Текст книги "Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"
Автор книги: Дженнифер Линн Барнс
Соавторы: Донна Леон,Джулия Хиберлин,Фейт Мартин,Дэвид Хэндлер,Дейл Браун,Харуо Юки,Джереми Бейтс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 306 (всего у книги 327 страниц)
Одной рукой я держу фонарик, другой зажимаю нос. Из отверстия доносится тошнотворный сладковатый запах. От ковра смердит бактериями всех предыдущих арендаторов.
Дешевле ковра наш хозяин не нашел – толщиной в четверть дюйма, грубый, как канат. На коже моих костлявых локтей уже отпечатались сетчатые следы. Я дважды обдирала колени об этот ковер, и ни разу – о подъездную дорожку.
Часы на прикроватном столике Бридж показывают 6:14. После похода в подвал мне удалось поспать всего три часа. И два остается до встречи с миссис Аллен, учительницей естествознания, которая позвонила маме и пожаловалась на тормоза. Эта встреча кажется мне куда важнее какого-то вентиляционного отверстия.
Меня мучают сомнения, говорить ли миссис Аллен, что в тормозах покопался ее муж. Она плохая учительница – ни шагу в сторону от учебника. А если когда-нибудь и смотрела на небо, то для того, чтобы увидеть дождь или Вознесение. Но я не желаю ей смерти.
– Почему мы не можем сделать это вечером? – ною я, когда Бридж снова вставляет отвертку. – Мама велела побрызгать туда освежителем воздуха.
– Думаешь, я не пыталась? Она говорит, во всех старых домах воняет, отверстие проржавело, и, расковыривая штукатурку, я его сломаю. Сказала, чтобы спала на веранде, если меня беспокоит запах.
Голос у Бридж надтреснутый, и чем больше она говорит, тем он выше, как у певицы с ларингитом, которая пытается спеть восходящую гамму.
– Она не хочет, чтобы я портила чужое имущество. Сказала… возможно, мы не задержимся тут надолго. Как всегда.
Последние слова она произносит почти шепотом.
Сейчас я не могу об этом думать – снова переезжать, ради чего.
– Ее будильник зазвонит через пятнадцать минут, – предупреждаю я Бридж.
– Винты уже вращаются.
– А все Вивви, палочка-выручалочка, – говорю я, закручивая крышку на бутылке оливкового масла.
Бридж дергает за решетку, которая выскакивает из стены в облаке пыли и штукатурки. Я вижу несколько тараканов кверху брюхом. Сквозь отверстие пробивается свет моего голубого ночника.
Бридж разворачивает ко мне лицо, теперь оно всего в нескольких дюймах от моего. Я знаю этот взгляд наизусть. Вставь ручку в торговый автомат. Распутай мое ожерелье своими тонкими пальчиками. Сунь свою костлявую ладошку под диван – я только что уронила туда ручку.
– Ничего не чувствую, – заявляю я твердо.
– Твоя рука гораздо меньше моей. И у тебя нет ногтей.
– Сказала же – не буду.
– Какой же ты ребенок. Давай сюда фонарик.
Она поднимает с пола спортивный носок и надевает на руку, как марионетку. Направляет луч фонарика внутрь стены.
– Я что-то вижу.
Ее запястье исчезает в стене. Затем локоть.
Инстинкт ничего мне не подсказывает.
Челюсть Бридж отвисает, как будто сестру подстрелили. Когда она выдергивает руку из стены, на ладони сморщенная кожа и кости, в которых с трудом угадывается крысиный скелет.
Бридж сгибается пополам, ее тошнит.
С тех пор как однажды Бридж столкнулась с крысой нос к носу в собственной постели в нашем предыдущем доме, она их ненавидит. Хотя мама сказала ей, что она родилась в полночь – в Час Крысы, согласно китайской астрологии. И что эта встреча сулит счастье.
Я подхватываю трупик первой тряпкой, попавшейся под руку, и мчусь на кухню, где выбрасываю тряпку в помойное ведро поверх остатков вчерашних спагетти.
На самом деле крыса – не самое страшное. Когда я опускаю глаза, чтобы завязать пакет, то понимаю, что второпях схватила любимую футболку Бридж. Теперь она пропиталась крысиными потрохами и грибным соусом, почти неотличимыми друг от друга. После секундного колебания я затягиваю узел как можно туже и выбрасываю пакет в заднюю дверь.
Мне отчаянно хочется вымыть руки, но мама уже спускает воду в туалете дальше по коридору.
На цыпочках я возвращаюсь, чтобы предупредить Бридж, – надо убедиться, что она пришла в себя, вернуть все на свои места или хотя бы заткнуть отверстие полотенцем. Интересно, как она отплатит мне за порчу ее любимой футболки? Добавит острый соус в мои молочно-розовые хлопья «Фрут-Лупс», зубную пасту в печенье «Орео», красный пищевой краситель на зубную щетку или клей во флакон с шампунем?
Вентиляционное отверстие зияет. Бридж снова влезла в дыру и вытащила оттуда кое-что еще.
Ее рука роется в маленькой грязно-красной сумочке с застежкой – фальшивым рубином. Бридж выворачивает подкладку – убедиться, что сумочка пуста.
На полу лежит потускневший тюбик губной помады, десятидолларовая купюра, смятая обертка от шоколадного батончика, кучка мелочи, связка домашних ключей и водительские права.
Я удивлена: почему то, что чувствую сейчас, я не почувствовала гораздо раньше?
Мне незачем заглядывать в водительские права, чтобы понять – Бридж все-таки обнаружила, что` не в порядке с этим домом.
Я вижу четкий снимок: Бридж, я и мама. Мы стоим на лужайке перед уродливым арендованным домом, словно семья, с изумлением наблюдающая, как их имущество сгорает дотла.
Только нет ни брандспойтов, ни пожарных. Есть копы и желтые ленты.
Дешевая атласная вечерняя сумочка, которую Бридж откопала в стене, принадлежала женщине по имени Лиза Мари, в честь Лизы Мари Пресли. Собственная фамилия – Прессли – была на ее водительских правах. Вопреки традиции она сохранила ее, когда вышла замуж, – считала, это единственное, что делает ее особенной.
В ночь своего исчезновения, несколько лет назад, Лиза Мари месяц как развелась. Она сбежала с танцев в Церкви Господа Милосердного, заметив, как во время медленного танца бывший муж поглаживал спину молоденькой регентши, только-только достигшей половой зрелости.
Городские власти ставили на то, что пьяная Лиза Мари спрыгнула со скалы неподалеку от живописного места, где нашли ее старенький универсал. Но не ее тело.
Бридж ставила на мистера Дули, которого однажды застукала: явившись подстричь газон, что случалось еженедельно, он подглядывал за ней в окно ванной.
Мой разум гудел, непривычно пустой, ни одной мысли, будто в теле нет ни единой косточки, ни единого голоса в голове, который мог мне что-нибудь подсказать.
Мы сразу отнесли сумочку маме, которая позвонила старой приятельнице из морга.
Мама сказала, что четыре явных черных пятна походили на отпечатки пальцев, которые ей случалось фотографировать на месте преступлений, – кровавые отпечатки.
Спустя несколько часов двое полицейских, заручившись помощью приятелей из местного бара, ковыряли кирками трещину в подвальном полу, потому что мама сказала, что насчет этого места у нее «предчувствие».
Всех охотничьих собак и немецких овчарок на милю в округе подрядили обнюхивать задний двор. Это было не по правилам, и множество выводов было сделано поспешно, но принесло результат.
Под трещиной в подвале было пусто. Прежде чем сдаться, четверо мужчин долго долбили то, что оказалось нетронутой грязью из начала времен.
Бордер-колли Берти нашел Лизу Мари в сумерках того же дня. Ее закопали под прелестной розовой кальмией в дальнем углу заднего двора – той самой, к которой мама запретила нам подходить, потому что каждая частица этого растения ядовита, его нельзя трогать, тащить в рот, оно настолько агрессивно, что, если на цветок сядет пчела, тычинки распрямятся и прихлопнут ее пыльником.
У мамы всегда был нюх на то, что могло убить нас или причинить нам вред.
Это оказался не мистер Дули, который сразу же указал на одного арендатора – после него мы снимали дом третьими по счету – кочующего шахтера, который задолжал ему больше тысячи долларов и сидел за изнасилования в трех округах.
Когда мы стояли на лужайке и смотрели, как черный мешок с трупом заносят в катафалк, а наше будущее катится под откос, мы ничего этого не знали.
Но Бубба Ганз знает больше нашего. Он выплескивает в гостиную моей матери последний яростный пассаж.
– Жутковато, не правда ли? Экстрасенса, в детстве обнаружившего труп в стене, приглашают принять участие в расследовании, которое может обнаружить ребенка, также замурованного в стену!
Первая наглая ложь.
Лизу Мари нашли не в стене. Я не имела никакого отношения к ее обнаружению. Дело не закрыли бы никогда, если бы не дохлая крыса и не въедливость моей сестры, ни разу не экстрасенса. И Лиза Мари продолжала бы вечно кормить ненасытный ядовитый куст.
– Вивви Буше и впрямь ясновидящая? Или просто воспользовалась ужасной историей из своего детства? – продолжает он. – В своем ли она уме? Или изображает ученого, а сама верит в вуду? Мошенница, которая ищет внимания? И это тело в стене, вам не кажется, что все подозрительно ловко сошлось?
Я яростно выдергиваю эйрподсы из ушей.
В своем ли она уме? Изображает ученого. Мошенница. Это перестает напоминать болтовню шизанутого подкастера, который больше не может перемалывать одно и то же: погодное оружие Джо Байдена, евгенический заговор Билла Гейтса, вампирскую природу принца Чарльза. Такое ощущение, что все спланировано заранее. Против меня. И кто-то хочет пробить лед в громком деле Лиззи Соломон, использовав меня в качестве лома.
Его бешеная паранойя питает мою. Бубба Ганз сотрудничает с полицией? С мэром? Джессом Шарпом? Майком?
На кону мое профессиональное благополучие. Есть тайны, которые я хотела бы оставить при себе, тайны, которые могут повредить научной карьере, над которой я так усердно трудилась. Наука непостоянна: сегодня ты ходишь в любимчиках, завтра все изменится. Даже в мире высоколобых идей и умников с научными степенями верят самому напористому, самому громогласному, тому, кто умеет привлекать фонды. Я до сих пор не берусь за чтение опубликованных статей, не предположив изначальной предвзятости или искажения данных в пользу своей теории. Виновен, пока не докажешь обратное. Потому что заинтересованность есть всегда.
Я пытаюсь убедить себя, что почти все, на чем Бубба Ганз хочет хайпануть, можно почерпнуть из старых журналов «Пипл», вирджинских газет или воспоминаний назойливых соседей, которые продолжили перемывать нам косточки после того, как мы удрали, словно беженцы с карнавала.
На самом деле это не важно. Важно то, что все давно успели об этом забыть. А Бубба Ганз окончательно заврался.
За последние восемнадцать лет три четверти домов в квартале Форт-Уэрта, где я выросла, поменяли владельцев. Вывеску от руки в окне нашей гостиной давно сняли за ненадобностью – мамина клиентура постоянно росла.
На меня больше не показывали как на рыжую чудачку в больших очках, вытащившую из-под колес сынка местных богатеев, или на одну из дочерей гадалки, раскрывшей убийство в Вирджинии, или на кого угодно еще, кроме женщины, которой нравится уединяться в пустыне, чтобы изучать инопланетные луны в форме картофелины.
Что до моих коллег, то, насколько я знаю, они понятия не имели о моем прошлом. Пока Бубба Ганз не решил препарировать меня без анестезии в прямом эфире – еще один труп с содранной кожей в его лаборатории, который не удастся зашить обратно.
Мысль упадническая. Разве не противоречит она тому, о чем я твержу юным талантам, посещающим обсерваторию? Не я ли учу их не отступать перед хулиганами? Драться, если тебя задирают? Не бояться быть собой, эксцентричными, чудаковатыми? Отвергнуть мир соцсетей?
Не я ли заявляю им, что еще не все потеряно? Что у нас еще целых два миллиарда лет, чтобы изменить эту обожествляющую знаменитостей, воинственную культуру йети, пока Солнце не превратит Землю в кусок угля?
Не я ли уговариваю их скептически относиться ко всему, кроме науки, побеждавшей эпидемии, посылавшей на Марс беспилотный вертолет, позволяющей транслировать футбольные матчи из-за океана и писать сообщения итальянской бабушке?
Я неохотно вставляю в ухо один наушник, как будто с одним вместо двух мне будет проще это вытерпеть. Голос Буббы становится елейно-сладким.
– На надгробии Лизы Мари Прессли на Голубом хребте выгравированы слова: «Ни печали. Ни тоски. Ни тревог». Ее родители взяли их из старого госпела Элвиса «В долине покой». Я попробую исполнить его в прямом эфире. Прошу вас, где бы вы ни были, даже если вам покажется, что я нагнал мрачности, склонить голову в честь всех пропавших сыновей и дочерей на этой земле.
Густой бас переливается, словно жидкий уголь. Очень проникновенный голос. Глубокий. Способный проникать в самые уязвимые места. И ничуть не мрачный. В самый раз для церковного хора в небольшом городке.
Эхо пульсирует, как будто Буббы Ганза целый хор, как будто в каждом доме по соседству выкрутили звук на полную мощность. Как будто мои коллеги по обсерватории транслируют музыку в межзвездное пространство, посмотреть, понравится ли инопланетянам больше, чем нам, слушающим сейчас Чака Берри, который зажигает в «Джонни, будь хорошим».
Способность Буббы Ганза источать ненависть, а затем подлизываться к Господу кажется мне особым коварством. Хорошо известно, что он объявил расстрел в Сэнди-Хук постановкой, поддержал смертную казнь для женщин, сделавших аборт, зачитал имена умерших от СПИДа под песню Queen «Еще один повержен в прах» – а потом помолился.
Все, не могу больше. Ни секунды. Я выключаю звук. Вот только Бубба Ганз продолжает напевать, я слышу каждое слово, хотя не знаю текста. Выключаю телефон. Поет.
Слуховая галлюцинация? Мама была с ними на короткой ноге. Захожу в гостиную. Здесь слышно лучше, музыка доносится сквозь щель в нижней части окна, которое не закрывается до конца.
Я распахиваю входную дверь.
Черные ботинки, на носке правого немного красной кладбищенской глины. «Глок» в кобуре кажется частью тела. Выражение лица, которое Джесс Шарп явно берег для меня.
Он протягивает мне телефон, и я вижу на экране Буббу Ганза, который держит палец, как пистолет, у виска – картинка из его подкаста, его шоу на радио «Сириус», его последнего бестселлера и с электронного рекламного щита, который висит на каждой игре «Далласских ковбоев».
Видео закончилось. Этот образ Бубба Ганз с продюсером решили сделать таким же общим местом, как американский флаг. Он продолжает с подвыванием выдавать из динамика телефона своего лучшего Элвиса. Мне кажется, я вижу, как шевелятся узкие губы, хотя это невозможно, передо мной фотография. Бубба Ганз распевает о том, что Господь призовет его домой. О добрых медведях, ручных львах, о ночи, черной, как море.
О долине, где он обретет покой.
Джесс Шарп на моем крыльце, с лицом черным, как море.
Сейчас не самое подходящее время.
Так отвечала мама большинству тех, кто без предупреждения появлялся у нашей двери – юной парочке, желавшей по-быстрому узнать, что написано у них на ладонях, парням в дешевых галстуках, готовых облазать нашу крышу в поисках повреждений от града, полицейским, передающим соседские жалобы, что вокруг нашего дома шляются бродяги.
Иногда она посылала к двери меня.
Джесса Шарпа такой фразой явно не смутить, ни сегодня, ни, вероятно, в принципе. Он нажимает пальцем на «стоп» и проскальзывает мимо меня. Я чувствую текилу, вчерашний перегар. И снова секс. Меня начинает занимать вопрос, не многовато ли секса?
Ненадолго Шарп перестает источать ярость, наблюдая, с каким маниакальным рвением я пакую вещи – ворох пузырчатой пленки, оберточная бумага; коробки и пластиковые контейнеры перегораживают длинный прямоугольник гостиной и столовой. Хипповая занавеска из оранжевых бусин, когда-то разделявшая пространство, валяется в углу. Надоело мне в ней путаться, надоело, что всякий раз она щекочет меня, будто мамина рука среди ночи.
Его взгляд скользит по гостиной, которая не менялась с тех пор, как мне исполнилось двенадцать: телевизор перед окном, призванный защитить от солнца и любопытных глаз; два старых кресла из синего бархата, купленные на распродаже; гравюра Магритта [546]546
Рене Фррансуа Гислен Магритт (1898–1967) – бельгийский художник-сюрреалист, обладавший отстраненным и поэтическим живописным стилем; его картины порой напоминают ребусы, заставляя гадать о скрытом магическом смысле изображенных вещей.
[Закрыть]с паровозиком, выезжающим из камина; видавший виды продавленный диван, с удобством которого не сравнится никакой другой.
Другая часть прямоугольника постоянно менялась; там то делали домашку, то закатывали праздничный ужин на фарфоровых в цветочек тарелках в День благодарения, то превращали его в мрачную берлогу экстрасенса. Мама переосмыслила посыл своего бизнеса – от холодного атмосферного подвала на Горном хребте до столовой в техасской глубинке, где солнце безжалостно сжигает крышу. Ад с легкостью проникал в любое из этих пространств.
Мама делала все по науке – задергивала темные шторы на эркерном окне столовой, открывала дверцы шкафа, демонстрируя бесконечные ряды флаконов, зажигала свечи, застилала стол алой шалью с золотой луной и ставила в центре хрустальный шар, словно вазу эпохи Мин. Разве не именно этого хотят люди?
Теперь взгляд Шарпа скользит по мне. Черный спортивный топ, черные штаны для йоги, черные кроссовки «Асикс», синяки под глазами от вчерашней туши. Ничего не скажешь, сексуально. Возможно, это запрещенный прием, чтобы меня смутить. Что ж, у него получается.
– Это мой костюм ниндзя, – холодно говорю я. – Зачем пожаловали?
Его присутствие заполняет комнату, как тогда в полицейском участке, вытесняя Буббу Ганза, который, к счастью, молчит. Вот только это не полицейский участок, а мой дом. Я знаю, что законы физики не позволят мне переместить тело Шарпа за дверь. Но я не знаю законов, которые, как он полагает, дают ему право здесь находиться.
Лучше ему присесть. И мне. Жестом я показываю на синее бархатное кресло, очищенное от хлама, сама же опускаюсь на диванный подлокотник немного выше. Я рада, что ему некуда деть ноги. Наконец он полностью вытягивает их, скрестив под кофейным столиком.
– Итак, Рыжая бестия. – в его голосе металл. – Как давно вы знакомы с Буббой Ганзом?
– С чего вы взяли, будто я имею отношение к его безумным выходкам? – Я стараюсь, чтобы голос не дрожал. – На кону моя карьера. Астрофизика – тесный круг привилегированных с эксклюзивной иерархией. Это все равно, что долгие годы стоять пятидесятым в очереди на трон, который ты можешь получить, если будешь паинькой. Мои коллеги верят в существование инопланетян, потому что ни одно разумное существо не может этого исключить, но не верят, что инопланетяне регулярно посещают Великобританию, чтобы рисовать круги на полях. Верят в алгоритмы, которые предсказывают, что на этой неделе вы купите фисташковый миксер, но не верят, что в 1898 году какой-то писатель предсказал, что «Титаник» утонет[547]547
Новелла Моргана Робертсона «Крушение „Титана“, или Тщетность» была опубликована в 1898 г. и повествовала о том, как британский океанский лайнер «Титан» был потоплен айсбергом в Северной Атлантике.
[Закрыть]. У моей начальницы на двери наклейка: «Наука подобна волшебству, только она реальна». Вы способны это понять? Никакой магии вы от меня не дождетесь.
– Любите вы толкать речи! Выдохните. А то кожа у вас стала такая… бледная. Послушайте, может быть, вы и не гонитесь за вниманием, но я еще не разобрался. Поймите, утечка могла случиться в участке. Всего-то и нужен один недовольный дежурный, который считает, что вся слава должна достаться ему и Господу Богу, да и немного лишних наличных не помешают.
– А разве не вы только что намекали, что это я разболтала все Буббе Ганзу? – набрасываюсь я на него.
– Я еще не определился.
– Может, отстанете от Господа и присмотритесь к вашим закоренелым атеистам? Большинство клиентов моей матери были верующими.
– А остальные?
– Остальные сомневались, но надеялись, что она докажет им существование Бога.
Он пристально смотрит на меня. У меня странное чувство, будто ему хочется облизать палец и стереть тушь у меня под глазами. Вместо этого он откидывается назад и сплетает пальцы.
– Спустя десять минут после «откровений» Буббы Ганза насчет Лиззи Соломон мы получили сообщение, что кто-то перелезает через забор дома, в котором она пропала. Особняк и раньше был пожароопасным, настоящий магнит для подростков, слоняющихся без дела, а теперь его снова заполонят любопытные. Черт, и никакой сигнализации! Люди будут выковыривать камни, словно это Берлинская стена. Придется поставить там патрульную машину. Выделить еще одну «горячую линию». Нашим аналитикам в соцсетях придется отслеживать в «Твиттере» тысячи бессмысленных сообщений.
– Постойте, – перебиваю я его. – Я читала в сети, что дом продали застройщику, который намеревается его снести.
– Вмешались защитники старины. Предложений о покупке было хоть отбавляй, но отец Лиззи Соломон отказался продавать дом и жить в нем не хочет. Он подключил члена городского совета и судью, чтобы оставить дом нежилым на неопределенный срок. Сомневаюсь, что они верят, будто Лиззи снова появится на кухне, просто потакают его фантазиям.
Он сжимает подлокотники кресла, мышцы предплечий вздуваются.
– Так вы уловили суть? За последние пятьдесят минут моя работа стала в пятьдесят раз сложнее.
– Хорошо хоть мы выяснили, что это ваши трудности.
– Нет, ваши, дорогая моя. Я здесь из-за вас. Вы – причина, по которой найти Лиззи Соломон будет еще труднее, чем было всегда.
Я вскакиваю с подлокотника и иду к двери, где бросила рюкзак. Я пытаюсь сдержать ярость, которую вызывает во мне его резкость, его скользкая обходительность. Роюсь в карманах рюкзака чуть дольше, чем необходимо, и наконец вынимаю папку с делом Лиззи.
Подхожу к креслу, протягиваю ему папку:
– Держите. А теперь убирайтесь.
И снова он ее не берет. Я хлопаю папкой по его плечу. Никакой реакции. Тогда я кладу папку ему на колени, и бумаги рассыпаются. Одним резким движением он смахивает их на пол.
– Мне нужно знать, что говорить прессе. – Как будто он мне приказывает, тоже мне командир. – Не про Лиззи Соломон. Про Вивви Буше. Начнем с убитой женщины на Голубом хребте.
– Тогда вы от меня отстанете?
Он не отвечает. Я размышляю, позволяя молчанию сгуститься. Пожалуй, для меня это будет нелишним. Я хочу задокументировать мой ответ Буббе Ганзу. Достаю из кармана телефон, включаю на запись. Откидываюсь на спинку дивана.
– В суде это не прокатит, – спокойно замечает он.
– Достаточно, чтобы это прокатило с вашим боссом, кем бы он ни был.
Я бросаю взгляд на самое ценное, чем обладаю, – наручные часы, оповещающие меня о времени восхода планеты и пролетах Международной космической станции.
– Итак, могу уделить вам пятнадцать минут, – говорю я. – В том, что мы нашли ту бедную женщину, не было ничего сверхъестественного, если вы об этом. Моя сестра вытащила ее сумочку из вентиляционного отверстия между нашими спальнями в доме, который мы тогда снимали. Но – и это совершенно меняет дело – мама заявила полиции и репортерам, что сама нашла ее благодаря своим экстрасенсорным способностям. Нам она объяснила, что солгала, чтобы отвлечь внимание от нас, но на самом деле мама считала, это добавит лоска гадальному бизнесу, который она открыла в жутком подвале того съемного дома. Поэтому и велела копам сначала покопаться там. В последнем она тоже призналась, но только нам и гораздо позже.
– И что? – подгоняет он меня.
– А ничего. Целые сутки нам не давали проходу. Каждая собака в городе, каждый заезжий репортер знал, что ФБР временно разместило нас в номере двадцать четыре Д местного мотеля, пока в доме велись раскопки. Кстати, «Д» означало, что окна номера выходили на задний двор, и из них была видна дорожка с сорняками в щелях и два шезлонга. На одном вечно валялся один местный завсегдатай и курил траву. Это нас выручило. Он был очень милым. Чувак, куривший траву. Возможно, спас нам жизнь. – Я умолкаю, чтобы перевести дух. – Мне нужно выпить. Смотрите, куда ступаете.
Я вскакиваю так быстро, что у него не остается выбора, кроме как последовать на кухню за мной.
Он подтаскивает к столу дешевый стул с высокой спинкой. Стул угрожающе скрипит, когда Шарп опускается на него всем весом.
Двести фунтов? Двести двадцать?[548]548
Примерно 100 кг.
[Закрыть] Его любовницы все до одной плюшевые малютки или силачки ему под стать? Я вынимаю из буфета бутылку виски, спрятанную за оливковым маслом и красным винным уксусом. Из шкафчика над раковиной достаю две маленькие, на глоток, креманки с выцветшими мультяшными персонажами.
– Двенадцать двадцать две, – замечает он, – однако, полдень.
– Спасибо, что следите за тем коротким временем, что мы провели вдвоем.
– Вообще-то, я про виски.
– Бубба Ганз такое не одобрил бы?
Я ставлю креманку перед ним, наполняя ее по черную зигзагообразную полоску на рубашке Чарли Брауна. Себе наливаю до краев.
– На вид как яблочный сок. – Я поднимаю виски. – За Лиззи. И Лизу Мари.
Делаю большой глоток. Терпеть не могу виски, но мне нравятся ощущения, которые он во мне вызывает. От фигурки на стенке моей креманки остались красные и синие разводы. Слишком много циклов в посудомоечной машине. Слишком много ссор из-за того, кому из сестер достанутся способности Чудо-женщины.
Нетронутый Чарли Браун стоит на столе. Шарп пристально смотрит на меня, и это смущает.
– Значит, вас поселили в мотеле, – напоминает он мне.
– Фургоны новостных агентств. Репортеры покупают мне сникерсы в торговых автоматах. Много автомобилей. Как будто у нас вечеринка. Кто-то палит в воздух. Около полуночи все стихает. Мы наконец укладываемся спать. Помню, что накрыла голову подушкой, чтобы не слышать вскриков и тяжелого дыхания из-за стены. И поэтому прозевала, когда мамина клиентка забарабанила в нашу дверь. Она была вдовой и приходила к маме в подвал, чтобы извиниться перед покойным мужем. При жизни она спала с его братом и теперь хотела заранее убедиться, что, когда они воссоединятся у Жемчужных райских врат, все будет кошерно. Она пригрозила маме судом за то, что та занималась духовными практиками, а на заднем дворе у нее, оказывается, был закопан труп, а еще за то, что причинила ей душевные муки, вызвавшие рецидив рака. В конце концов ее увели копы.
– Так много подробностей для маленькой девочки, – замечает Шарп.
– На вашем месте я бы не стала меня перебивать. Часики тикают. – Я стучу по циферблату. – Утром мама собралась в вестибюль за бесплатной чашкой кофе и чуть не наступила на мертвую белку, убитую одним выстрелом в голову, у порога нашего номера. К груди белки дротиком была приколота записка. Мама рассказывала нам много такого, чего не стоило знать маленьким девочкам. Но она никогда не призналась, что` было в той записке, поэтому судите сами, насколько содержание было ужасным. Пришлось самой прочесть в журнале «Пипл», что белка была подарком от одной Аппалачской банды. Убийца Лизы Мари повесился в тюремной камере. Он снабжал героином всю банду. И они были взбешены тем, что мы вроде как его выдали. Даже пристрелили кота нашего домовладельца. – Я позволяю еще одному глотку виски обжечь горло. – Я почти закончила. С виски. И с этим маленьким допросом.
Шарп кивает, неловко ерзает, одна из ножек стула под ним вихляется, как нога старика. Интересно, сам-то наверняка живет в доме, уставленном массивной мебелью, а его девушка тонет в его кровати, завернутая в одеяло, как в пуховое буррито? Я чуть не спрашиваю вслух, но вовремя спохватываюсь.
– Мы провели в номере мотеля весь день. Копы заказали нам с заправки разогретую пиццу и пончики с сахарной пудрой. Вечером мужчина в бейсболке принес маме спортивную сумку «Найк», набитую деньгами. Она сказала, что это деньги ФБР и нас внесли в программу защиты свидетелей, но имена нам менять не придется, как будто такое бывает. Но Бридж подслушала, как мама звонила своему старому любовнику, владельцу автосалона, и пригрозила, что выдаст его жене, если он нас оттуда не вытащит. В эту версию я верю.
Шарп подается вперед, притворяясь, что искренне заинтересован, а не просто слушает по долгу службы.
– Местная газета разместила про нас статью на первой полосе. – Я собиралась говорить о другом, но сейчас мной движут эмоции. – Там было написано… что маму уволили из морга, потому что она хотела оживить мертвого на месте преступления. В этой же статье мою сестру называли «невиданной красавицей», а меня «беспокойным ребенком». Город был готов бросить нас в озеро, как ведьм, – посмотреть, сумеем ли мы выплыть. Может быть, теперь вы поймете, что я никогда не стала бы связываться с Буббой Ганзом. Не испытываю никакого желания пройти через это снова.
Мне снились кошмары, что меня вытаскивают из постели в мотеле и швыряют в водопад Миднайт-Хоул, хотя до него было три часа езды. Моя макушка раскачивалась над черной водой, в ушах стоял глухой рев. Люди на берегу аплодировали, когда я шла ко дну, как делают в зале суда при оглашении смертного приговора.
После переезда в Техас первым – еще до телескопа, – что я попросила у мамы, были уроки плавания. Если придется, я бы хотела продержаться на воде два часа и выжить.
Мне нужно перевести дух. Заткнуться наконец. До меня доходит, что его кувалда весьма эффективна. Он получает именно то, чего хочет. Я протягиваю руку к его креманке, намекая, что ему пора выметаться, и собираясь вылить виски в раковину.
Он хватает меня за руку прежде, чем я успеваю до нее дотянуться. Боль пронзает мою ладонь на сгибе линии жизни. Я снова вижу всплеск – так уже было, когда наши ладони соприкоснулись в участке, – и эта огромная рука, его рука, тянется к волосам, а они извиваются в воде, словно обезумевшие змеи. Образ резко сменяется другим: браслет, почти лишившийся всех подвесок, лежит среди грязи, листьев и ягод на фотографии из участка. Я ощущаю резкие запахи земли и сосен.
– Бриджит Буше, прекрасная, словно фея, соединившаяся в загробной жизни с Джоном Кеннеди-младшим[549]549
Джон Кеннеди-мл. (1960–1999) – сын Джона и Жаклин Кеннеди, журналист и адвокат, трагически погиб вместе с женой Кэролин, признанной красавицей и иконой стиля, при крушении самолета, которым он управлял.
[Закрыть]. – Шарп выводит меня из транса. – Мне всегда нравилась эта фраза.
Его слова разжигают в моей груди медленно тлеющий огонь. И виски тут ни при чем. Он повторил слова репортера британского таблоида года примерно две тысячи пятого.
– Вы все знали! – выпаливаю я.
– Откуда мне было знать все? Как я уже сказал, я слушаю вашу версию. Считайте это проверкой на детекторе лжи.
Шарп ослабляет хватку. Я выдергиваю руку.
Он залпом опрокидывает виски и мягко ставит на стол стакан. Это уловка, чтобы на записи ничего не было слышно. Как будто он ничего не нарушил. Как будто и не пил виски на службе.
– Это был ваш способ меня унизить? – Шарп ухмыляется. – Предложив стакан с Чарли Брауном?
Я стою и думаю, что готова пренебречь законами физики. У меня возникает сильное желание его ударить. Я подхожу ближе, сжимаю кулак.
– Чарли Браун был славным парнем, – говорю я. – Симпатичным неудачником. А вы любите побеждать и умеете ненавидеть.
– И к какой команде вы присоединитесь, Рыжая бестия? Победителей или проигравших?
По выражению лица я вижу, что Шарп заметил мой кулак. Он встает, идет к выходу, на ходу открывая дверь c москитной сеткой, ведущую к двум бороздам подъездной аллеи. Сегодня он не настроен заламывать мне руки за спину.
– Встречаемся в доме Соломонов в половине одиннадцатого, – говорит Шарп. – Адрес я пришлю сообщением. Мне хотелось бы получить… ваше заключение.
Слова легко слетают с его губ, как будто он приглашает меня на ужин. Как будто моя ладонь не сжата в кулак. Как будто нет ничего странного в том, что он выбрал ночную прогулку на место преступления вместо того, чтобы осмотреть его при свете дня.
