Текст книги "Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"
Автор книги: Дженнифер Линн Барнс
Соавторы: Донна Леон,Джулия Хиберлин,Фейт Мартин,Дэвид Хэндлер,Дейл Браун,Харуо Юки,Джереми Бейтс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 312 (всего у книги 327 страниц)
Подвеска лежит на кухонном столе, рядом с моей третьей чашкой кофе. Я вижу один из пяти ее лучей, похожий на кончик ножа. Она из чистого серебра, ни царапинки, ни отпечатка пальца. Сияющая. Новехонькая. Изготовленная специально для меня.
Я пытаюсь подавить тошноту и сосредоточиться на мягком голосе моей начальницы, доктора Кэтрин Эстреллы, не дождавшейся обещанного звонка в 7:00 и позвонившей мне в 7:02.
Доктор Эстрелла метит в звезды – помимо того, что ее фамилия означает «звезда», – как автор бестселлера «Я так же реален, как и ты», который ставит вопрос ребром: является ли наша Вселенная компьютерной симуляцией?
Книга существенно затронула теории заговора, поэтому неудивительно, что доктор Эстрелла для начала разговора возмущается наглостью Буббы Ганза. Целых три недели она и ее негромкий голос вызывали бурные обсуждения на бесконечных ток-шоу и в «Твиттере».
Впрочем, и я, и она знаем, что тут есть тонкость: она добивалась внимания публики при полной поддержке руководства и по уши сидя в математике.
Ее ответом на вопрос, заданный в книге, было категорическое «нет» – мы не цифровой дождик, стекающий зеленым кодом, как в «Матрице».
И не важно, что в это верит Илон Маск, а Нил Деграсс Тайсон[560]560
Нил Деграсс Тайсон (р. 1958) – американский астрофизик и популяризатор науки, автор книг «Большое космическое путешествие» (2016), «Астрофизика с космической скоростью» (2017) и др.
[Закрыть] оценивает вероятность этого как пятьдесят на пятьдесят.
Я отхлебываю холодного горького кофе. Между тем слово берет доктор Эстрелла. Она уверяет меня, что Бубба Ганз – необразованный мерзавец, торговец, нарцисс, позор для сторонников теорий заговора, в то время как я – блестящий исследователь и будущее астрофизики.
Что же до моих экстрасенсорных способностей, то она никогда не сомневалась в существовании «иных» отраслей науки – ее чокнутая тетка, задолго до ультразвукового исследования, предсказала, что ее третий ребенок, Руне, прячется за близнецами. Тем не менее мне следует вести себя осторожно, чтобы не втянуть обсерваторию во что-нибудь слишком потустороннее, если я понимаю, о чем речь.
– Мы не сомневаемся, что вы превосходный исследователь, преданный науке, – заверяет она меня. – Если сумеете, не привлекая особого внимания, помочь в поисках тела несчастной девочки, – кажется, Либби? – используя нетрадиционные… научные подходы, считайте, что мы вас благословили. Пусть упокоится с миром. Просто постарайтесь обойтись без призраков и инопланетян.
Тревожные вещи, которые она обо мне узнала, проявляются в новом басовом ключе ее голоса. В моем девственном, безупречном резюме не было ничего даже отдаленно приближающегося к Голубому хребту.
Сейчас доктор Эстрелла ходит со мной по грани – она злится, что я не поставила ее в известность о том, что помогаю копам в качестве экстрасенса, и в то же время не хочет окончательно разозлить меня. Пока не хочет. В конце концов, она уже прицепила свой фургон к моей звезде.
Да и не впервой ей нянчиться с чокнутыми учеными.
Она прочищает горло, как всегда, когда собирается приступить к сути вопроса.
– Наш проект, – произносит она. – В каком он состоянии? Я в курсе, что вы возвращались к телескопу из Форт-Уэрта, когда планета приходила в идеальное положение перед звездой. Дало ли это результаты, которыми я могу поделиться с фондом?
– Ничего достойного со времени нашей последней беседы, – выдыхаю я. – Ничего, что тянет на публикацию. Я ищу проблеск иглы в хаотичном, мятущемся море. И вам это известно.
– Из-за этой… огласки… есть опасения, что вам сейчас… трудно сосредоточиться. До окончания гранта осталось не так уж много времени. Университет обеспокоен, что наши шансы стать первыми снижаются с запуском телескопа Джеймса Уэбба и исследованиями других ученых. Обнаружение искусственного света будет очень конкурентной сферой исследований, еще одним большим шагом в поисках разумной жизни. Как вам известно, это может стать новым прослушиванием радиоволн.
Десятилетиями мы слушали радиоволны, и что мы имеем? Горстку пульсаров и всякую чепуху. Я почти уверена: ученые должны стоять друг за друга горой, а ее последняя фраза – прямая цитата из моей заявки на грант. Слишком гладко она излагает. Возможно, только что кто-то важный сел в кресло напротив ее стола. Или я с самого начала отвечала по громкой связи в переполненном конференц-зале.
– Вы же понимаете, для этого нужно время и немного удачи, – говорю я тихо. – Я пропустила одну подходящую для наблюдений ночь. – (В тот день умерла моя мама.) – В остальном у меня нет сомнений, что я оправдаю ожидания, возложенные на меня фондом.
– Вивви, дорогая. Вы же знаете, я вам верю. Когда мне сказали, что вы слишком молоды для такого солидного гранта, я напомнила им, что Эйнштейн потряс мир, когда ему не было тридцати. Просто жалко, что Бубба Ганз делает дешевую сенсацию из ваших… способностей, что, в свою очередь, бросает тень на школу и фонд.
Доктор Эстрелла выходит на финишную прямую.
– Я рассчитываю на вас, Вивви, – мурлычет она. – Две недели, как вы и обещали, и мы вернемся к обычной жизни, я вас правильно поняла? Я больше не смогу отгонять собак. Скажите, что вы меня поняли?
Я слышу и мольбу, и предупреждение. Ей хочется, чтобы название университета стояло в углу презентации, которая объедет со мной весь мир и вызовет землетрясение в астрофизике.
– Я вас поняла, – отвечаю я хрипло.
Если дела пойдут неважно, моя начальница за меня не вступится.
Глухая тропинка к моему прошлому – все тайны, которые я надеялась сохранить, – теперь утоптана следами ног. Доктора Эстреллы. Шарпа. Майка. Буббы Ганза. Его сетевые туристы ломятся дальше, в кусты, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить их.
Я надеваю подвеску на серебряную цепочку из маминой шкатулки, когда слышу шаги.
В прихожей. Теперь в гостиной. Один? Двое? Я в маминой спальне. Пистолет на кухонном столе, и отсюда мне никак его не достать.
Кем бы он ни был, он изрядный наглец, потому что на часах девять утра и солнце пробивается сквозь занавески. Я помню, что запирала входную дверь.
Я хватаю ближайший предмет – мамину трость – и чуть не вышибаю глаз сестре, когда та, обогнув угол, переступает порог.
– Господи, Вив. – Бридж выхватывает трость из моей трясущейся руки и машинально ставит на место, в угол, где трость стояла всегда. – У меня есть другой ключ, а как ты думала? А кого ты ждала? Я решила, ты спишь. А что мне было делать, если ты не отвечаешь на мои сообщения?
Я падаю на кровать, пытаясь отдышаться. Бридж опускается на матрас рядом со мной, как будто я только что чуть ее не покалечила – на моей совести еще три такие, почти случайные попытки с тех пор, как я появилась на свет. Она смотрит на открытую шкатулку и ставит между нами сумочку – винтажную красную «Коч», подарок свекрови.
– Я ничего не собиралась оттуда брать, – оправдываюсь я, как будто это сейчас самое важное. – Просто позаимствовала… цепочку. Мы поделим все ценные… важные вещи, когда я закончу убираться. Ты же сама свалила на меня всю работу.
Мои глаза лихорадочно обшаривают пол. В панике я уронила подвеску. Цепочка свернулась на полу в дюйме от босоножек Бридж и ее идеального синего педикюра. Подвеска, сверкающая звездочка, приземлилась чуть дальше. Бридж наклоняется и поднимает оба предмета.
– Сколько раз мне повторять, что я не хочу ничего из маминых вещей? – Бридж разглядывает подвеску, но не возвращает ее мне. – Какая хорошенькая. Совсем ее не помню. – Она поднимает глаза. – На что ты уставилась? – Проводит рукой по щеке. – У меня что-то на лице?
Ты. Ты написана у себя на лице. До сих пор в самые неожиданные моменты я ловлю себя на том, что не могу оторвать от нее взгляда, как какой-нибудь автобусный грубиян.
На щеке у сестры ямочка, которая странным образом делает красоту ее лица еще совершенней. Внезапно ямочка исчезает.
– Это тебе Майк подарил?
– Что? Бридж, нет. Мои… мои коллеги из обсерватории прислали в подарок. Я просто не хотела ее потерять.
По крайней мере последнее утверждение правдиво. Я собираюсь спрятать подвеску и цепочку в хаосе маминой шкатулки с драгоценностями. Но не намерена объяснять Бридж, что подвеску-шарм оставили, словно холодный поцелуй, на дверном коврике. Я знаю, что она скажет. Возвращайся домой. Знаю, что сделает. Расскажет Майку. Который расскажет Шарпу, а у него в прошлом уже есть одна история с браслетом для шармов – совпадение, которое меня гложет.
Бридж продевает цепочку в подвеску, возится с изящной застежкой.
– Вот так, – удовлетворенно говорит она и кладет цепочку с подвеской на кровать с другой стороны от меня, затем достает из сумочки толстый желтый конверт.
– Что это? – спрашиваю я.
– Я хочу, чтобы ты его затравила. Буббу Ганза. Не оставила от него камня на камне. Пока он не разрушил нам жизнь. А это тебе поможет.
Она кладет конверт мне на колени.
Вот так перемена, меньше всего я ожидала, что Бридж внезапно станет моим союзником. Уже давно я не жду этого от сестры. С тех пор, как мы порвали друг другу душу в клочья, словно разъяренные кошки, когда выбирали для мамы гроб.
– Сейчас не открывай, – настойчиво говорит она. – После. Когда я уйду. Там много интересного, о чем широкая публика понятия не имеет. Не делай удивленное лицо. Я на общественных началах работаю для друга Майка, адвоката. Я научилась нескольким тактикам, особенно если речь идет о домашнем насилии и муж пытается уничтожить жену в социальных сетях. Я была не права. Ты должна дать отпор. Но предварительно вооружившись.
Я провожу пальцем по краю конверта:
– Чтобы это раздобыть, тебе пришлось нарушить закон?
Она пожимает плечами:
– Может быть, я действовала не совсем этично. Без спросу воспользовалась программным обеспечением в офисе.
– Майк знает?
Она качает головой:
– Майк считает, мы не должны в это влезать. Что Буббу Ганза надо игнорировать. Подождать, пока он найдет себе новую блестящую вещицу. Майк думает, обойдется без последствий. Люди скоро забудут об этой истории. К тому же из нее можно извлечь пользу, если всплывут какие-нибудь полезные сведения про Лиззи Соломон. Но мы-то знаем, что люди не забывают.
Она резко откашливается.
– Что подводит меня ко второй части. К тому, ради чего я пришла. Мне не следовало обвинять тебя, особенно когда гробовщик пытался всучить нам ДСП вместо вишневого дерева. И на самом деле я не думаю, что ты спала с Майком и обманывала меня.
Бридж начинает разглаживать складку на простыне, которой там нет.
– Мы обе знаем, что это я спала с Майком и лгала тебе. Спала с ним, зная, что ты его любишь. И об этом я тоже лгала. В том числе самой себе.
Мы годами ходим вокруг да около. Но никогда еще Бридж не заходила так далеко. Я так и не знаю, чувствовала ли она себя виноватой хоть на мгновение. А теперь, когда она ступила ногой в воду, мне хочется крикнуть ей, чтобы не будила змей.
– Первый поцелуй был случайным. Через две недели после того, как ты уехала в колледж.
Всего две недели. В голове тупо ноет. Может ли мужчина остаться слепым к ее красоте? Даже сейчас, когда она выглядит простушкой – бледная кожа, растрепанные волосы, глаза и губы не выделены ни подводкой, ни помадой.
– Мы оба по тебе скучали, ощущали себя брошенными. – Бридж не собирается останавливаться. – Не знаю, кто кого первым поцеловал. Я сказала себе, что ты не уехала бы так далеко, если бы действительно его хотела. Если бы он был для тебя самым важным на свете. Я сказала, что заслужила его постоянство. Заслужила копа с пистолетом из богатой семьи. Кого-то, кто заботился бы только обо мне. Не уверена, любила ли я тогда его самого или то, чем он мне казался. Но сейчас я люблю его. Больше всего на свете.
– Он никогда меня не хотел, – сухо бросаю я. – На вечеринке в честь помолвки он сказал, что я ему как сестра, которой у него никогда не было.
Отмахнулся от того, что бурлило между нами, сказав банальность.
– Быть с тобой означало для него все равно что спрыгнуть с Луны. Восхитительно, но никакой ясности. И его мать тебя… не одобряла. И ты бросила его, Вив. Это ведь ты его бросила.
Она кладет руку мне на плечо:
– Не важно почему. Вы двое не закончили между собой. Мама дважды сказала мне об этом – на следующий день после моей помолвки и когда я видела ее в последний раз, с этим ужасным шарфом на голове. Она сказала, что придет момент, когда я смогу все исправить, но мне может не понравиться, что для этого потребуется. И если я этого не сделаю, все, что я любила, может разрушиться. Поэтому я так на нее злилась в самом конце. И на тебя.
Моя мать, которая манипулировала Бридж до последнего вздоха.
– Я считаю, тебе следует переспать с Майком. – Голос твердый. И громкий. Должно быть, я неправильно расслышала.
– О чем… ты… говоришь?
– Я даю тебе разрешение. Для нас с тобой это единственный способ знать наверняка.
– Бридж…
– Только прошу, я не желаю подробностей.
Она хватает сумку, прижимает к сгибу локтя, делает глубокий выдох, который сдерживала все это время. Я ощущаю легкий аромат шардоне, выпитого за завтраком. Ее глаза больше не похожи на непрозрачные омуты. В воде что-то колышется. Может быть, я наконец-то вижу существо, что спит на самом дне.
Как и наша мать, Бридж еще прекраснее, когда ей больно и слезы вот-вот польются из глаз. Мне становится больно за нее, и в то же время я закипаю. То, что она предлагает, – это петля, а не ключ из тюрьмы.
Цепочка свисает с ее ладони. Прежде чем я успеваю ее остановить, Бридж надевает ее мне через голову.
– Прими от той, которая вечно боится что-нибудь потерять, – это лучший способ сохранить кулон в целости и сохранности. Носить на себе. Вокруг шеи. И сделай нам одолжение. Сними этот халат с ромашками и выброси. Это какая-то жуть.
Я почти ее не слушаю. Цепочка дрожит на моей коже.
Синяя лошадь грохочет копытами. Это ржание или крик?
Я разглядываю ложбинку меж грудей двадцатилетней девушки, которая устанавливает передо мной микрофон. Треугольный вырез на загорелой коже ведет то ли к родинке, то ли к оброненной крошке шоколада.
Она сказала, что ее зовут не Джо, а Жуа, на французский манер, и усадила меня в кресло, вручив запотевшую бутылку воды и мягкие дорогие наушники. Гладкая поверхность стола, за которым будет сидеть Бубба Ганз, похожа на деревянную обшивку роскошного автомобиля. Поверхность пуста, как и его кресло.
Гостевая и хозяйская половины разделены кристально чистой акриловой перегородкой, не доходящей до потолка примерно на треть, – не знаю, сделано это для того, чтобы гости не изрешетили его пулями, или для того, чтобы он их не пристрелил. За столом на небольшой книжкой полке на фотографиях в рамках Бубба в манере Форреста Гампа жмет руки разным историческим личностям. С краю висит семейный портрет.
Мы проведем прямую трансляцию, а также запись для его подкаста. Я пытаюсь дышать глубже – и не могу. Это была очень дурная идея, Бридж. Я задыхаюсь, как будто черная акустическая плитка, которой здесь выложен каждый квадратный дюйм, совершенно не пропускает воздух.
– Бубба специально просит выключать кондиционер, – говорит Жуа, и я замечаю, как по моему лбу стекает струйка пота. – Считает, от этого разговор становится напряженнее. Извините, что он опаздывает. Он вечно опаздывает. Но в других эту черту ненавидит. Две недели назад он урезал мне зарплату, а я всего-то зависла в пробке за разбитым восемнадцатиколесным тягачом. Жизнь его сотрудников упростилась бы, если бы он не настаивал на аренде этажа в центре, в небоскребе «Даллас». Вести шоу можно откуда угодно. Но ему нравится иметь престижный адрес: «Фаунтин-плейс». Да и качество звука тут потрясающее. – Она пожимает плечами. – Не такой уж он жуткий тип. Ладно, иногда именно такой. Но даже если бы он урезал мне зарплату дважды в месяц, для выпускницы филологического факультета по специальности «английская литература» я все равно зарабатывала бы неприлично много.
Жуа поправляет прядь моих волос, которая мешает микрофону.
– А знаете, для ученой вы симпатичная. Ну, то есть просто симпатичная. Хорошенькая, без всяких оговорок. – Она колеблется. – Иногда с Буббой это помогает. Если вы хорошенькая.
– Еще советы будут? – спрашиваю я резко. – Могу я рассчитывать, что он будет придерживаться договоренностей, которые мы обсудили по электронной почте?
– Советы? Насчет Буббы? Сколько угодно. Не выводите его из себя. Не переходите на личности. Он на этом собаку съел. Про любые договоренности можете забыть. Если сумеете, сделайте ему пару комплиментов. Играйте на его самолюбии. Хотя это может выйти вам боком.
– Это вы собирали обо мне информацию? – спрашиваю я напрямик. – Вы сочиняли эту ложь?
Жуа возится напротив меня, регулируя высоту микрофона Буббы.
– А там было много лжи?
– Гордитесь собой? – не отстаю я от нее. – Сейчас, когда мы пообщались живьем? Когда вы увидели, что я такой же человек, как и вы?
– Хочу сказать вам то, что говорю каждому, кто садится в это кресло. Бубба не станет разводить церемоний. Никаких прелюдий. Он нажмет вон на ту красную кнопку и обрушится на вас сверху, как немецкий пикировщик. Я проработала с ним полгода, но сомневаюсь, что он знает, с чего начнет разговор, когда откроет рот. Повторюсь, ничего личного.
Бубба Ганз прибывает десять минут спустя, допивая бутылку зеленой комбучи, в футболке «Зажги с Буббой Ганзом» поверх линялых джинсов. Он худее, чем я ожидала, очень загорелый, в сандалиях «Тева» с голыми пальцами, словно только что с тропического острова. Я наблюдаю, как он включает единственный вентилятор в комнате, направленный прямо на него. До половины шестого, запланированного начала передачи, остается полминуты.
Меня он не замечает до того, как, откинувшись на спинку кресла и внезапно оживившись, не нажимает красную кнопку. Лицо мгновенно превращается в бульдожий оскал. Я начинаю нащупывать свое обычное успокоительное, что-нибудь острое, уколоть палец, даже если знаю, что в кармане пусто. Заколку для волос, принадлежавшую Лиззи, я оставила на полочке в ванной. Сказала себе, что костыли мне ни к чему.
– Привет, ребята, – начинает Бубба Ганз. – Я растягиваю слова, как батрак с ранчо, получивший тепловой удар, потому что на улице чертовски жарко. А скоро и у нас в студии начнется жара. Сегодня в прямом эфире весьма специфический гость, Вивиан Роуз Буше, астрофизик-экстрасенс, которая с лютой яростью взялась за дело Лиззи Соломон, девочки, пропавшей десять лет назад из викторианского особняка ужасов в районе Фэрмаунт в Форт-Уэрте. Мисс… простите, доктор Буше ограничивает меня тремя вопросами по этому делу – как она утверждает, так условлено между ней и полицией, – и я приберегу их к финалу. Впрочем, мы найдем чем заняться, и скучно вам не будет. Впервые нам удалось заманить в эту студию экстрасенса, астрофизика и охотницу за инопланетянами с гарвардским образованием – черт, возможно, второй такой просто нет на свете! Но начнем мы с одной из моих любимых тем: космических теорий заговора. Поведайте людям, верите ли вы в них, доктор Буше?
– В инопланетян? – заикаюсь я. – Или в космические заговоры?
– Полагаю, вы согласитесь, доктор Буше, что частично они пересекаются. Давайте начнем с чего-нибудь основополагающего. Как вы думаете, мы высаживались на Луну?
– Я не думаю, я знаю, что высаживались.
– Как вы считаете, способно ли НАСА солгать американскому народу?
Мое сердце выскакивает из груди, а шелковая рубашка трепещет, словно алая бабочка. При чем тут НАСА?
Какой самый показательный пример я могу привести? И должна ли? У обсерватории с НАСА действующий контракт. Где-то там, далеко, моя начальница прибавляет громкость.
– Я вижу, Буше, мой вопрос заставил вас понервничать.
Я наклоняюсь к микрофону:
– Сегодня мы знаем, что вероятность катастрофического сценария с первым запущенным шаттлом была пятьдесят на пятьдесят. С такой вероятностью героические астронавты Джон Янг и Роберт Криппен могли погибнуть. Однако в то время у НАСА не было точных данных. Тем не менее они объявили Конгрессу и всему миру, что шансы гибели астронавтов составляют один на миллион. Если бы НАСА сообщило миру о своей неуверенности, возможно, первый шаттл никогда бы не стартовал.
Звучит скучно и монотонно, словно я делаю доклад на конференции по физике. Не знаю, хорошо это или плохо для моего интервью.
– Значит, вы считаете, у правительства есть правомерные основания, чтобы регулярно лгать своему народу?
Прокол. Произвольное утверждение.
– Такого я не говорила. Просто ответила на ваш вопрос подходящим примером.
– Небеса над нами действительно такие, как рассказывала мне сестра Мария Серафина во втором классе?
– Я не совсем поняла вопрос. Вы спрашиваете, сидят ли на облаках крылатые ангелы? – Я не пытаюсь изгнать из голоса недоверие. – Разумеется, ренессансные облачные города – это иллюзия. Как и мирное звездное небо Ван Гога. Открытый космос – причудливое, голодное, мрачное-премрачное место.
– Стало быть, в Бога вы не верите. Есть лишь большое, жирное, черное ничто. Впрочем, большинство ученых не верит в Бога.
– Это заблуждение, будто большинство ученых не верит в Бога, – огрызаюсь я. – Многие из тех, кого знаю я, верят. Мы постоянно задаемся вопросом: каким образом Господь создал все это? Я всего лишь заметила, что рай не похож на картины ренессансных художников.
– А что для вас рай и ад, доктор?
Я перевожу дыхание, размышляя, насколько откровенной хочу быть.
– Рай – это когда мы сами выбираем свою мудрость. В один прекрасный день носиться среди звезд, назавтра – ехать на атомах водяных молекул по осмотическим нитям к лепестку орхидеи.
– А как насчет ада?
– Ад – это отсутствие разума. Для меня это быть амебой без мозга.
– Хорошо. Если не возражаете, давайте пока оставим ренессансных ангелов и обустройство внутри орхидей. Ходят слухи, что вы преследуете инопланетную жизнь в темных небесах южного и западного Техаса, используя для этого дарованную вам Богом телепатию.
Он выставляет меня чокнутой.
– Ты сам сказал, Боб. Никто, кроме тебя.
Эти четыре сказанных в сердцах слова – отнюдь не скучных и монотонных – заставляют слушателей понять, что я презираю их гуру. Что он меня бесит. Нехорошо.
Факты, Вив, факты.
Я резко откашливаюсь, что, вероятно, звучит через микрофон, как скрежет бензопилы.
– У нас есть единственная точка измерения – наше собственное существование, – дабы предположить, что в наблюдаемой Вселенной существует нечто похожее. И уравнение Дрейка, и парадокс Ферми объясняют математически, почему до сих пор мы не встретили инопланетян, но они полагались только на предположения, основанные на существовании разумной жизни на Земле. Одно из предположений заключается в том, что, вероятно, мы недостаточно важны или интересны, чтобы нас посещать. А возможно, мы – великолепный сапфир, который вращается в полном одиночестве. Да и черт c ним.
– Наш славный доктор упомянула черта. Призналась, что переживает экзистенциальный кризис. Думаю, до чего-нибудь мы договоримся. Ну же, доктор, смелее. Даже Конгресс официально расследует случаи посещения инопланетянами. И вы не можете отрицать, что два богатейших человека в мире ведут на них охоту, используя в качестве базы Техас. Почему Маск решил купить захолустный приграничный городишко Бока-Чика для расширения своей огромной компании «Спейс-Икс» и запусков гигантской ракеты «Старшип»? Почему Джефф Безос построил площадку для запуска неподалеку от Ван-Хорна? А я вам скажу почему. Это захолустье, где никто, черт возьми, не увидит, чем они занимаются в штате, который верит, что у вас, черт возьми, есть право беспрепятственно вести собственный бизнес. Эти двое работают от имени правительства? Черт, они что, решили колонизировать Техас неизвестным инопланетным видом? И чтобы придать своим делишкам убедительности, используют вас, помешанного на космосе экстрасенса с крутой научной степенью?
– Илон Маск видит будущее цивилизации на других планетах, – сухо замечаю я. – Джефф Безос хочет переместить промышленность в космос, чтобы не разрушать нашу планету.
Я разорвала клочок бумаги со списком вопросов, который сжимала в ладони. Мне не удалось пока озвучить ни один из них. Я не объект этого интервью, а канал для безумных идей Буббы. Он забрасывает в воду множество крючков, надеясь оседлать акулу. Я почти, почти жалею, что не позволила ему начать с Лиззи.
Я спрашиваю себя, не выложить ли ему подробности моих реальных исследований, или это прямой путь к саморазрушению? Горло пересохло. Как в пустыне. Мне трудно удержаться, чтобы не прокашляться. Я справлюсь.
– Бока-Чика – очень удобное место для запуска, – хриплю я. – Он находится на самом юге, и можно использовать вращение Земли для вывода ракет на орбиту. Поэтому Маск его выбрал.
– Хороший, научно обоснованный ответ, но он не вполне объясняет совпадения или факторы страха, возникшего с тех пор, как эти чокнутые миллиардеры перебрались в техасскую глубинку управлять секретными базами. Я пытаюсь понять, связан ли их интерес к этому месту с таинственными огнями в пустыне неподалеку от Марфы. Мы веками гадали, что это за херня. Инопланетяне уже здесь, не так ли? А Биг-Бенд – настоящая «Зона пятьдесят один»? Давайте, доктор Буше, поведайте правду здесь и сейчас.
Я в ярости наклоняюсь к микрофону:
– Вы не можете… не можете просто так бросаться обвинениями. Мои исследования – это кропотливая, часто монотонная работа по поиску необъяснимого света среди звезд. Я понимаю, что это не повышает рекламной привлекательности вашего шоу. То ли дело чокаться бокалами «Маргариты» с инопланетянами в пустыне.
– Все, что я делаю, посвящено необъяснимому, – рявкает он в ответ. – Я всегда говорю то, что никто не осмеливается. Беру пример с одной из самых легендарных техасских журналисток, упокой Господь ее заблудшую политическую душу. Молли Айвинс[561]561
Молли Айвинс (1944–2007) – техасская журналистка, политический обозреватель, сатирик.
[Закрыть] жила и умерла под девизом: «У Молли Айвинс кишка тонка? Посмотрим!» Я сказал бы, что мы похожи, пытаемся докопаться до истины любыми доступными способами.
Я подумываю о том, чтобы сорвать наушники. Хлопнуть дверью. Именно этого он и добивается – эффектной картинки на всех айпадах и мобильниках.
Я наклоняюсь к микрофону.
– Вы не можете равнять себя с Молли Айвинс, – замечаю я холодно. – Или ставить знак равенства между Илоном Маском и Джеффом Безосом, если вести речь о межпланетных путешествиях. Что бы вы ни думали об Илоне Маске, он нанял лучших ученых и инженеров. Он не боится потерпеть неудачу, раз за разом взрывая последние разработки. Его компания планирует полеты в далекий космос с целью его освоения. Джефф Безос организует развлекательные полеты для туристов. Вроде вашего шоу. Карнавальные представления.
Я прерывисто вздыхаю. По телефону Бридж дала мне три совета, которых мне следует придерживаться после того, как выйду из дома.
Вести себя как ученый. Не терять контроля над интервью. Заставить его защищаться.
Первый из трех.
– До сих пор это было забавно, – сообщает своим слушателям Бубба Ганз. – Доктору Буше не помешала бы рекламная пауза, а мне хлебнуть пивка. Народ, через две минуты случится то, чего вы так долго ждали: бескомпромиссное интервью с экстрасенсом, которая смотрит на звезды, чтобы найти могилу легендарной Лиззи Соломон! Заслуживает ли доверия доктор Вивиан Буше? Или мы имеем дело со спятившей астрологиней, пережившей в детстве убийство, совершенное в ее доме? Делитесь в «Твиттере» тем, что знаете!
Мозг раскалывается, кружится, как от удара хлыстом. Наверняка такие же чувства испытывают слушатели. Я оказалась не готова к его фирменной эфирной шизофрении. Может быть, другого и не следовало ожидать.
В наушниках внезапно включается реклама онлайн-курса по щекотанию форели. Всего за 19 долларов 99 центов я могу научиться ловить форель, пальцами растирая ей брюшко и вводя в транс.
Бубба Ганз уже встал с кресла и вышел за дверь. Никакой милой болтовни.
Две минуты. У меня есть две минуты, чтобы собраться с мыслями.
