Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Когда на следующее утро комиссар Шрёдер позвонил и попросил о короткой встрече в управлении, Хайнлайн без промедления согласился.

Испанский хамон, который он принес в качестве гостинца, комиссар, к сожалению, был вынужден отвергнуть: хотя это и не было официальным допросом, все же встреча носила служебный характер. Его однорукий коллега поначалу смотрел на это иначе, но, хорошенько обнюхав хамон, в конце концов пришел к выводу, что столь изысканный подарок мелочные умы вполне могли бы счесть попыткой подкупа. Он пообещал лично позаботиться об утилизации corpus delicti[288], уложил хамон в ящик своего стола и удалился, сославшись на неотложные дела в другом, крайне важном расследовании.

Оставшись наедине с Хайнлайном, комиссар Шрёдер еще раз поблагодарил его за визит и пригласил его присесть. Норберт подчинился, сел скрестив ноги на стуле для посетителей перед столом Шрёдера и посмотрел на него с вежливым, слегка любопытным выражением лица.

– Чем могу быть вам полезен? – произнес он с учтивой улыбкой.

Его лицо казалось спокойным, как у человека, готового к любому повороту разговора, но не спешащего раскрывать свои карты. Если маленький человечек за столом и заметил учащенное биение жилки над воротничком белой рубашки, то, вероятно, списал это на духоту позднего лета и на лестничные пролеты, которые Хайнлайн преодолел бегом, чтобы как можно скорее предстать перед следственными органами и начать сотрудничать.

– Речь идет о деле пропавшего человека, – начал комиссар Шрёдер.

– Господина Пайзеля? Значит, есть новости?

Любопытство Хайнлайна было неподдельным. В уме он вновь и вновь прокручивал грядущее объяснение, на котором теперь сосредоточился с особым усилием.

Между тем комиссар Шрёдер сообщил, что коллеги из Берлина проследили путь до портфеля на берегу Ландвер-канала, опросили свидетелей и проанализировали сообщения, которые господин Пайзель отправлял своей супруге с мобильного телефона. Все указывало на самоубийство. Точка.

– Он… покончил с собой? – переспросил Хайнлайн, чья тщательно выстроенная комбинация, казалось, начинала срабатывать, и с печальным видом покачал головой.

– Однако остаются вопросы, – продолжил комиссар.

С этим следовало считаться. На первый вопрос – отсутствие трупа – комиссар Шрёдер, к величайшему облегчению Хайнлайна, ответил сам, сославшись на сложные течения, которые могли унести тело прочь. Гораздо более важный вопрос вытекал из показаний госпожи Пайзель. Розочка вернулась из отпуска и высказала серьезные сомнения по поводу версии с самоубийством.

– В их браке были проблемы, – сказал комиссар Шрёдер. – Но они, как утверждает супруга, помирились; отпуск должен был стать чем-то вроде второго медового месяца. По ее словам, муж с нетерпением ждал поездки, был в хорошем расположении духа и вовсе не склонялся к депрессии.

Хайнлайн, заранее предугадавший и эту реплику, с видимым недоумением развел руками.

– Я знал господина Пайзеля лишь поверхностно. Я ведь не психолог, господин комиссар, я…

– Но вы были одним из последних, кто с ним разговаривал.

– Это верно, – печально кивнул Хайнлайн. – Если б я только мог предположить, что…

– Казался ли он вам человеком, готовым наложить на себя руки?

Хайнлайн провел рукой по ровно выглаженной стрелке на брюках своего костюма и медленно стер воображаемую пылинку между большим и указательным пальцем. Пауза для размышлений была точно рассчитана, как и ответ, который он давно уже приготовил.

– Господин Пайзель показался мне человеком несколько замкнутым. Но… склонным к самоубийству? – Он покачал головой. – Нет. Хотя мой личный взгляд едва ли имеет большое значение. Мы поддерживали вполне дружеские отношения, но наши разговоры касались либо деловых вопросов, либо вопросов гастрономии. Вряд ли господин Пайзель открыл бы мне свое сердце.

– Так это ясно, – медленно кивнул комиссар Шрёдер, будто соглашающийся с внутренним голосом, который подсказывал ему, что все это уже где-то видел, пережил или предчувствовал. – И все же… – Он задумчиво почесал свой лысеющий висок, словно стараясь достать оттуда ускользающую мысль. – И все же я еще ломаю голову над тем, что именно он делал у вас. Ведь человек, решивший свести счеты с жизнью, как правило, идет в места, которые имеют для него значение, что навевают воспоминания, – чтобы в последний раз проститься, оставить в памяти след, вздохнуть, как в юности, на весеннем ветру… Почему же именно гастрономическая лавка? – Он на миг замолчал, будто колеблясь, а затем, чуть нахмурившись, продолжил: – Какие могут быть причины, чтобы человек…

– Деликатесы, – перебил его Хайнлайн, и в этом слове прозвучала вся горечь бессмысленного торжества жизни в ее самом странном и загадочном проявлении.

– Простите?

– Это же лавка деликатесов, – холодно уточнил Хайнлайн. – Семейное предприятие в третьем поколении, господин комиссар. И что касается причин, то я мог бы перечислить их немало. Стиль, например. Атмосфера. Исключительный ассортимент, соединенный с профессиональной консультацией. Во всяком случае, – его глаза сузились, – я полагал, что и вы входите в число моих клиентов именно по этим причинам.

Возмущение Хайнлайна было подлинным. Он полагал, что подготовился ко всем возможным вариантам, но не ожидал такого оскорбления своего тщеславия, которое он воспринял исключительно как личное. Тем не менее нельзя было позволить чувствам взять верх – иначе весь разговор мог бы выйти из-под контроля.

– Вероятно, я выразился недостаточно ясно, – произнес комиссар Шрёдер, вскинув короткие руки. – Я вовсе не хотел вас обидеть.

– Ну что вы, – поспешил возразить Хайнлайн, вновь овладевший собой. – Мне следует извиниться. Я немного напряжен, – добавил он ломким голосом. – Все-таки я до последнего надеялся, что все еще образуется… Бедный господин Пайзель… никогда бы не подумал, что он…

Норберт печально опустил взгляд и мысленно вновь вернулся к своему плану. История, которой он придерживался, была сложной и требовала высочайшей сосредоточенности, чтобы не запутаться в ее хитросплетениях и сохранить над ней контроль. Хайнлайн знал, что ткань этой истории соткана из лжи, предательства и обмана, и все же теперь не имел права позволить себе ни малейшего отвлечения. Угрызения совести и без того безжалостно терзали его, но сейчас на первый план выступила необходимость мужественно и решительно принять свою участь и стоять до конца.

– Госпожа Пайзель выдвинула еще один довод, – сказал комиссар Шрёдер. – Относительно сообщений, которые она получала от своего мужа. По ее словам, они совершенно не соответствуют его характеру – как по тону, так и по той грубости и нецензурности, которой он себе не позволял. Госпожа Пайзель любезно предоставила нам свой телефон для анализа, и наши специалисты после сравнения с предыдущими переписками пришли к схожему выводу.

– И что же это значит?

– Последние сообщения перед его смертью могли быть написаны другим человеком. По крайней мере, этого нельзя исключать.

Хайнлайну пришлось признать, что в запале он зашел слишком далеко. То, что он обозвал бедную Розочку «жирной коровой», являлось непростительной ошибкой, которой уже нельзя было исправить. И все же эту оплошность следовало теперь хотя бы попытаться смягчить.

– Другим человеком? – переспросил он вслух, нахмурив лоб и выдержав еще одну паузу, во время которой его лицо медленно, в тщательно выверенном интервале, прояснилось, словно в нем соединились сомнение и внезапное озарение. – Ром, – пробормотал он. – Не знаю, объяснит ли это что-то, но…

– Ром?

– Кубинский ром, да, – кивнул Хайнлайн. – Господин Пайзель купил у меня бутылку. «Сантьяго де Куба», настоящее сокровище, выдержанное в дубовых бочках двадцать пять лет. Букет невероятный, господин комиссар… – Его взгляд устремился ввысь, затуманенный мечтательным восторгом. – Бархатистый и в то же время насыщенный. Чудесные ноты груши и кокоса. Легкий, но четко уловимый оттенок ванили с нюансами горького шоколада, сандалового дерева и… – Он на миг замолчал, моргнул. – Простите, не стоило мне так отвлекаться. В любом случае… – он слегка откашлялся, – у такого напитка солидная крепость, и, разумеется, пить его нужно с осторожностью. Я думал, что это подарок для супруги господина Пайзеля, но когда собирался упаковать бутылку, он сказал, что в этом нет необходимости.

– Вы думаете, он был пьян?

Хайнлайн выдержал взгляд ледяных голубых глаз.

– Я лишь делюсь с вами своими наблюдениями.

– Коллеги из Берлина прислали видеозапись с камер наблюдения, – сказал комиссар, его пальцы забегали по клавишам компьютера. – С главного вокзала.

Он повернул монитор в сторону Хайнлайна. На экране открылось окно, и Норберт с неподдельным интересом подался вперед, разглядывая мерцающие черно-белые кадры, на которых на перроне маячили смутные силуэты.

– Коллеги восстановили хронологию событий, – пояснил комиссар Шрёдер. – Дата и время совпадают.

Хайнлайн уставился на мерцающую строку с цифрами в верхней части экрана. В голове его промелькнула мысль, но он не дал ей оформиться до конца, а вместо этого машинально пригладил идеально ровный пробор – и вдруг увидел самого себя: худощавую, призрачную фигуру в белой рубашке и черных брюках, с портфелем под мышкой, пересекающую платформу наискосок и исчезающую в толпе справа.

– Пьяным, – опередил он комиссара, – он мне не кажется.

– Пока нет, – заметил тот. – Бутылка могла быть у него в портфеле.

– Вы так думаете?

Хайнлайн скептически склонил голову, а левая рука за спинкой стула торжествующе сжалась в кулак.

– Во всяком случае, это многое могло бы объяснить, – пробормотал комиссар Шрёдер и извлек из стопки папок возле клавиатуры одну из бумаг. – Персонал отеля ничего такого не отметил, – бормотал он, раскрыв папку и пробегая глазами плотно исписанный бланк. – В ресторане, правда, он заказал бутылку шампанского, а таксист описывает его как нетрезвого.

– Этот проклятый алкоголь, – горько выдохнул Хайнлайн, переплетая пальцы на коленях. – Одних он ввергает в разорение, других… – он сглотнул, – в смерть. Мне ни за что не стоило продавать господину Пайзелю тот ром, я…

– Если так, значит, решение было уже принято. Алкоголь помог ему избавиться от страха.

– Все равно я буду винить себя за это до конца своих дней…

Хайнлайн с видом глубокой печали посмотрел на комиссара. Он сражался одновременно на многих фронтах, и мысль о том, что ему теперь приходилось рассматривать в качестве противника и этого полноватого лысеющего человека с дружелюбным лицом, казалась ему ужасной. И все же Хайнлайн был далек от того, чтобы желать ему зла; вся его задача заключалась лишь в том, чтобы утаить от него правду. Правду, которая никому не принесла бы пользы. А теперь, когда план, казалось, начинал срабатывать, комиссар Шрёдер закроет это дело и займется другими, более серьезными преступлениями – настоящими преступниками, к которым Норберт Хайнлайн, несмотря на все угрызения совести, себя не причислял.

Комиссар заметил его невольный взгляд, остановившийся на часах, встал и еще раз поблагодарил за столь быстрое прибытие, на что Хайнлайн ответил заверением, что всегда будет готов прийти на помощь. Поднявшись вслед за ним, он случайно увидел в окно длинноволосого коллегу Шрёдера, который расположился на скамейке в тени каштана и, видимо, занялся своей крайне важной работой, закурив очередную сигарету.

Рукопожатие этого маленького полицейского, которого Хайнлайн превосходил на целую голову, оказалось удивительно крепким.

– Всего доброго, господин Хайнлайн!

Спустя почти сорок пять минут этот разговор был завершен. Более сорока пяти минут, в течение которых Норберт не произнес ни одного слова правды.

– И вам всего наилучшего, господин Шрёдер, – ответил он. Эти слова были сказаны им искренне, от всей души.

Вернувшись из управления, Хайнлайн первым делом проверил планшет. Новых сообщений не поступало, но последнее еще не исчезло. Хайнлайн вгляделся в цифры и вспомнил ту мерцающую строку на кадрах с камеры наблюдения – и слова того маленького полицейского, которые зацепили в нем что-то живое.

Дата и время.

Когда он наконец дал этой мысли развиться до конца, ему показалось, что он отчетливо слышит щелчок, с которым что-то в его голове стало на свое место.

– Это чрезвычайно важно, – повторил он с особой настойчивостью. – Ты действительно уверен…

Он не окончил вопроса. Конечно, Марвин был уверен – ведь речь шла о цифрах. Те две числовые последовательности, которые он тогда перечислил своим неизменным монотонным голосом, несомненно, были правильными. Хайнлайн не мог тогда и догадаться, что сообщения на планшете Морлока автоматически исчезали через короткое время, и не запомнил содержание первых двух. Марвин лишь мельком взглянул на них, но тут же сохранил в памяти – как, вероятно, и все, что он когда-либо видел сквозь свои толстенные стекла очков.

Хайнлайн открыл настенный шкафчик возле полки со специями, достал старую кулинарную книгу и начал перелистывать пожелтевшие страницы, не задерживая взгляд ни на изящных буквах своего деда, ни на строгом почерке отца, ни на эскизах и пометках, оставленных в давние времена. Последние страницы оставались пустыми, и, поскольку Норберт Хайнлайн вряд ли когда-либо пополнит их новым рецептом, он мог использовать их для более важных записей. Он велел Марвину еще раз продиктовать цифровые последовательности и аккуратно записал их: 23 070 515, а ниже – 27 070 130.

– Дата и время, – пробормотал он.

Марвин проверил правильность записанных цифр – возможные взаимосвязи его не интересовали, – затем прихватил с полки губку и бутылку с чистящим средством и направился к мойке.

– Двадцать третье июля, – продолжал рассуждать Хайнлайн, постукивая пальцем по верхнему ряду цифр. – Пятнадцать минут шестого утра. Это было почти полтора месяца назад.

– Сорок три дня назад, – уточнил Марвин, который уже начал натирать и без того сверкающую нержавеющую сталь под сушилкой для посуды, – двадцать один час и сорок пять минут.

Хайнлайн задумчиво потер подбородок, в то время как Марвин объяснял, что в тот день в «Лавке деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» продавался паштет из говяжьей вырезки в портвейновом соусе с тушеным луком-пореем. Паштет этот, вспомнил Хайнлайн, он подавал своему отцу и Марвину на ужин. Старик тогда отвратительно оскорбил мальчишку, а позже и самого сына – за то, что тот отказался содействовать ему в самоубийстве. Ну что ж, Марвин исполнил его просьбу позднее, но сейчас это уже казалось несущественным. Важно было то, что в тот вечер Хайнлайн был необычайно раздражительным, смертельно уставшим и почти не спал предыдущей ночью – мучимый кошмарами, он видел в подъезде фигуру Никласа Роттмана, который выходил из подвала с алюминиевым ящиком в руках.

С первыми лучами рассвета, около пяти утра…

Это можно было определить с точностью до минуты, потому что Хайнлайн слышал бой башенных часов на рыночной площади. Один удар, ровно в пятнадцать минут после пяти. Пять часов пятнадцать минут.

Над второй числовой строкой – 27 070 130 – Хайнлайн долго размышлять не стал. Речь шла о той самой ночи, когда он с объявляющейся простудой лежал в постели после того, как помогал Бритте Лакберг разгружать ее товар под проливным дождем. Что именно происходило в полвторого ночи в подъезде, он не знал, но утром заметил следы – отпечатки сапог того, кто заменил пропавшие ящики двумя новыми.

Норберт прочел последнее сообщение с планшета и тоже записал числовую комбинацию. Потом, на некоторое время задумчиво уставившись в пространство, достал радионяню из-за банок с приправами и поинтересовался у Марвина, сможет ли тот после закрытия магазина задержаться для срочной дополнительной смены.

– Я не знаю точно, с чем нам придется иметь дело, – сказал он, когда Марвин, как и ожидалось, согласился. – Но боюсь, это будет бурная ночь.

Четвертое блюдо и счет с наилучшими пожеланиями от заведения

На кухне Марвин находился в наибольшей безопасности, и потому около полуночи Хайнлайн велел парню занять там свой пост. Убедившись в последний раз, что радионяня исправно работает, он строго-настрого наказал Марвину подать сигнал при малейшем шуме, а главное – ни в коем случае не покидать своего укрытия (ни при каких обстоятельствах, Марвин!), и только после этого поднялся наверх, в свою квартиру. Там из-за чуть приоткрытой створки окна в своей комнате он приготовился нести дозор, чтобы, подобно второму часовому на бастионе, следить за каждым движением на пустынной улице перед домом.

Время тянулось, секунды складывались в минуты, а Хайнлайн неподвижно стоял в темноте и сквозь щелку в занавеске внимательно всматривался в улицу. Поле его зрения было ограничено, но он знал: если кто-нибудь рискнет войти в дом, этот человек не ускользнет от его взгляда.

Что бы ни произошло, согласно последним цифрам в недавнем сообщении, все должно было свершиться ровно в четыре часа утра. До этого момента оставались еще часы, но Хайнлайн не ощущал ни малейших признаков усталости. Ни страх, ни паника не тревожили его – напротив, в груди нарастало едва уловимое, но непрестанное покалывание, похожее на электрический разряд, который держал его в состоянии острейшего напряжения и бодрствования, не давший ему сомкнуть глаз.

О себе самом он тревожился меньше, куда больше – о Марвине. Пока мальчик строго выполнял инструкции, непосредственная опасность ему не угрожала. Но Хайнлайн напомнил ему о пистолете Адама Морлока, спрятанном в ящике под кассовым аппаратом, который в крайнем случае мог стать последним средством обороны. Хайнлайн знал: в мире, где каждый может стать мишенью, не грех дать слабому хотя бы призрачную надежду на защиту – пусть и в виде оружия, которое в иных обстоятельствах казалось чуждым его мирному ремеслу.

Ночь была прохладной и влажной; в парке напротив с деревьев начали осыпаться первые листья, кружась и тихо ложась на землю. Хайнлайн вслушивался в шумное веселье у забегаловки, в крики пьяных, что один за другим исчезали в темноте, и наблюдал за тем, как его дыхание затуманивало оконное стекло. С ностальгией он думал о том теплом, пряно-дымном аромате наступающей осени – запахе сырого торфа и прелого дерева, который раньше так любил.

Площадь постепенно погружалась в тишину. Неоновая вывеска над закусочной погасла, ставни с лязгом опустились, и Хайнлайн увидел, как продавец с опущенными плечами растворился во тьме. Чего он не видел – и не мог увидеть с того места, где стоял, – так это фигуры у окна на этаже ниже по диагонали. С разными неожиданностями он был готов столкнуться, но мысль о том, что, кроме него, есть еще один наблюдатель, даже не пришла ему в голову. Однако это было лишь началом.

Часовая стрелка на старой башне над забегаловкой показывала лишь половину четвертого, когда Хайнлайну послышался подозрительный шум. Он высунул голову из окна, посмотрел направо и сначала заметил лишь бледное свечение на открытой площадке, а затем – в двадцати метрах оттуда, у тротуара в сторону Оперного театра, – припаркованный лимузин, который до этого оставался вне его поля зрения. Цвет громоздкого «Мерседеса» S-класса казался неясным в сернистом свете фонаря, но Хайнлайн, несклонный к заблуждениям, велел Марвину через радионяню быть особенно бдительным и не мешкая бросился вниз на улицу.

Свет из одного из задних боковых окон копировального салона падал на пустую площадку. За матовым стеклом угадывались лишь силуэты двух фигур, но достаточно отчетливо, чтобы развеять еще одно заблуждение: это был не подозрительный постоянный клиент Хайнлайна, который угрожал Бритте Лакберг, а умерший Никлас Роттман, чей профиль под фуражкой его униформы можно было хорошо различить.

Хайнлайн, тут же поспешивший Бритте на помощь, рывком распахнул дверь копировального салона и через несколько секунд вынужден был пересмотреть свою оценку происходящего: коренастая фигура в черной униформе и тяжелых сапогах выглядела более чем живой. Лицо под фуражкой, хоть и бледное, не было покрыто инеем; глаза влажные, но не безжизненные, а блестящие капли слюны на светло-русой бородке не были заморожены.

Когда молодой человек резко оттолкнул пораженного Хайнлайна в сторону и поспешно бросился наутек, стало ясно, что он не представлял опасности для Бритты Лакберг – напротив, он оказался самым настоящим трусом. Вовсе не Бритта была в опасности – в опасности оказался сам Норберт Хайнлайн, который, споткнувшись о коробку с бумагой, приподнялся и с ужасом уставился в дуло пистолета с глушителем, направленного ему прямо в лицо.

Ошибиться так в этой молодой женщине оказалось для него особенно горько. Бритта Лакберг оказалась не только необычайно хладнокровной, но и абсолютно несговорчивой, ибо, как бы Хайнлайн ни клялся, что никогда не обмолвится ни словом о большой печатной машине в тайной кладовой, она все же была непреклонно настроена применить оружие.

Казалось, что для Хайнлайна пробил последний час, но и тут судьба припасла неожиданный поворот. Всю жизнь он считал, что ему предстоит защищать Марвина, – но и здесь его расчеты оказались ошибочными. Пистолет Морлока предназначался для защиты Марвина лишь на крайний случай, и теперь, когда юноша понял, что этот случай настал, он без колебаний воспользовался оружием. При этом для него не имело значения, что он спасал не себя, а Норберта Хайнлайна.

Все эти события произошли в считаные мгновения. Одна за другой прояснялись связи, но целостная картина все еще оставалась в беспросветной тьме. Когда Марвин перед самым рассветом обнаружил второй вход в холодильную камеру, была развеяна еще одна загадка: мертвецы и прочая потусторонняя нечисть окончательно могли быть удалены из списка подозреваемых. Это было важное открытие, за которое Норберт Хайнлайн поплатился сполна. Новый член семьи – та, которую он лишь недавно вписал в свою воображаемую родословную, – теперь лежал в остывающей луже крови между двумя цветными копировальными аппаратами, со смертельным ранением под левым скуловым бугром.

Старый подземный проход, соединявший копировальный салон под площадью с подвалом Хайнлайна, хоть и был низковат, но значительно облегчил перемещение трупа. При этом Хайнлайн сильно ударился лбом о выступающий камень; добравшись до цели, он ощутил головокружение и вынужден был опереться на стену холодильной камеры, чтобы удержаться на ногах. Так как Бритта Лакберг и в смерти осталась хрупкой и почти невесомой, Марвин мог закончить работу в одиночку, избавив Хайнлайна от необходимости заглядывать в бездну этого ужаса. Норберт ждал в стороне, чувствуя, как из рассеченной раны на его лбу медленно капает кровь – алая, теплая и густая. Он наслаждался этим жжением и пульсирующей болью, которые были им заслужены.

После того как они вместе захлопнули створки двери и с трудом задвинули проржавевшие засовы, Хайнлайн с нарочитой небрежностью осведомился, всё ли в порядке внутри.

Это Марвин подтвердил. Места, добавил он, пока что было предостаточно, и в этом отношении в ближайшее время проблем ожидать не приходилось.