Текст книги "Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Дженнифер Линн Барнс

Соавторы: Донна Леон,Джулия Хиберлин,Фейт Мартин,Дэвид Хэндлер,Дейл Браун,Харуо Юки,Джереми Бейтс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 249 (всего у книги 327 страниц)

– И встречается на каждом шагу, – добавила дотторесса.

– Но Гаспарини обо всем узнал, – проговорил наконец комиссар.

Дотторесса Руберти улыбнулась – едва заметной, жалкой улыбкой.

– К рецептам это не имеет никакого отношения. – И тут же добавила, словно это требовало уточнения: – По крайней мере, в том, что касается меня.

Брунетти позволил себе лишь тихо хмыкнуть.

Дотторесса Руберти схватилась за край стола и отодвинулась, прижимаясь спиной к спинке кресла.

– Все дело в алчности. Донато – человек алчный, и я разрешила себе закрыть на это глаза.

– Купоны? – предположил Брунетти, намекая на то, что ему кое-что известно.

– Да, – ответила она и тряхнула головой, как ему показалось, с искренним недоумением. – Ему было мало. Я понятия не имела о купонах и думала, что он надувает только государство. А потом оказалось, что и стариков тоже…

По ее тону было ясно, что для нее эти два вида мошенничества несравнимы.

– Как именно он их обманывал? – спросил Брунетти не потому, что не знал схемы доктора Донато, а чтобы узнать ее представления о надувательстве.

– Заставлял платить наличными, если они забывали дома рецепт, и давал купон, стоимость которого была эквивалентна цене лекарства. На восемьдесят евро. На шестьдесят. Или на сто шестьдесят. Не важно, лишь бы ему платили эти деньги. – И звенящим от раздражения голосом дотторесса продолжила: – А сам давал старику купон, платил два евро и проводил эту покупку по базе, оставляя себе уплаченную им сумму. К тому времени, когда пациенты возвращались за деньгами – через день, два, неделю или месяц, – они забывали, что им говорили, и тогда доктор Донато в своей задушевной манере начинал объяснять: он всего лишь пытался им помочь и с самого начала предупреждал, что купоны нельзя обменять на деньги или лекарства, а только на другие аптечные товары.

Дотторесса Руберти приложила руки к уголкам рта, слегка натянув кожу.

– О, он очень умен! Знает: старики никогда не признаются, что забыли, что он им рассказывал в первый раз! Ведь признаться – значит подтвердить мой диагноз, а многие не могут или не хотят с ним смириться.

Она убрала руки, и морщинки по обе стороны рта вернулись на место.

– А чтобы никто из них не заподозрил обмана или не рассказал кому-то, что он делает, Донато придумал эту хитрость с двадцатью процентами надбавки. И вместо того чтобы расстроиться из-за того, что они заплатили восемьдесят или пятьдесят девять евро за лекарство, которое могло бы обойтись им в два евро, старики радуются этим двадцати процентам, как бонусу, а на самом деле это способ вынудить их покупать товары, приносящие аптекарю наибольшую прибыль. И то лишь в том случае, если старик вообще вспомнит, что это за купоны.

Дотторесса подумала, не добавить ли еще что-нибудь. Брунетти выжидательно молчал.

Она посмотрела на него через стол, и он увидел, как меняется выражение ее глаз, становится жестче.

– Одна моя пациентка как-то похвасталась, как доктор Донато добр к ней…

– Так вы все и узнали?

– Нет. Я ничего не знала, пока Гаспарини меня об этом не спросил. Тетя рассказала ему о купонах. Он поговорил с ее подругой и услышал такую же историю.

– А что с умершими? – спросил Брунетти: ему было любопытно, как Донато выкручивался в этом случае.

Дотторесса Руберти отвела глаза, потом уставилась на руки, которые сложила перед собой, едва услышав вопрос.

– Это была… – начала она и кашлянула, – его идея. Доктор Донато сказал, что муж одной моей пациентки пришел сообщить о смерти своей жены и пригласил его на похороны. Я его там видела. Через два дня Донато явился ко мне и предложил выписать на ее имя пару-тройку рецептов.

Ее глаза блеснули.

– Я пыталась возражать…

Но как только их с Брунетти взгляды встретились, женщина отвернулась.

– Он предложил мне половину, – выпалила дотторесса Руберти скороговоркой, словно желая побыстрее с этим покончить. – И я согласилась.

Брунетти ждал оправданий и объяснений, мол, появилась особая нужда в деньгах, возникли дополнительные расходы на сына, но дотторесса молчала.

Она жестом попросила его ничего не говорить и продолжила:

– На имя моего сына открыт банковский счет. Все, что я получала от доктора Донато – он всегда платил наличными, – на этом счету, как и те деньги, что мне удалось сэкономить с тех пор, как я узнала, какое будущее ждет Тео.

– Ваш сын имеет право распоряжаться… – Комиссар не смог подобрать слова.

– Нет, он недееспособен. Но моя подруга имеет право подписи и может распоряжаться счетом. Она позаботится о том, чтобы все деньги шли на содержание Теодоро, до последнего цента.

– То есть вы готовы к тому, что будет дальше? – спросил Брунетти.

– С той минуты, когда согласилась написать рецепт для доктора Донато, я была готова к тому, комиссарио, что никогда больше не смогу практиковать как врач. – Ее лицо стало задумчивым. – Как странно… Я знала, к чему это может привести, и все равно делала.

Брунетти не мог с этим согласиться: ему были известны случаи, когда врачи оперировали без надобности, и это никак не повлияло на их карьеру.

– Однако… – начал он, но дотторесса тут же его перебила:

– Не странно ли, комиссарио, что это я напоминаю вам о синьоре Гаспарини?

Брунетти не забыл об этом, а всего лишь попытался отсрочить. Следуя за нитью Ариадны – участием дотторессы Руберти в махинациях Донато – и сочувствуя участи ее сына, комиссар не упускал из виду прямой путь, который привел его сюда.

– Расскажете об этом, дотторесса?

– Честно говоря, тут почти нечего рассказывать. Пару недель назад Гаспарини пришел ко мне и поинтересовался, знакома ли я с доктором Донато, провизором его тетушки. Я ответила, что да. Он спросил, многие ли мои пациенты получают лекарства в той аптеке, и я сказала, что очень может быть, ведь я доверяю профессионализму доктора Донато, и тут я не солгала. Тогда Гаспарини спросил, знаю ли я что-нибудь о купонах, которые Донато дает своим клиентам, и я с облегчением ответила, что понятия не имею, о чем идет речь. Он поблагодарил меня и ушел, но я знала, что еще увижу его.

– Откуда такая уверенность, дотторесса?

– Я поняла, что он за человек. А еще не сомневалась, что дотторе Донато сумеет обратить подозрения Гаспарини в мой адрес. – Она умолкла ровно настолько, чтобы перевести дух, и добавила: – Что он и сделал.

Брунетти предпочел промолчать.

– Гаспарини снова пришел ко мне через неделю. Он был зол. Думаю, Донато сказал ему, что это я предложила идею с купонами. Я попыталась объяснить, что не имею к этому никакого отношения, но синьор Гаспарини не стал меня слушать. Донато убедил его, что во всем виновата я – разведенная женщина, живущая одна, с сыном, который находится в частной лечебнице вместо государственной больницы, куда большинство простых людей вынуждены отправлять своих детей. – Дотторессу передернуло. – Он поверил. Честный мужской разговор… А когда я спросила, какая, собственно, мне выгода от этих купонов, Гаспарини не стал меня слушать.

– И что было дальше?

– Как-то он мне позвонил – думаю, чувство справедливости вынудило его это сделать, – и сказал, что пойдет в полицию. И как только они начнут расследовать эту аферу с купонами, мне придется во всем признаться. И с моей врачебной карьерой будет покончено, не так ли?

Брунетти промолчал, и она повторила вопрос:

– Так ведь, комиссарио?

– Что вы сделали? – ответил он вопросом на вопрос.

– Взяла себя в руки и спросила, не можем ли мы прежде встретиться. Сказала, что это будет справедливо – дать мне хотя бы возможность оправдаться.

Дотторесса покачала головой, словно сетуя на то, что пала так низко.

– Гаспарини сказал, что мы можем встретиться возле его дома на следующий день, поздно вечером, когда он вернется с работы. И не в общественном месте, ведь в округе его все знают и будет странно, если он придет в такое время в бар с женщиной.

Она посмотрела на Брунетти широко открытыми от удивления глазами.

– Мы условились встретиться на мосту в четверть двенадцатого. Я пришла загодя. Хотела принести ему медицинскую карту Тео, но потом решила: не стоит. Для него это не имеет никакого значения. Для Гаспарини я была всего лишь мошенницей, хорошо живущей на средства, украденные у государства, за что должна быть наказана. Думаю, так ему представлялось это дело.

Дотторесса Руберти опять посмотрела на Брунетти и обычным, повседневным тоном спросила:

– По-вашему, это потому, что он всю жизнь работает с цифрами?

– Может быть, – не стал спорить комиссар и поинтересовался: – Что было дальше?

И снова она обхватила лицо руками и стерла с него годы, а потом позволила им вернуться. И взглянула на собеседника.

– Гаспарини пришел точно вовремя. Вокруг не было ни души. – Ее улыбка стала зловещей. – Я попыталась объяснить ему, что не имею никакого отношения к купонам, но он не слушал, даже не дал мне договорить. Он опять завел речь о людях, которые не уважают государство и плюют в общую тарелку, откуда всем нам приходится есть, а потом еще и воруют из нее, наживаются. – Увидев выражение лица Брунетти, она замолчала. Ненадолго. – Да. Вот что я от него услышала. А потом Гаспарини сказал, что ему вообще не следовало со мной встречаться и что он пойдет домой. Разговаривая, мы ходили взад-вперед, и я как раз стояла спиной в том направлении, куда он собирался уйти. То есть у него на пути.

Женщина подняла обе руки на уровень плеч, держа их ладонями вперед, как ребенок во время игры, которому приказали замереть на месте.

– Чтобы спуститься с моста, Гаспарини пришлось бы сперва меня обойти. – Она изумленно посмотрела на свои руки, затем уронила их на колени. – Попытавшись это сделать, он сказал что-то о том, какой это позор для меня, врача, – обворовывать слабых и беззащитных, оправдываясь рассказами о сыне, которому прекрасно жилось бы и в государственной больнице.

Ее глаза смотрели в пустоту и, несомненно, видели эту сцену, приведшую ее к встрече с Брунетти.

– Кажется, я махнула рукой, чтобы его задержать. Гаспарини схватил мою ладонь и оттолкнул ее. Другой рукой я вцепилась в него на уровне груди, и он сказал, что мне должно быть стыдно оправдывать болезнью сына собственную жадность.

Дотторесса тяжело дышала и говорила в странном, непредсказуемом темпе.

– Не помню, что я сделала потом. Гаспарини попытался обойти меня и задел сбоку. И тогда я его схватила. Может, хотела оттолкнуть, может, ударить… Он резко дернулся и уже не шел, а падал…

Она замолчала и, только немного успокоившись, посмотрела через стол на Брунетти.

– Во всей этой истории я сделала только одну осознанную гадость, – сказала дотторесса.

– Какую?

– Оставила его там.

Брунетти не нашел что сказать.

– Я врач и оставила его там.

– Почему?

– Услышала, как от остановки в сторону Сан-Стае отчаливает катер. И на кампо вышли люди. Я слышала их голоса. Они приближались ко мне. К нам. Я знала, что они его найдут. А может, просто понадеялась на это и решила, что этого будет достаточно. Не знаю. Я убежала. Свернула к Риальто и бежала до первого перекрестка, а потом развернулась и пошла назад, к Сан-Стае. Постояла возле имбаркадеро и через десять минут услышала сигнал скорой. Дождалась, когда она свернет на Ка’Пезаро. Когда она проехала, я пошла домой.

Дотторесса Руберти посмотрела на собеседника и опустила глаза.

Брунетти перевел взгляд на ее руки, аккуратно, как у школьницы, сложенные на столе. Кожа на них была гладкой, без пигментных пятен. Он подумал о ее янтарных глазах и светлой коже. Она права, что держится подальше от солнца. Впрочем, она врач, а врачи знают достаточно, потому и просят пациентов по возможности реже бывать на ярком солнце. Жаль, что других опасностей, которые уготовила ей жизнь, дотторесса Руберти не избежала. Уж лучше бы Гаспарини оказался шантажистом! Она могла бы отдать ему часть денег, полученных в обход закона, вследствие нарушения врачебной клятвы. Скольких проблем тогда можно было бы избежать!

«Не навреди». А кому, собственно, она навредила? Национальная система здравоохранения – открытый источник, из которого пьет каждый жаждущий. Шишка на большом пальце ноги мешает ходить? Исправим. По той же причине надо заменить сустав? Сделаем. Все платят, и все получают помощь.

Брунетти прервал раздумья, чтобы посмотреть на дотторессу Руберти. Она показалась ему отстраненной – должно быть, тоже думала о своем. Может быть, о решениях, которые приняла, о том, что сделала или не сделала?

Она разжала руки и уронила их. Посмотрела на комиссара.

– Вы знаете, что будет дальше?

– Не могу вам этого сказать, дотторесса. Многое зависит от того, как судьи расценят произошедшее и что назовут причиной.

Женщина наклонила голову вправо и посмотрела вверх, как он решил, в попытке сфокусировать взгляд на более отдаленном предмете, нежели его лицо. Время шло, а Брунетти все так же ничем не мог ей помочь.

Наконец дотторесса спросила:

– Что я должна делать, пока все это не начнется?

– Живите, как жили, дотторесса.

– Что это значит? – спросила она с неожиданной злостью, как если бы он ее спровоцировал. – Разве вы не хотите меня арестовать?

– Я хотел бы, чтобы вы поехали со мной в квестуру, написали заявление на имя судьи и подписали его. И тогда судья решит, отпускать вас домой или нет.

– А потом?

– Это не в моей компетенции, – сказал Брунетти.

Дотторесса Руберти снова провалилась в молчание, глядя в окно на стене напротив.

«Сколько у нее, наверное, сейчас вопросов, – думал комиссар. – Сколько тревог! И как она похожа на профессорессу Кросеру, ведь и ее жизнь теперь зависит от того, что будет с Гаспарини, выживет он или умрет, и что он сможет вспомнить, если выйдет из комы. Что будет с их детьми? С работой? С жизнью?»

А еще он думал, что обе они порядочные, честные женщины, только в случае с дотторессой Руберти это утверждение теперь под вопросом. У нее есть сын, носящий фамилию отца. Зная это, синьорина Элеттра найдет его медицинскую карту. У дотторессы Руберти, возможно, хватило наивности открыть ему счет в том же банке, где хранятся ее собственные деньги, и тогда его легко будет обнаружить. Легко тому, кто знает о наличии этого счета и догадается поискать по фамилии отца ребенка…

И вдруг Брунетти осенило: если дотторесса Руберти умолчит об этом счете на допросе, его, возможно, не найдут и деньги будут потрачены на содержание ее сына после того, как закончатся ее собственные сбережения. А если она обо всем расскажет следственному судье, то что помешает представителям Фемиды заявить впоследствии, что это незаконно полученная выгода, и конфисковать деньги в пользу государства? Кто станет разбираться, из каких источников они поступали? Государство голодает, ему все равно, были ли деньги украдены или часть из них заработана честно. Конфискуют всю сумму – и точка, а мальчику, считайте, не повезло.

Она расскажет о счете судье – и все потеряно.

– Дотторесса… – начал комиссар, уступая соблазну подсказать ей, что нужно делать.

Но женщина смотрела в дальнее окно, кажется, уже забыв о его присутствии.

– Дотторесса! – повторил Брунетти.

На этот раз она посмотрела на него, наверное, уловив требовательную нотку в его голосе.

Комиссар помолчал, обдумывая, что сказать, а потом… вспомнил иглу, торчащую из руки синьора Гаспарини.

– Если вы готовы, можем идти в квестуру.

Дотторесса Руберти встала и проследовала за ним на улицу. За те двадцать минут, пока они шли, не было сказано ни слова. В квестуре Брунетти подвел женщину к дежурному офицеру, попрощался и отправился искать следственного судью, которому предстояло ее допросить.

Фейт Мартин
Убийство на Оксфордском канале

Глава 1

Хиллари Грин перекатилась на бок и открыла глаза.

В крошечное оконце нехотя сочились скудные лучи света.

Хиллари застонала. Каких-нибудь две секунды после пробуждения – и она уже тоскует по своей старой спальне, по широким окнам с двойными стеклами, сквозь которые щедро лились солнечные лучи.

Снова раздалось чириканье – то самое, что разбудило ее несколькими мгновениями раньше, – и она торопливо высунула руку из-под тонкой простыни, немедленно ударившись костяшками пальцев о стену, отстоявшую (как, по крайней мере, казалось Хиллари) от кровати на считаные дюймы.

Ойкнув от боли, она зашарила по полу в поисках мобильного телефона и, все еще щурясь, нажала правую кнопку.

– Инспектор уголовной полиции Грин слушает, – пробурчала она, понимая, что в такую рань звонить могут только по работе. Да который час, черт побери? Она поглядела вниз, но циферблат наручных часов, которые тоже остались лежать на полу, был невелик, и на таком расстоянии она могла разглядеть лишь его очертания.

Черт возьми, надо купить нормальную тумбочку. Только куда ее тут воткнуть?

– Доброе утро, Хиллари. Надеюсь, не разбудил.

Глаза открылись сами собой. Нет, она не заставила себя сесть прямо, но синапсы в мозгу определенно заработали быстрее.

– Доброе утро, сэр, – уклончиво ответила она.

Перед ее внутренним взглядом встал суперинтендант Маркус Донливи, его улыбка и взгляд из-под тяжелых век. Расчесанные на пробор седые волосы лежат волосок к волоску, словно перья на утиной спинке, брюки – неустанными стараниями жены – безупречно выглажены. А в недрах этого безукоризненного образа наверняка поместились стакан свежевыжатого апельсинового сока и два тоста из органического ржаного хлеба. Ах да, и на тостах – тоненький слой диетического маргарина, призванного снизить уровень холестерина.

Да который же все-таки час, прах все побери? Не могла же она проспать?!

– Просто решил позвонить, чтобы тебе не пришлось лишний раз ехать в Большой дом, – задушевно признался он. Хиллари моргнула. Его упорное пристрастие к этому совершенно неподходящему выражению (большим домом на американском сленге именовалась тюрьма) вечно ставило ее в тупик. Но название прижилось, и в конце концов Кидлингтонский участок полиции долины Темзы все стали называть Большим домом. Хиллари и сама так говорила. Вот только это ну никак не сочеталось ни с идеальным, почти оксфордским произношением начальника, ни с его упорными надеждами на повышение, над которыми подшучивали все кому не лень.

Насторожившись, она приподнялась, проглотила зевок и попыталась скрыть пробудившееся от его слов леденящее предчувствие.

– В самом деле? – заметила она, надеясь, что голос ее звучит в меру равнодушно. Сглотнула, чтобы избавиться от кома в горле, оперлась на локоть и уставилась в стену, словно желая прожечь ее взглядом.

Значит, конец.

– Да. Поезжай прямиком на шлюз Дэшвуд-лок. Это ведь в твоих краях, верно?

Его слова наполнили ее таким облегчением, что она даже не сразу осознала их смысл.

Значит, ее не отстраняют. Ничего такого они не раскопали.

Просто очередное дело.

– Там труп, причем весьма подозрительный, – журчал у нее в ухе голос Маркуса Донливи, но слова звучали все отрывистей, а значит, ей следует пошевеливаться. – Ты у нас большой знаток по этой части, поэтому я решил поставить на это дело тебя. Докладывай обо всем без задержек, договорились?

– Да, сэр, – произнесла Хиллари так же отрывисто, и ответом ей были короткие гудки из трубки. Щурясь, она нашла на телефоне кнопку отбоя, откинулась на подушки и секунду-другую сидела так, размышляя, не пора ли завести пару очков для чтения.

Когда она в последний раз проверяла зрение? Хоть раз в жизни проверяла? Да, наверняка – в школе уж точно. Но школа была так давно, что уж и не вспомнить.

Хиллари легко вздохнула, тихонько засмеялась сама над собой и отбросила одеяло. Спустив ноги с кровати, она едва не ударилась коленями о стену. Вытянула руку, отдернула с круглого окна занавеску размером едва ли больше носового платка и сладко зевнула.

Надела часы. Восемь пятнадцать – теперь, на свету, она видела четко. К черту окулиста, обойдемся без него.

Говорите, в сороковник здоровье начинает сыпаться? Ну, это мы еще посмотрим!

Она подцепила колготки и натянула их, извиваясь всем телом, потом стянула футболку с группой «Деф Леппард» на груди – верное свидетельство впустую растраченной юности, ныне разжалованное в ночные рубашки. Потянулась за бюстгальтером, бросила взгляд вниз: показалось, или грудь и впрямь начала отвисать? Да нет же, это просто в голове туман, надо выпить кофе, и все пройдет.

А может, и хуже – может, она растолстела.

Хиллари торопливо и совершенно неизящно застегнула дешевый бюстгальтер и встала. От кровати до шкафа с одеждой был всего шаг. Раздвижные дверцы шкафа вечно заедало.

Вот чего еще ей не хватало – дверей, которые открывались бы как все нормальные двери.

Как всегда по утрам, она привычно помянула недобрым словом бывшего мужа. Или экс-мужа? Или покойного мужа? Она так и не решила, как его правильно называть. Впрочем, в каком бы статусе ни пребывал Ронни – текущего, бывшего, почившего и неоплаканного, – одно о нем можно было сказать точно: он, несомненно, был худшим из всего, что случилось с ней в жизни.

Она достала синюю юбку, подобрала к ней голубую блузку и быстро оделась. Точно выверенный шаг вправо – и вот Хиллари уже стоит перед маленьким зеркалом.

Что это там, в короткой практичной прическе, седина или просто свет неудачно падает? А, ладно – несколько взмахов щеткой, разделить волосы на пробор, словно два крыла, и убрать их назад – все в порядке. Несколько быстрых прикосновений пуховки, мазок темной губной помады – и она готова.

В животе заурчало.

Ладно, почти готова.

Она вышла в вечно открытую дверь и оказалась в крохотном коридоре, из которого попала в гостиную, совмещенную с кухней. На тосты времени уже не было – да, пожалуй, оно и к лучшему. Вечная борьба с лишним весом начинала ее утомлять, но сдаваться еще было рано.

Она осторожно включила конфорку под чайником, опасаясь, что пришла пора сменить газовый баллон. Но нет, несколько секунд спустя чайник зашумел, словно упрекая ее за недоверие. Ложка растворимого кофе, искусственный подсластитель, и мир явно стал ярче. Не в последнюю очередь – благодаря нормальным окнам, которые имелись в этой комнате.

За окном обнадеживающе царили зелень и голубизна. И немного желтого. Неужели день будет солнечный? Английский май – штука непредсказуемая, никогда не знаешь, что ждет тебя за дверью, если наберешься смелости, чтобы высунуть нос из дому.

– Дэшвуд-лок… – пробормотала Хиллари и взялась за телефон.

Это в Оксфорде, через Кидлингтон и дальше. Палец ее застыл над нынешним местом жительства, деревней под странным названием Трупп, располагавшейся сразу за Кидлингтоном и чуть правее. Дэшвуд, наверное, севернее. Она стала перематывать карту. Нижний Хейфорд, дальше по дороге, Кливз-Бридж, Хай-Буш-Бридж – и вот он, Дэшвуд-лок. Она задумчиво постучала пальцем по карте.

Прозрачный лак на ногте указательного пальца успел облупиться. Черт.

Сплошное зеленое пятно. Такое впечатление, что шлюз Дэшвуд-лок упал с неба и угодил прямиком в какую-то прямо-таки невообразимую глушь. Просто замечательно. Значит, не будет ни свидетелей, ни поквартирных обходов, ни малейшей надежды на зацепку – разве что местным коровам или козам придет охота поболтать.

– Черт, – пробормотала Хиллари и на глазок прикинула расстояние до места происшествия. Четыре мили. Сесть на велосипед и прокатиться с ветерком вдоль канала. И для бедер полезно. Мы ведь, кажется, боремся с лишним весом, вот и будет ему шах и мат.

Только где это видано, чтобы старший следователь прибывал на место преступления на велосипеде? Так не бывает. Не хватало еще выставить себя чокнутой «зеленой», и без того проблем хватает, спасибо проклятому Ронни.

Нет, придется все-таки на машине. Значит, надо будет найти ближайшую деревню, это получается Нортбрук. Задумчиво разглядывая карту, она усмехнулась, скривив губы, – уж конечно, жизнь в этом Нортбруке бьет ключом, а добропорядочные граждане в очередь выстроятся, чтобы помочь полиции в расследовании.

Поглядывая на часы, она принялась торопливо глотать кофе. После разговора с Донливи прошло всего пять минут.

Почему ей позвонил именно Донливи, вот в чем вопрос! Получив первую утреннюю дозу кофеина, мозг нехотя начинал просыпаться. Ведь куда чаще распределением дел занимался не он, а главный инспектор Мякиш Мэллоу.

Как вариант – ему приказано не отсвечивать, пока не наступит ясность с Ронни. Тогда Донливи какое-то время будет маячить на горизонте, словно перчаточный ангел в детском кукольном театре.

Внутри у нее снова проснулось знакомое противное чувство, и она залпом проглотила оставшийся кофе, скривившись от вкуса искусственного подсластителя и с тоской подумав о настоящем сахаре и об удовольствии.

Ни того ни другого впереди не предвиделось.

Она взяла сумку и куртку и боком вышла в узкий коридор. Мельком заглянула в спальню, где осталась неубранной кровать, пожала плечами и, комично пригибаясь, поднялась по железной лестнице. В первые дни на новом месте Хиллари успела несколько раз чувствительно приложиться головой о потолок, после чего приобрела привычку горбиться как Квазимодо всякий раз, когда пробиралась к выходу.

Она отодвинула засов на верхушке двойной металлической двери и вышла в солнечное майское утро. На иве напротив семейство длиннохвостых синиц привычно распевало свою звонкую утреннюю песню, и проходившая мимо женщина с собакой на поводке улыбнулась Хиллари.

Ну да, ну да, подумала Хиллари в адрес всех сразу, и синиц, и женщины, и все-таки на улице ей немедленно стало лучше, ведь здесь можно было дышать полной грудью и двигаться свободно.

Переступила через порог, сошла на твердую землю, захлопнула за собой дверь и заперла ее на ключ.

Забросив сумку через плечо, она развернулась и пошла вдоль «Мёллерна» – все пятьдесят футов, – рассеянно скользя взглядом по его крашеному борту.

Подобно большинству судов, стоявших у шикарных частных пристаней, которыми изобиловали каналы Труппа, ниже ватерлинии «Мёллерн» был выкрашен в черный цвет. Он был весьма ухожен, однако, в отличие от соседних судов, пестревших жизнерадостными оттенками голубого, зеленого, красного и желтого – излюбленных цветов местных художников, – дядюшкина лодка сочетала в себе жемчужный оттенок серого, а также белый и черный цвета с редким вкраплением бледных золотистых пятен.

Ей смутно вспоминалось, что когда-то дядюшка говорил: «мёллерн» на местном диалекте означает «цапля». Наверное, это как Брок-бобер и Рейнар-лис, подумала она. Должно быть, и цветами своими лодка обязана была оперению этой грациозной речной птицы.

О чем только она не думала в те годы – о чем угодно, только не о том, что однажды это судно сыграет такую важную роль в ее жизни.

Но в ноябре прошлого года, когда она переехала, предполагалось, что временно, на «Мёллерн», судно казалось ей таким же серым и унылым, как погода вокруг. Идеальное отражение ее собственного душевного состояния.

В зарослях осоки нежно запела малиновка. Краем глаза Хиллари уловила яркое оранжевое пятнышко; птица – или птиц? – перепрыгивала с ветки на ветку, и уголки губ женщины приподнялись в улыбке.

Ее «фольксваген» выглядел очень прилично для своего возраста. Машине было без малого двенадцать лет, однако на светло-зеленом покрытии кузова не было ни щербинки. Просто удивительно, как быстро человек, лишенный возможности купить новую машину, выучивается пользоваться автомобильным воском. Даже если раньше презирал этот воск всеми фибрами души.

Хиллари открыла дверь, села и вставила ключ в замок зажигания. Оптимистичный настрой не покидал ее. Мотор завелся мгновенно и заурчал ровно-ровно, как кошка. Она давно подозревала, что механик в гараже тайно в нее влюблен.

Потянулась за ремнем, чтобы пристегнуться, и нахмурилась. Нет, если бы механик был влюблен, он обслуживал бы машину из рук вон плохо, чтобы Хиллари приходилось приезжать почаще. Проклятье! Она умела думать, как коп, но иногда ненавидела эту свою способность.

Автомобиль выехал на дорогу, соединявшую Оксфорд и Банбери, и покатил на север, и Хиллари наконец-то заставила себя думать о работе и о шлюзе Дэшвуд-лок.

Труп, причем весьма подозрительный. Вопреки расхожему мнению, на полицейском языке «подозрительной» именовали едва ли не каждую смерть до тех пор, пока не будет доказано обратное. Доказывал это обратное обычно патологоанатом.

На заре своей карьеры Хиллари, мелкая сошка, как и все прочие констебли, повидала смерть во всех возможных видах и обличьях. Бытовые убийства, ДТП, поножовщина, несчастные случаи на производстве – что ни назови, она всего насмотрелась.

Нынешний случай вряд ли представлял особый простор для воображения. Труп в шлюзе – значит, скорее всего, утопленник. Скорее всего, из отдыхающих – не привык управляться с судном, перепил, свалился за борт, и с концами.

Скорее всего.

В Хопкрофтс-Холт Хиллари, поглядывая одним глазом на телефон, свернула с дороги. Она не сомневалась: есть путь и покороче, но кому, скажите на милость, захочется возиться и выискивать его на одной лишь чашке кофе с искусственным подсластителем? Она следила за маршрутом по гугл-карте, и у Блетчингтона едва не пропустила грязный деревянный указатель, отмечавший поворот на Нортбрук. Осторожно свернув на ухабистую дорогу с одной-единственной колеей, Хиллари огляделась.

Пшеничные поля.

Поля – и больше ничего.

Всю жизнь прожив в Оксфордшире и большую часть из этих двадцати лет в Кидлингтоне, она знала, что днем деревня обычно выглядит заброшенной, ибо большинство ее обитателей, словно выпущенные из клетки почтовые голуби, рано поутру разлетаются в город, на работу, чтобы вернуться лишь вечером, усталыми и измотанными, к ужину и телевизору.

Деревушка вроде Нортбрука – да какая там деревушка, в лучшем случае хутор, потому что нигде, куда ни падал ее взгляд, не было видно церковного шпиля, – не была исключением. Разве что пенсионер какой-нибудь попадется.

По узкой дороге она миновала несколько коттеджей и домов побольше, и тут дорога кончилась. А у конца ее, на обочине, был припаркован ярко-красный «мини-купер».

Хиллари вздохнула. Значит, она на месте. А еще это значит, что на дело вместе с ней назначили сержанта Джанин Тайлер.

Хиллари криво усмехнулась. Вот уж Джанин довольна.

* * *

Джанин Тайлер устало прохаживалась туда-обратно, в глубине души борясь с соблазном усесться на черно-белую верхушку рычага шлюзовых ворот. Ночь накануне выдалась бурная, да и на место Джанин прибыла добрых полчаса назад и теперь дожидалась приезда начальства, ответственного за ведение расследования. Она уже вызвала медика, который стоял сейчас на краю шлюза, глядя вниз, и эксперта-криминалиста, который был в пути. Если сейчас она оставит на воротах шлюза смачный отпечаток собственной задницы, эти ребята по головке не погладят.