Текст книги "Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Дженнифер Линн Барнс

Соавторы: Донна Леон,Джулия Хиберлин,Фейт Мартин,Дэвид Хэндлер,Дейл Браун,Харуо Юки,Джереми Бейтс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 291 (всего у книги 327 страниц)

32

Карл резко встал и ушел с балкона, а я еще долго сидела на его шезлонге, глядя, как Хьюстон погружается в сон и просыпаются звезды.

Когда я вернулась в номер, Карл не проявил ни малейшей готовности разглядывать пасьянс из моих фотографий, показывать язык (в доказательство того, что все таблетки проглочены) и обсуждать сверхъестественные способности моей сестры.

Все вернулось на круги своя: Карл сидит по одну сторону двери, а я лежу в кровати по другую – с его книжкой, засмотренной практически до дыр. Лет в восемнадцать у меня появился такой ритуал – каждый вечер перед сном разглядывать эту книгу. Видимо, в надежде отыскать на ее страницах все нужные ответы. Из-за двери доносится гиканье Стива Харви – марафон с просмотром «Семейной вражды» может длиться всю ночь напролет. Карл пока ничего не знает о запланированной на завтра встрече. Я велела ему встать и одеться к восьми утра, но он не спросил зачем.

Стопка из четырех подушек, на которые я прилегла, подозрительно мягкая: сколько гусей умерло, чтобы я могла прилечь? Портативный замок надежно закреплен под дверью – уродливый штрих в интерьере, создатели которого так упорно пытались меня успокоить.

Несколько минут назад я сняла с Барфли повязку – так было велено в инструкции из ветклиники – и сунула ему в рот лекарство. Дверь в гардеробную приоткрыта, оттуда доносятся его храп и сонное поросячье фырканье. Десять минут я наблюдала за его мерно поднимающимися и опадающими швами, пока не убедилась: он действительно спит, а не судорожно втягивает последние глотки воздуха перед смертью.

Я сижу в огромной растянутой папиной футболке, которая доходит мне до середины бедра. От пота его трудов и волнений она стала тонкая и мягкая – когда он умер, подстригая лужайку на августовском пекле, я попросила отдать мне только эту вещь. Я училась на первом курсе университета.

Раньше мне становилось плохо при мысли о том, что кто-то может носить вещи покойника или кататься по-собачьи в его постели, пытаясь уловить хотя бы намек на запах любимого человека. Я не понимала, почему в нашем шкафу до сих пор висят дедушкины темные костюмы и рубашки поло – ведь его похоронили пятнадцать лет назад.

Бабушка хранила за его парадными брюками свой гигантский «Электролюкс» и всякий раз, когда она просила достать из шкафа пылесос, сердце мое уходило в пятки. Для меня это было все равно что открыть небольшой домик с привидениями (и ароматизатором «Олд спайс»). А Рейчел говорила, что шкаф похож на гроб. Однако это не доставляло ей никаких неудобств в отличие от меня.

Потом я все поняла. Я садилась в наш темный шкаф и терлась щекой о подолы ее платьев. С наслаждением вдыхала запах пыли и ее духов с ноткой сладкого табака.

Помню, какой она бывала доброй. Когда я заболела ветрянкой, Рейчел каждый день караулила на улице грузовичок с мороженым, чтобы купить мне радужный фруктовый лед на палочке. Однажды она целое лето готовила меня к волейбольным соревнованиям. И распускала слухи о вредном мальчишке, который распускал слухи обо мне.

Я листаю фотографии одну за другой. Похоже, большую часть последних шести лет я провела в компании этих бумажных человечков. Корешок давно стал податлив и без малейшего сопротивления открывает развороты.

В который раз я останавливаюсь на «Девушке под дождем» и гадаю: она ли – промокший насквозь призрак Карла? Очередная жертва, которую он не в силах забыть… Снимок невероятно выразительный, сюрреалистичный. В комментарии Карл назвал свою элегантную модель Золушкой.

Мне хочется стать плоской и войти в фотографию, ощутить пощечины дождя, крикнуть девушке «Стой!». Спросить, жива ли она. Узнать, какое у нее лицо – красивое или обыкновенное? Торопится она домой или спасается бегством?

Переворачиваю еще две страницы. И вот я снова у себя в шкафу раздвигаю одежду… Близняшки. Две Мэри, как их назвал Карл.

Удар под дых. Смотреть на них всегда больно. Мне так и не удалось узнать настоящие имена девочек или отыскать их среди пропавших без вести. Остается лишь гадать.

Следующая фотография. Старинные качели, пустые, на ржавых цепях, с выломанными дощечками, похожими на гнилые зубы. Очередная заброшенная, мертвая вещь, которую Карл высокохудожественно вернул к жизни. На этих качелях когда-то сидели люди – парочки болтали и целовались, мечтатели мечтали, младенцы спали, друзья разговаривали. Высыхал на лбу пот, спадал жар.

Река жизни. Какое место в ней отведено девочкам-близняшкам? Рейчел? Мне?

Фотографии Карла без конца ведут со мной беседу, но говорят вовсе не то, что я хочу услышать.

Внезапно из соседней комнаты раздается такой громкий и резкий звук, что от испуга я отбрасываю книгу в сторону. Она ударяется о стену, корешок трескается, и книга разваливается надвое, словно ее разрубили топором. Наступает тишина.

Я уже бегу. Колени подгибаются, прохладный воздух проникает сквозь тонкую футболку. Из гардеробной доносится пронзительный скулеж Барфли. Интересно, кому досталось? Стиву Харви из телика, пухлому отражению Уолта в зеркале? Или же Карл поднес зажигалку к чему-то горючему и опасному…

Барфли все скулит.

Я не хочу выходить из комнаты. Но и прыгать с одиннадцатого этажа с собакой на руках тоже не хочу. Моя сестра обожала высоту, а я всегда смотрела на нее снизу.

Сквозь дюймовую щель под дверью никакого дыма не сочится. Я нагибаюсь и втягиваю носом лишь попурри из синтетики, пыли и цветочного ароматизатора для ковров.

Я прижимаю ухо к полу и слышу Карла. Он что-то говорит вслух. Пересчитывает тяжелые предметы, по одному сгребая их с твердой поверхности.

– Все будет хорошо, – заверяю я Барфли.

Надев шорты, открываю дверь.

Карл вывалил мешок камней на лакированный кленовый стол.

Считает свое «золото».

– О, вышла из крепости! – благодушно замечает Карл, не поднимая головы.

Он увлечен работой и не замечает, что от острых камней на полированной столешнице остаются длинные тонкие царапины – в придачу к старым призрачным следам от бутылок шампанского.

– Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре…

Пластиковый контейнер с фотографиями, которые час назад он отказался рассматривать, лежит на полу посреди комнаты. Пустой. Жертвы убийц и их родственники – люди, которых я годами коллекционировала, холила и лелеяла – раскиданы по парчовым диванам, стульям с высокими спинками и ковру.

Одна фотография прислонена к настольной лампе, стоящей на дальнем конце стола. Я невольно поражаюсь красоте сестры. И подмечаю, как удачно вписалась в интерьер комнаты алая стена сарая. Тень от абажура странным образом оживляет снимок, причем так явно было задумано – человеком, который умеет работать со светом и тенью.

– Это твоя сестра, – говорит Карл.

– Откуда ты знаешь? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Тридцать восемь. Тридцать девять…

Он спихивает со стола еще один камень – будто скребет когтем мне по спине.

Откашливаюсь.

– Пятьдесят, – говорит он. – Пятьдесят два…

– Откуда ты знаешь, что это моя сестра?!

– А ты как думаешь? Вы похожи. – Он указывает на мой палец. – И ты носишь ее кольцо.

Название: ДВЕ МЭРИ

Из книги «Путешествие во времени: фотографии Карла Льюиса Фельдмана»

Восточный Техас, 1992

Серебряно-желатиновая печать

Комментарий автора:

Я наткнулся на этих близняшек на востоке Техаса в день похорон моего дяди. Всю жизнь он выращивал на своих полях картофель, пока не умер от рака кожи. Похоронных дел мастер оставил грязь у него под ногтями. Он хотел все вычистить, но тетя запретила. «Тогда это будет не он», – сказала она. Опустив гроб в могилу, мы, как это принято, вернулись в хижину к совместному перевариванию горя и южных деликатесов. В какой-то момент мне удалось выскочить на улицу с камерой, и я решил немного поснимать в лесу. Эти маленькие феи встретились мне в самой глуши. Не знаю, как они туда попали и почему сидели в грязи в своих белых крестильных платьях. Они заметили меня не сразу, минут через двадцать.

– Вы кто такой? – крикнула одна из девочек. – Вы нас напугали!

– Я Карл.

– А я Мэри, – сказала первая.

– И я тоже Мэри, – с хитрой улыбкой добавила вторая.

День пятый

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 10 лет.

Как не бояться, что репродукция «Крика» над кроватью моей сестры ночью оживет

1. Перед сном три раза стучать по картине.

2. Стараться все же не стучать.

33

– Что ж, молодой человек, давайте начнем. Какое сегодня число?

– Какое-то там июля, – охотно отвечает Карл.

Эта действительно молодая женщина представилась нам так: «Я доктор Эми, интерн. Считайте, как закуска перед основным блюдом». Она очень хорошенькая, сияет улыбкой и олицетворяет собой люто ненавидимое мной снисходительно-жизнерадостное отношение к старикам. Карл явно ловит кайф, когда видит ее голую коленку, выглядывающую из-под белого халата.

Вчера вечером я сама собрала с пола все фотографии. Немного помедлив, оставила одну под лампой. Полночи я вертелась на своих пуховых перинах, думая, как же сообщить Карлу новость – ему предстоит полдня провести в кабинете невролога. Весьма именитого невролога, ради встречи с которой мне пришлось отчаянно врать и поднять на уши кучу людей.

Карл меня удивил.

– Я «за», – сказал он утром. – Может, ей удастся угомонить мою руку, а то надоела уже – прыгает и прыгает. На завтрак я хочу «Жабу в норке» из гостиничного меню. Вот, почитай-ка: сбрызнутые сорговой патокой гренки с апельсиново-ванильной пропиткой, теплым клубнично-бальзамическом соусом, маринованным ревенем, мятно-базиликовым сливочным маслом и козьим сыром.

Карл получил свой фантастический завтрак, а гостиничный автобус бесплатно подбросил нас до клиники, потому что та располагалась в радиусе четырех километров от отеля. И вот теперь доктор Эми что-то чиркает в блокноте. Затем вновь озаряет Карла своим лучистым взглядом.

– Кто у нас президент?

– Идиот.

Чирк-чирк.

– А что, я ведь правильно ответил!

– Вы отвечайте, сэр, и ни о чем больше не волнуйтесь. Повторите, пожалуйста, за мной: «Пес, вилка, нога».

– Кошка, ложка, рука.

– Произнесите слово «мир» наоборот.

– Й-У-Х.

– Дам вам вторую попытку. М-И-Р.

Сексуально картавя, она произносит слово еще раз. Теперь понятно, как ее угораздило попасть на практику в одно из самых экспериментальных медицинских учреждений страны по лечению деменции.

– А-П-О-Ж, – по буквам отвечает Карл, да еще с таким придыханием, что у юной докторицы взлетает со лба белокурая прядь волос.

– Отлично. А теперь, пожалуйста, возьмите в руку листок, согните его пополам и положите на пол.

Карл выполняет распоряжение.

– Превосходно! – Она поднимает с пола листок, вручает ему и мурлычет: – Теперь закройте глаза.

– Как тебе угодно, милая.

Он вытягивает губы в поцелуе. Доктор Эми не обращает на это никакого внимания.

– Возьмите у меня карандаш. Напишите на листке какое-нибудь предложение. Вот, можете взять мой планшет. Простите, я немного торможу – день только начался, а уже столько хлопот! – Она изображает усталый вздох. – Проще некуда: закройте глаза, возьмите карандаш, напишите предложение. – Уверена на сто процентов, что больным деменцией запрещено говорить «проще некуда».

– Что угодно могу написать? – хлопая ресницами, уточняет Карл.

– Что угодно.

Зажмурившись, Карл пишет что-то на листке бумаги, затем складывает его пополам и возвращает практикантке.

– Превосходно. Теперь откройте глаза.

Она разворачивает листок и, не глядя, сует его под зажим планшета. Тут же принимается что-то писать. Когда до нее наконец доходит, что написал Карл, по ее лицу и шее разливается яркая краска, похожая на ожог первой степени.

– Доктор скоро вас пригласит, – коротко чеканит доктор Эми. С нами она закончила.

– Сколько ты им заплатила? – спрашивает Карл, когда дверь за ней закрывается. – Какие документы и кредитки предоставила? Как мне тебя называть?

– Пожалуйста, сделай над собой усилие, – говорю я. – Визит к врачу входил в список моих условий, и у миссис Ти ты говорил, что ничего не имеешь против. А называть меня по имени в присутствии людей вообще не надо. Так всем будет проще.

– Не помню, чтобы соглашался. И еще я не доверяю людям, которые употребляют в речи слово «превосходно».

– Понимаю, Карл. Забудь. Мы пришли к другому врачу. Это была всего лишь «закуска».

– Не мы, а ты, – поправляет он. – Я почетный ветеран так называемых тестов Блесседа, основанных на шкале деменции Блесседа, выдуманной каким-то чуваком по фамилии Блессед[530]530
  Фамилию «Блессед» можно перевести с английского как «благословенный». – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]. Если Дева Мария имеет к этому какое-то отношение и лучше врачей на свете уже не сыскать, то нашим мозгам крышка.

С каждой милей, с каждой минутой Карл становится все меньше похож на того безгласного идиота, который жил у миссис Ти, носил галстук с Гринчем и не проявлял ни малейшего интереса к стихотворению Уолта Уитмена «Песня большой дороги» в моем исполнении. Он без конца острит, умничает, сыпет многоуровневыми метафорами и аллюзиями.

При этом минувшей ночью Карл снял со стен номера все зеркала и красные маки, аккуратно положил их на пол или отвернул к стене, точно непослушных детей. От блеска и величия гостиничного люкса не осталось и следа. Комната сразу стала маленькой, безликой и плоской, как коричневый задник зеркал. Свой поступок Карл объяснить не смог.

– Врач, которую мы ждем, все про тебя знает, – говорю я.

– Не понял. А про тебя она что-нибудь знает? Потому что ты вообще не моя дочь.

У меня в груди вспыхивает крошечный огонек паники – Карл так и задумал, конечно.

– Про это лучше не упоминать. Вообще ничего не говори обо мне при людях. А то быстренько вернешься к миссис Ти.

Карл только усмехается.

Надеюсь, светило медицины Люси Блюмштайн оправдает наши ожидания. Я долго отваживалась на визит в клинику, и для меня это большой риск (впрочем, только один из многих). Вы сами не знаете, чего добиваетесь. Это гадание на кофейной гуще, сказала она мне по телефону. Поскольку случай нестандартный, я найду для вас время, но точной и мгновенной оценки не обещаю. Я не смогу с уверенностью сказать, убийца он или нет. Однако, судя по голосу и тону, доктор Блюмштайн явно была заинтригована.

Мы с Карлом одновременно поворачиваем головы на стук. Входит крошечная и совсем неулыбчивая женщина. Мне удалось разнюхать, что сорок шесть лет назад ее взяла из корейского приюта состоятельная американская семья. Впоследствии Люси получила два высших образования – в Принстоне и Университете Джонса Хопкинса.

Теперь у нее под глазами залегли огромные темные мешки. Мятая медицинская форма висит как на вешалке, намекая на постоянные сверхурочные и ежедневную диету из пресных батончиков мюсли. Никакой косметики и украшений, никаких планшетов, блокнотов, телефонов. Доктор Люси Блюмштайн взяла на консультацию только свои мозги.

– Здравствуйте, мистер Фельдман. А вы, должно быть, дочь?

Киваю.

– Я доктор Блюмштайн. Можете называть меня Люси. – К моему великому облегчению, она ничего не говорит о нашем телефонном разговоре, хотя тогда, по телефону, она без всяких церемоний заявила, что не держит секретов от пациентов, если они не утратили способности к мышлению. – Мистер Фельдман, сядьте на этот стул, пожалуйста.

Настроение у Карла изменилось. Я вижу это по его деревянным движениям, по тому, как он сбрасывает ноги с кушетки и ударяет каблуками по полу.

Впрочем, распоряжение врача он выполняет.

Та подкатывает свой стул и садится напротив.

– Мистер Фельдман, упритесь руками мне в руки, пожалуйста, и как можно сильнее толкните.

Карл медленно поднимает ладони. Я смотрю вниз, на их ноги: одни в сапогах из змеиной кожи, другие в резиновых сабо «Биркеншток». Исход этой дуэли известен мне заранее: сейчас доктор Блюмштайн пронесется на своем офисном стуле по комнате и влетит прямо в красочную пластиковую модель мозга, которую Карл с порога окрестил «Картофельной головой».

– Может, лучше не надо?.. – вмешиваюсь я. – Он…

…Уже толкает. Узел на бицепсе заметно напрягся.

Я недооценила докторшу: ее кресло сдвигается всего на несколько дюймов. Вскоре она опускает руки.

– Неплохо.

Лицо у Карла горит, но не от физической нагрузки – от гнева.

– Пусть моя дочь выйдет из кабинета!..

Люси кивает мне на дверь.

Я начинаю соображать, что Карл мог прихватить с собой из номера. Вспоминаю вещи, которые так и не нашла – ножик, красный эспандер. Сегодня утром он не позволил себя обыскать.

Оставлять его наедине с кем-либо не входило в мои планы. Мало ли, что сболтнет…

– Конечно, – говорю я и закрываю за собой дверь.

34

Вот уже сорок пять минут я сижу в вестибюле, пока Люси и Карл общаются. Сорок шесть. Сорок семь.

Доктор Люси Блюмштайн почти все свое время проводит в компании убийц. Напрасно я решила, что она не справится с Карлом и что ее блестящий пластиковый мозг до сих пор никто не скидывал со стола. Большую часть жизни Люси проводит не в этой клинике, на двери которой рядом с именами других партнеров выгравировано ее имя, а в федеральной тюрьме.

Она согласилась оторваться от работы только потому, что я соврала и представилась дочерью предполагаемого серийного убийцы Карла Льюиса Фельдмана. Для верности я даже кинула ей на электронную почту наше совместное селфи на рассыпающихся ступеньках дома миссис Ти. Я знала, что перед такой историей устоять невозможно: знаменитый на весь мир фотограф-убийца, юная ранимая девушка, известный врач с мрачным прошлым и тяжелым детством. Кроме того, я знала, что она будет вынуждена хранить врачебную тайну.

Тот же самый приемный отец, который всем сердцем полюбил двухлетнюю Люси и перевез девочку через океан, одним прекрасным утром выстрелил из пистолета в свою спящую жену. Люси к тому времени уже не было дома: она только-только поступила в Принстон. У отца был Альцгеймер, и стрелял он не очень метко. Приемная мать Люси выжила, однако после долгой реабилитации наотрез отказалась видеть мужа.

Поисковик даркнета на запрос «невролог убийцы деменция» выдал массу статей о талантливой Люси Блюмштайн, которая по выходным приезжала в дешевый мотель и готовилась там к вступительным экзаменам в медицинский. Мотель располагался в пяти милях от техасской тюрьмы, где отбывал срок ее отец – в жестоких условиях, способных взорвать мозг больного Альцгеймером человека.

Окончив университет, Люси уговорила богатого техасского консерватора проспонсировать программу, которая позволила содержать преступников с деменцией отдельно от настоящих убийц, чтобы они грызли свои холодные тосты сколько душе будет угодно и просыпались спокойно, а не под окрики незнакомых вооруженных людей в форме.

Люси Блюмштайн добилась введения новой, ничуть не накладной и, как оказалось, весьма гуманной практики: о преступниках с деменцией заботились сокамерники. Они меняли им подгузники, кормили их, заманивали в душ. Убийцы ухаживали за убийцами.

И хотя по телефону Люси была со мной не очень-то добра, я знаю, что в глубине души она добрая. Я тоже еще добрая, но уже давным-давно не застенчивая младшая сестренка той дикарки с соседней улицы.

Прошло пятьдесят две минуты.

Стеклянная дверь отъезжает в сторону, и в проеме возникает кучерявая голова секретарши.

– Мисс Фельдман?

До меня не сразу доходит, что это я.

– Да-да!

– Люси хочет поговорить с вами в кабинете. Я пропущу. По коридору налево, предпоследняя дверь справа, сразу после уборной. Вашему отцу пока делают обследование мозга. Не волнуйтесь, это быстро.

Быстро. Очень хорошо. Лучше не придумаешь.

Люси уже переоделась в узкие джинсы и синюю футболку, на которой написано: «Девочки не продаются». Вместо больничных сабо на ней белые кеды, на запястье – электронные часы «Эппл».

Кабинет у нее душный, темный, без окон. На стенах – только пара царапин. Она явно не проводит здесь много времени.

По сути, это кладовка, где хранятся одинокий письменный стол, папки с бумагами, толстые медицинские журналы, награды и грамоты, которые наверняка ничего для нее не значат. Думаю, этот кабинет даже больше похож для Люси на тюремную камеру, чем те, что она посещает ежедневно.

Сняв «биркенштоки», она стала ниже на пару дюймов, но по-прежнему вызывает во мне трепет. Я сразу представляю, как убийцы сидят в своих камерах и ждут, когда же заскрипят по блестящему линолеуму резиновые подошвы ее кед.

– Садитесь. – Люси сбрасывает со стула стопку бумаг. – Меня познакомили с Уолтом.

– Ого. А я и не знала, что он тоже поехал.

Ни намека на улыбку. Мои шутки не кажутся Люси смешными. Если вообще что-нибудь кажется.

– Судя по галлюцинациям, у него БДТЛ – болезнь диффузных телец Леви. Она вызывается патологическими скоплениями белка в мозгу, которые влияют на способность человека к мышлению, на его поведение и настроение, а также заставляют видеть то, чего нет. Но это лишь один симптом. На такой ранней стадии БДТЛ галлюцинации появляются у больных крайне редко. – Она пожимает плечами. – Вероятно, без небольшого психоза тут тоже не обошлось.

Я качаю головой:

– Мне известно лишь одно: после того как полиция задержала отца за бродяжничество, ему диагностировали деменцию. Он якобы не помнил, кто он и откуда.

– Такое иногда случается в результате травм или транзиторной ишемической атаки, микроинсульта. Повторюсь: невозможно сделать точное заключение в рамках одной консультации. За обследование я с вас денег не возьму. Он письменно разрешил мне использовать любые сведения о себе в моем исследовании.

– Даже не знаю, стоило ли давать ему на подпись какие-либо документы – тем более без меня…

Она вновь пожимает плечами:

– Это ему решать, не так ли?

– А вам не кажется, что он просто врет?

– Про что?

– Про привидения, например. Про свою плохую память.

– Галлюцинации он не выдумывает. Да, возможно, память подводит его не так часто, как он утверждает. Не ждите от меня великих откровений. Мое исследование, посвященное сознанию и ДНК убийц, еще на зачаточной стадии. Любой убийца имеет некие психические отклонения. Если вам кажется, что Карл сейчас не в лучшей форме, то что вы скажете о заключенном, который каждый день просит меня убрать из унитаза в камере лицо жены? Он видит ее всякий раз, когда мочится. При этом он не помнит, как забил ее до смерти бейсбольной битой сына. Но помнит, что давным-давно прозвал свою жену Дурешкой. «Пожалуйста, вытащите Дурешку из унитаза!» – причитает он на каждой нашей встрече.

– Карл тоже видит галлюцинации…

– Пациент, о котором я говорю, носит подгузник. И не моется. Вообще, – обрывает меня Люси. – Мистер Фельдман прекрасно соображает и страдает лишь незначительной потерей памяти. Ему вынесли оправдательный приговор. Ни вы, ни я не знаем, действительно ли он убивал людей. В противном случае вы бы сюда не пришли.

– Но вы же хотели мне что-то сказать.

Она долго молчит. Слишком долго.

– Спасибо, что уделили нам время. Большое спасибо.

– Вот что, – медленно произносит Люси. – Думаю, вы сможете добиться от него каких-то ответов, если подойдете к делу творчески. Например, спросите Уолта. Только не забывайте о возможных последствиях.

– Каких, например?

– Вы затеяли игру в угадайку с умным и совершенно непредсказуемым человеком. Если ударите его по больному месту, никто не ворвется в камеру и не скрутит ему руки. А готовы ли вы к тому, что он начнет бить по вашим уязвимым местам? Рано или поздно он начнет, поверьте.

Я изо всех сил сохраняю невозмутимость.

– Что скажете о результатах обследования?

– Это решать Карлу. Я не стала спрашивать с вас все необходимые документы, поскольку вы не имеете доступа к его медицинской карте. Но пренебречь конфиденциальностью его данных я не могу, тем более он не мой пациент.

– Он сказал вам, что я ему не дочь, – спокойно, без лишних эмоций констатирую факт.

– Да. Это единственное, в чем он уверен на сто процентов. – Она поднимает руку. – Ничего не говорите. Я понятия не имею, какие у вас мотивы, и это не имеет для меня никакого значения. Я уже давным-давно не позволяю себе судить людей. И вы, кажется, в прекрасной физической форме. Просто внимательно за ним наблюдайте. Умоляю, всегда будьте начеку.