитектурного бриллианта из стекла – фасада выстроенного им лживого дома.
Я открываю дверь в приемную, где Жуа сидит за стойкой администратора, и слышу крики. Приоткрываю дверь еще на дюйм. Видеть отсюда я никого не могу.
– Где, черт возьми, ты шлялась? – Бубба Ганз еле сдерживается.
– Клянусь, я была здесь все время, пока записывалось шоу, – нервно отвечает Жуа. – А после быстро сбегала в туалет.
– Слава богу, значит ты держала руку на пульсе, – саркастически протягивает Бубба. – Кто, черт подери, дал нам наводку на Буше и дело Лиззи Соломон?
– Это был анонимный звонок, сэр. Мы всегда ими пользуемся.
– Оправдываешься? Ты же понимаешь, что это была подстава? Я плачу тебе, как проститутке в Вегасе, чтобы такое предотвращать.
– Когда я поняла, что вы ее не отключаете, я сразу поставила рекламу, – выпаливает Жуа. – Сразу после той фразы… про Иисуса. Я просмотрела ваш «Твиттер», когда была в дамской комнате в дальней части коридора. Никто и ухом не повел из-за того, что она сказала. Всего несколько сообщений. Половина людей пишет про Лиззи Соломон, другая – про рай, визиты НЛО, лженауку, собственные экстрасенсорные способности, нелюбовь к Калифорнии, ловлю сома голыми руками – кажется, это что-то вроде щекотания форели, но опаснее. Больше шансов быть укушенным или утонуть. Кто-то рассуждает о том, насколько умны больные аутизмом. Ну, вы понимаете, потому что у Маска расстройство аутического спектра. И про то, что Марк Цукерберг инопланетянин. В последнее время об этом много судачат.
Жуа тараторит, словно зачитывает в уме список.
– Мужчина или женщина?
– Сэр?
– Кто дал наводку? Мужчина или женщина?
– Женщина. Я сама приняла информацию.
– У тебя и номер сохранился?
– Где-то в телефоне. Я веду список.
– Найди его. Если не найдешь, завтра на работу можешь не выходить. Насколько нам известно, звонила сама Вивви Буше. Слей в сеть ее адрес и настоящее имя ее матери. Дам им понять, что она тусуется не с какими-то местными копами из клуба «Одной мили», а состоит в клубе трехсот шестидесяти трех миль и катается на Илоне Маске и Джеффе Безосе, как на пони, в их космических ракетах[562]562
Mile-High Club – условный клуб, членами которого считают себя те, кто (по их утверждениям) занимался сексом в самолете.
[Закрыть]. Я хочу, чтобы ее грант отменили. К утру она должна превратиться в сияющий символ всего, что ненавидят мои слушатели. Элитизм, ловля научных открытий в мутной воде, тайны сильных мира сего, мир, построенный так, чтобы люди не высовывали носа из своих муравейников. Ты меня поняла? Каждый час пишешь о ней в «Твиттере». Всю ночь до утра.
– А кто будет дежурить на горячей линии? – робко интересуется Жуа. – Колтон подхватил грипп. Элиза на свадьбе сестры. Осталась только я. На эту ночь я – вся ваша команда.
Бубба Ганз не подает голоса.
– Я про горячую линию, которую вы просили организовать по делу Лиззи Соломон, – шепчет Жуа.
– Я знаю, о чем ты. Это твои проблемы.
Резкий хлопок эхом отдается в маленьком помещении. Бубба Ганз шлепает рукой по столу или по щеке Жуа?
У меня тоже есть пистолет. Я распахиваю дверь в то мгновение, когда Бубба Ганз захлопывает за собой дверь в коридор. Жуа издает громкие невнятные всхлипы, которые давно сдерживала. Уткнулась головой в стол, плечи трясутся. Я в двух футах от нее, когда она резко выпрямляется, как будто у нее есть встроенный датчик движения.
– Вы были слишком хороши. – Жуа шмыгает носом. – Но не думаю, что вам понравятся последствия.
– Он вас ударил?
– В смысле, физически? – Она фыркает, вытирая сопли с верхней губы. – Не в его стиле. Он умеет ранить словами. Нет, правда, я в порядке. – Она снова проводит пальцем под носом. – За полгода меня чуть не увольняли большее число раз, чем я успевала накрасить ресницы. Что к лучшему, иначе я ходила бы с таким видом, будто он и вправду меня поколачивает.
Я киваю, но не двигаюсь с места.
– Нет, правда, я в вашей защите не нуждаюсь. – В голосе Жуа слышится раздражение. – Я благодарна, но вам лучше уйти. В квартале отсюда есть хороший мартини-бар. Похоже, вам не помешает туда заглянуть. – Она многозначительно смотрит на дверь. – Почему вы не уходите?
Краснота вокруг ее глаз уже спадает.
– Что вам от меня нужно?
– Я хочу подежурить на вашей горячей линии, – заявляю я, – пока вы будете уничтожать меня в «Твиттере».
Жуа потребовалось полминуты, чтобы оценить преимущества сделки. Я помогала ей сохранить работу. Самой сидеть на телефоне из-за нехватки людей ей уже не придется. К тому же приятно насолить мужчине, который считает, что ради него она будет безвылазно торчать на рабочем месте, боясь выскочить в туалет.
– Только не делайте ошибку, воображая, что он тупой. – Жуа передвигает стопку бумаг и шесть пустых стаканчиков из «Старбакса» на второй стол, устраивая для меня рабочее место. – У него два образования: по политологии и мировой истории, он всю жизнь изучает экзистенциальные мотивации и то, почему люди верят в заговоры. Потребность в иллюзии власти и контроле над миром, над которым мы не властны. Естественный человеческий инстинкт – никому не доверять. Поэтому нас не сожрали ни динозавры, ни львы, ни инопланетяне из Стонхенджа. Бубба использует это по максимуму.
Она отодвигает ноутбук коллеги к краю стола, где уже стоят чашки. Крышку покрывают наклейки: «Меган Маркл – робот», «Земля еще более плоская, чем грудь у моей сестры», «Вакцины убьют меня раньше, чем мой велотренажер».
Жуа украдкой следит за мной, когда я их читаю.
– Колтон, мой помощник, немного переусердствовал, доказывая преданность Буббе. А еще он каждый день приходит в футболке с новой надписью.
– Моя любимая теория заговора, – сообщаю я, – заключается в том, что Стэнли Кубрика наняли инсценировать для телевидения высадку на Луну, но он оказался таким перфекционистом, что настоял на натурных съемках.
Жуа закатывает глаза:
– Ха, я даже не знаю, кто такой Стэнли Кубрик. Моя любимая теория заговора состоит в том, что все наладится.
Я наблюдаю, как она подключает многоканальный телефон и распутывает провод, который, по-моему, является незаконным записывающим устройством.
– Хотите не на шутку разозлить Буббу Ганза на шоу? Назовите его Бёртуислом. Когда он успокоится и увидит рейтинги, он начнет травить вас, готовясь к новой схватке.
– Бёрт?..
– Бубба Ганз, он же Боб Смит, на самом деле Уильям Мэрион Бёртуисл. Его отец был оксфордским профессором философии. Мать – балериной родом из Америки. Они едва успели пожениться, как она увезла Буббу обратно в Лос-Анджелес. Он метался между университетом Южной Калифорнии и Кембриджем. Бубба платит несколько миллионов в год, чтобы эта информация не попадала в топ поисковой выдачи «Гугла». Казалось бы, это невозможно, но это так.
Я вспоминаю записи Бридж. На полях она нацарапала «Англия» с вопросительным знаком.
– Не смотрите так удивленно, – говорит Жуа. – Меня наняли за хакерские таланты, а не за красивые глазки.
Я не сильно удивлена. Ни ее познаниями, ни тем, что у Буббы нет ни капли техасской крови. Я-то предполагала хоть немного южной ДНК. Странно, что Жуа мне доверяет. И у нее сейчас такой вид, будто она еще не закончила.
– Хотите знать, почему он сбежал? – спрашивает Жуа. – Не потому, что унизил меня. Просто он опоздал на еженедельный ночной тренинг по техасскому произношению. Почему я говорю «тренинг»? Хорошенькая малышка, его тренер, еще и чирлидерша «Далласских ковбоев». Особенно усердно она разрабатывает его «а-а-а» и «о-о-о». Если понимаете, о чем я.
– Его акцент показался мне несколько… преувеличенным. Не полной фальшивкой.
– Это такая же фальшивка, как акцент Молли Айвинс, – парирует Жуа. – Еще одна калифорнийская девушка. Поступила в массачусетский колледж Смит, училась в Париже. Сколько техасских либералов об этом знают? На таком уровне политического дискурса – не важно, с какой вы стороны, – главным становится перформанс. Экстрасенс вроде вас должен это понимать. Айвинс знала, как заставить свой голос звучать громче голосов старых добрых техасских парней, и это не про географию, скорее про идентичность.
– Ты удивляешь меня, Жуа. Своим глубинным пониманием нашей патологической культуры.
– Не уверена, стоит ли мне на это обижаться. Вы же экстрасенс, зачем вам тренировать ваше глубинное понимание, дежуря на нашей горячей линии? Впрочем, не важно. Сделайте мне одолжение и потренируйте вашу протяжку. Наши слушатели, особенно деревенские, считают, что их идентичность требует растягивать слоги. Они расскажут больше, если будут вам доверять. Многие молодые сегодня превзошли в этом своих родителей. Они аудитория Буббы. А что до моей идентичности, то я училась в Брауновском университете. Я плоть от плоти Лиги плюща, детка. Как я уже говорила, думать, будто все сторонники теорий заговора – неучи, большая, большая ошибка. Будто это сплошные реднеки, участвующие в гонках тележек из «Уолмарта» или сидящие на чердаках в ковбойских шляпах из фольги. Это неравнодушные люди, которых переполняет гнев из-за того, как сложилась их жизнь. В наши дни это распространилось на чертову уйму территорий.
– Я никогда не считала сторонников теорий заговора тупыми, просто некоторым их них не хватает любопытства, чтобы докопаться до истины. Кажется, вы специализировались на английской литературе?
– Литература и женский вопрос. А еще компьютерный хакинг для поддержания штанов.
– А сюда-то вас как занесло?
– Если б я знала. Моя мама умерла бы на месте, узнай она, что я работаю на Буббу Ганза. Она считает, что после окончания университета я ищу себя, стажируясь в «Техасской коалиции за отмену смертной казни».
Она отодвигает для меня стул:
– Все готово.
Смотрит на часы:
– Пока вы разговариваете, на удержании будет пять звонков, слушающих «Боже, храни Техас» и «Я все еще верен себе» Джонни Кэша в исполнении Буббы Ганза, который таким способом пытается подбодрить абонентов. После того как в очереди соберется пять звонков, остальные начнут переключаться на голосовую почту. Так что постарайтесь. Голосовую почту всегда приходится разгребать мне, потому что Бубба настаивает, чтобы я перезвонила всем, кто оставил номер.
Жуа достает из кармана телефон:
– Хорошо. Ваше время исполнить обещание. О чем таком мне твитнуть, на уровне Глубокой Глотки[563]563
Глубокая Глотка – псевдоним заместителя директора ФБР Марка Фелта, передававшего в газету «Вашингтон пост» компромат на президента Никсона по делу «Уотергейт» (1972). Псевдоним, одноименный известному порнофильму, был раскрыт только в 2005 г.
[Закрыть], чтобы сохранить работу?
Жуа сидит за столом и тычет пальцем в экран, повествуя в «Твиттере» о моей жизни. Интересно, воспользуется ли она тем, что узнала от меня, или просто что-нибудь сочинит, если хватит совести? На линии седьмой звонок. Женщина, тридцать лет прожившая в двух кварталах от викторианского особняка, где пропала Лиззи, напугана призраком девочки, который плавает в бассейне у нее на заднем дворе.
По ее словам, Лиззи смотрит на луну и монотонно насвистывает одну ноту, заставляя цикад умолкнуть. Иногда голова Лиззи превращается в кошачью мордочку, хотя всем известно, что кошки не плавают. Голос у женщины дрожит.
Я чувствую, как десятки звонков переключаются на голосовую почту, пока я молча размышляю, что женщина, которая видит посвистывающий кошачий призрак Лиззи Соломон, определенно сошла с ума, хотя я повидала и не такое. По крайней мере, я начинаю понимать, почему люди, помимо Буббы Ганза, интересуются, не принимаю ли я лекарства.
– И напоследок, какого цвета была кошачья мордочка? – Мне хочется проявить уважение.
Мне ее жалко. Я уже написала «черной», но женщина удивляет меня своим «рыжей в полоску». Я послушно записываю, следуя пожеланиям Жуа, чтобы она могла просмотреть записи и переслушать что-нибудь «значимое», иными словами – достаточно вопиющее, чтобы написать об этом в «Твиттере» и повысить просмотры. У меня нет намерения давать Жуа реальные зацепки, которые могут привести к Лиззи, и я сомневаюсь, что она станет переслушивать каждую запись, чтобы меня проверить. А значит, я могу делать что хочу.
Прав был Майк, когда говорил, что принимать звонки на горячей линии о пропавших без вести – все равно что заглядывать в каждую уединенную комнату мотеля в аду.
Я перевожу взгляд на Жуа, когда абонент номер восемь уверяет меня, что некая женщина – действующий независимый конгрессмен – консультировалась с Астерией Буше и именно поэтому ее избрали. Знаю я эту женщину, переизбравшуюся на четвертый срок. Когда я училась в старших классах, она дважды заходила к нам «на чай» в бейсболке «Янкиз», надвинутой на глаза, и со старой Библией своей матери.
Абонент номер 21 – сюрприз, причем неприятный. Миссис Уиплок с Голубого хребта, бывшая математичка моей сестры, имя нарицательное в доме Буше. Вроде «типичной Уиплок».
– Все думают, что чудачкой была только Вивви, – язвительно сообщает она. – Но Вивви просто была застенчивой. Я всегда задавалась вопросом: не нарочно ли она ошибается, чтобы не выделяться? Вторая была куда хитрее. Которая Бриджит. Я видела, как она прошла тест за десять минут. Набрала сто плюс двадцать дополнительных баллов. Никто никогда не получал столько ни в одном из моих алгебраических тестов. Я поставила ей «ноль» за списывание. Однажды я видела, как она что-то шепнула на ухо мальчику, похвалившему ее большую грудь, которую она умела выставлять напоказ уже в двенадцать. Я думаю, шептала она проклятия, которые доходили ему до печенок. Этот мальчик целый месяц не посещал школу, а когда вернулся, охромел. Он был нашей надеждой, лучшим квортербеком в городе, участвовал в чемпионате штата. Но нашим надеждам не суждено было сбыться.
– Завтра у вас начнут выпадать волосы, – шиплю я. – Спасибо, что позвонили на горячую линию Буббы Ганза, и да храни вас Господь.
Еще двадцать звонков. Сорок. Я сбиваюсь со счета.
Кто-то уверен, что видел Лиззи, но она была или старше, или моложе настоящей. Кто-то сообщает, что именно думает о Билле Гейтсе, Билле Маре[564]564
Билл Мар (р. 1956) – американский комик, актер, телеведущий, известный своими антирелигиозными и либертарианскими взглядами.
[Закрыть], подписке «Амазон-Прайм», копах, обо мне. Кое с чем я даже согласна.
Находится самопровозглашенный экстрасенс, который обещает за пятьсот долларов и за двадцать минут в эфире раскрыть имя убийцы Лиззи и место ее могилы в Колорадо. И человек, который до сих пор задается вопросом, обшарили ли копы пальцами каждую деталь обшивки в поисках тайной комнаты, где, как он уверен, лежат ее останки.
Я перевожу взгляд на окно, разум устремляется к башенке. Я чувствую, как стою на вершине той, что сделана из стекла. Фонтаны далеко внизу подо мной светятся, как крохотные огоньки.
Я поднимаю глаза на большие настенные часы. Профиль Джона Кеннеди в черно-белой гамме. Синюшный нос указывает на девятку, а красное пулевое отверстие в виске – на двенадцать. Осталось пятнадцать минут, и за последний час мне нечем похвастаться.
19:58.
В этот момент раздается последний сигнал. Я даю ему позвонить три раза.
Большая стрелка движется к 19:59.
Могу и не отвечать.
– Добро пожаловать на горячую линию шоу Буббы Ганза. – Мой голос охрип. И возможно, звучит скептически.
– При… вет.
Голос тихий. Юный. Может быть, она плакала.
– Спасибо, что позвонили, – отвечаю я чуть мягче.
– Я думаю, что, возможно, я… Лиззи.
Она уже четвертая за сегодня, хотя предыдущие звучали куда настойчивей. Но впервые мои шрамы начинают ныть.
– Что заставляет вас думать, что вы Лиззи?
– Я не похожа ни на кого в моей семье, – рассеянно произносит она. – У меня такие же волосы, такие же глаза, как у пропавшей девочки. Я видела ее фото в интернете.
На часах 20:02. Жуа запирает дверь в студию, жестами показывая мне, что пора закругляться. Она жестикулирует так драматично, что я задаюсь вопросом, не решил ли Бубба Ганз вернуться?
– Это единственная причина? – Я отворачиваюсь и понижаю голос. – То, что ты на нее похожа?
– Нет.
– Тебе придется поторопиться. Горячая линия уже закрыта. – Я поднимаю глаза и вижу, что Жуа начинает выключать в офисе свет. – Нас могут разъединить.
За последний час я испробовала все акценты, чтобы звучать максимально непохоже на себя. Теперь я говорю своим обычным голосом, и этот голос довольно настойчив.
– Я нашла конверт в шкафу у сестры. Она копировала статьи из интернета. И кое-что с сайта по генеалогии.
Передо мной вспыхивает заголовок таблоида, как будто он вывалился из конверта на том конце провода и лег на стол передо мной.
Я начинаю что-то вспоминать; может быть, это было в полицейской папке? И что это был за таблоид? «Нью-Йорк дейли ньюс», «Дейли мейл», «Миррор»? Британские таблоиды с радостью схватились за исчезновение Лиззи, потому что покойный архитектор особняка Соломонов был родом из Мейденхеда. Его сын порылся в старом отцовском чемодане и предоставил копам более детальные отрисовки – двойной разворот в «Сан», солидную статью архитектурного критика в «Санди таймс».
– «Неужели мать нанесла Лиззи сорок ударов?»[565]565
Отсылка к популярной песне о Лиззи Борден (см. с. 91).
[Закрыть] – выдыхаю я заголовок, не задумываясь. Точно не «Таймс».
Проходит пять секунд. Шесть. На другом конце комнаты Жуа большими пальцами набирает сообщения в «Твиттере».
– Вы меня пугаете! – взвизгивает девочка на том конце провода. Определенно подросток, как Лиззи, которой сейчас было бы четырнадцать. – Вы экстрасенс, у которого брал интервью Бубба Ганз? Раньше вы говорили по-другому, а теперь голос стал похож на ее.
– А больше вы ничего не нашли? – настаиваю я.
– Это была плохая идея. И зачем я только позвонила? Может быть, просто хотела сказать это вслух и послушать, как это прозвучит. По-моему, не очень.
Я смотрю на табло. Скрытый номер.
– Как твое имя? Ты из Техаса или из другого штата? – спрашиваю я.
– Я не стану вам отвечать. Не хочу, чтобы моя мама попала в тюрьму. Тогда теоретически там окажутся обе мои мамы.
– Ты спрашивала сестру, почему она хранит вырезки? Спрашивала про результаты анализа ДНК?
Еще одна пауза.
Я качаю головой, глядя на Жуа, которой очень хочется уйти, и она маниакально выключает и снова включает свет, пытаясь привлечь мое внимание.
– Быстро, – шевелит она губами.
Я игнорирую ее и сосредоточиваюсь на трубке.
– Ты слышала вопрос?
Я давлю на нее.
– Наверное, у нее есть причина держать это в секрете. Она разозлится, если узнает, что я рылась в ее вещах. И тогда мама узнает. И папа будет сходить с ума.
Что-то в череде ее оправданий, в ее заминках внезапно заставляет меня заподозрить, что подставляют меня, что кто-то взрослый слушает наш разговор, набирая текст на экране. Или что со мной говорит актриса, у которой был очень, очень хороший тренер по техасскому произношению.
Решайся. Быстро. Прямо сейчас.
– Этот номер перестанет работать, как только мы отключимся, – говорю я быстро. – Никогда больше не звони на горячую линию Буббы Ганза. Я дам тебе свой номер и номер копа, которому я доверяю. Его зовут Майк Романо. Позвони кому-нибудь из нас. Мы тебе поможем. Не привлекая лишнего внимания.
Я тарабаню цифры в тишину.
– Ты все еще здесь?
Срываю наушники, надеясь, что она не отключилась раньше.
Жуа так стремительно гасит верхний свет, что мне приходится нащупывать рюкзак в темноте. Когда я подхожу к двери, ее поведение резко меняется. Откровения закончились.
Она подгоняет меня по коридору, вталкивает в лифт и нажимает кнопку вестибюля с той же маниакальной настойчивостью, с какой включала и выключала свет в офисе. Когда двери начинают закрываться, Жуа протискивается обратно в коридор.
Стучит по своим умным часам «Эппл».
– Пожалуй, спущусь пешком по лестнице. Надо замкнуть круг.
Ее последние слова скользят в щель шириной в два дюйма, прежде чем двери лифта со щелчком закрываются.
– Мне жаль, – произносит она. – У меня не было выбора.
Что бы Жуа ни имела в виду, я чувствую, что это разом правда и ложь.
Я выхожу из здания и перекидываю рюкзак через плечо. Техасская ночь встречает меня невыносимой духотой. Уже после одного квартала пот с меня катится ручьем. Идея оставить машину на городской парковке казалась хорошей, когда улица была залита солнцем и кишела людьми. Я напрасно трачу несколько тревожных минут, оглядывая темные ряды автомобилей в поисках своего «рэнглера» вместо джипа, на котором сюда приехала, – новенький блестящий внедорожник любезно подогнала к дому автомастерская, куда отбуксировали мой автомобиль.
Несколько облачков несутся по небу цвета чугунной сковороды, словно играя в пятнашки. Молодая луна означает, что сегодняшнее дежурство у дома Майка отменяется. Сидя в джипе с закрытыми дверцами и опущенными стеклами, я вдыхаю пьянящий маслянистый запах кожаных сидений и выдыхаю токсины Буббы Ганза. Я представляю, как они выплывают из окошек тошнотворным розово-желтым облаком, пахнущим мочой и желудочной микстурой.
Я вожусь с набором высокотехнологичных кнопок и лампочек на приборной панели. В другое время я бы пищала от восторга. Но мой телефон, спрятанный в одной из хитроумных ниш, мигает, как игровой автомат.
Мне страшно заглянуть в «Твиттер» и увидеть, что` из меня сделали. Я беспокоюсь о том, что ждет меня на пороге дома – журналисты, фанаты Буббы Ганза, Джесс Шарп или таинственный преследователь с мешком шармов.
Шоссе между Далласом и Форт-Уэртом – море горящих фар и полуприцепов с сонными шоферами. Свернув в свой квартал, я притормаживаю и подкрадываюсь к дому моей матери.
Тихое осиное гнездышко с бурлящими черными дырами.
Я проезжаю мимо. Пока никого, но я уже чую их приближение.
Я могла бы сказать, что не знаю, почему оказалась рядом с домом Соломонов в десять часов вечера, направив на окна подзорную трубу. Но это все равно, что сказать, будто я не знаю, почему направила телескоп на экзопланету, которая в конце концов мне подмигнула. Потому что надеюсь на везение. Надеюсь хоть что-нибудь разглядеть. Потому что нечто, чему я не знаю имени, зовет меня.
До сих пор мне удалось разглядеть пятнистую шкурку трехцветной кошки под уличным фонарем и копа в машине перед домом, включившего на минуту фонарик, – сигарета свисала у него изо рта, и ему было скучно.
Особняк Соломонов представлял собой неосвещенную бездну. Без источника света в окне мой телескоп ничего не обнаружит. Это только приблизит ко мне тьму – должно быть что-то, что подсветит ее.
Я мысленно благодарю неизвестного мне сотрудника автомастерской, который был настолько любезен, что выгрузил содержимое багажника моего автомобиля на заднее сиденье арендованного, включая этот бесценный и мощный телескоп, с которым я ношусь, как школьник-бейсболист всюду таскает с собой сумку с битами. Его легко установить на штатив, если выдастся чудесная ночь. Ему далеко до мощнейших телескопов, установленных на крыше моего убежища в пустыне. Однако его восьмидюймовое зеркало позволяет увидеть кольца Сатурна. Или кольца матери с дочерью, которые вышли прогуляться в соседнем квартале.
Мне было примерно столько же, сколько этой девочке, когда у меня появился первый примитивный картонный телескоп. Я часами шпионила из окна через линзу из бутылки кола-колы. Эти размытые приближенные изображения подарили мне первое ощущение власти и контроля. Это я тянулась к этим видениям, а не они ко мне.
