Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 301 (всего у книги 337 страниц)

Глава 37
Гиблое место, сентябрь 2022

Йон Эрланд, пастор церкви Миндекиркен, встречает меня в вестибюле, соединяющем само здание храма с административным крылом. Когда я звонил ему из Норвегии перед вылетом и рассказывал о книге, над которой работаю, он ответил, что кузена моего не знал – только дядю, – и посоветовал поискать другие источники. Но стоило ему узнать о моем теологическом образовании и услышать намек на то, что именно детские воспоминания о Миндекиркене вдохновили меня на этот труд, как он согласился на встречу.

На вид Йону Эрланду за семьдесят. Он говорит на том же диалекте, что и я, – ничего удивительного, ведь норвежский «Библейский пояс», как и американский, пролегает на юге страны. Однако в его речи проскальзывают слова, которые на родине вышли из обихода много лет назад. Он профессионально приветлив и открыт – этой специфической американской открытостью, которая, кажется, стерла часть традиционной скандинавской сдержанности.

Он показывает мне свои владения. Миндекиркен почти не изменилась с тех пор, как я был здесь последний раз. Огромная, но аскетичная, как и подобает лютеранской кирхе. Насколько я могу судить, единственное новшество – система кондиционирования.

Пастор предлагает побеседовать в его кабинете. По пути мы проходим мимо норвежского флага и портретов короля и королевы, на которых монархи изображены лестно молодыми. Вкупе с подарками от предыдущих гостей из Норвегии это придает церкви странную атмосферу музея – одновременно умиротворяющую и слегка тревожную.

Уже в кабинете Йон Эрланд рассказывает, что встречал моих родственников только на службах. Они по-прежнему проводятся каждое воскресенье дважды: в девять утра на норвежском, собирая от силы сорок-пятьдесят прихожан, и в одиннадцать на английском, где пятнадцать-двадцать человек – предел ожиданий. Он подтверждает то, что я и так знал: дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд.

– Что люди говорят о моем кузене? После того, что случилось? – спрашиваю я.

– Вы имеете в виду его посмертную репутацию? Его наследие?

– Я имею в виду, считают ли его героем?

Йон Эрланд вскидывает бровь, искренне удивленный.

– С чего бы? Все закончилось чудовищной трагедией. Лучшее, что можно сказать о вашем кузене, – он был несчастной, заблудшей душой.

– Это одна из точек зрения... – начинаю я.

– Нет! – отрезает Йон Эрланд. – Это правда. А как нам известно, истина лишь одна.

Я смотрю на него.

– Истина лишь одна, – эхом повторяю я.

И в это мгновение вспоминаю, почему я так и не смог стать священником.

Глава 38
Ярость покинутого, октябрь 2016

Стемнело, но дождь прекратился к тому времени, как Боб добрался до дома. Он позвонил в дверь. Услышал шаги внутри, узнал поступь Элис, понял, какие именно тапочки на ней сейчас, и даже догадался, что она кутается в тот самый свитер из белой овечьей шерсти, который всегда надевала в холода.

Она открыла дверь. Улыбнулась. Ему на миг показалось, что это все та же прежняя, прекрасная Элис: волосы собраны в узел, непослушные медово-светлые пряди касаются уголков рта, разве что морщинки вокруг глаз стали чуть глубже.

– Входи, – сказала она.

– Спасибо, – ответил он, стараясь отогнать мысль о том, как дико это звучит – быть приглашенным в собственный дом. – И спасибо, что согласилась встретиться.

Он снял пальто и повесил на один из свободных крючков. Постарался не думать о том, не убрала ли она куртку Стэна с этого самого крючка за секунду до его звонка.

Она провела его на кухню. Он отметил, что она вернулась к своим привычным формам: округлости восстановились, на костях снова появилось немного плоти – знак того, что она справляется. Сразу после смерти Фрэнки она пугающе исхудала, а затем набрала вес так стремительно, что стала похожа на раздутую версию самой себя. Потом снова сбросила. Словно прогнала через себя весь репертуар пищевых расстройств, знакомый ей по пациентам. А может, дело было в таблетках.

Они сели на свои привычные места по разные стороны кухонного стола. Она обхватила пальцами большую чашку. Сколько раз он видел этот жест? Плечи слегка ссутулены, ладони ищут тепла. Он заметил, что фотография Фрэнки все еще висит на холодильнике. А рядом – снимок, где они втроем: Фрэнки, Боб и Элис.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Воды, – сказал он и встал.

Достал стакан из шкафчика над раковиной, открыл кран и, не оборачиваясь, произнес:

– Прости, что вел себя как идиот. Я хочу подписать бумаги как можно скорее, чтобы ты стала официальным владельцем дома, а не просто жильцом.

– Что? – переспросила она, словно шум воды заглушил его слова.

Боб закрыл кран, взял стакан и снова сел напротив.

– При одном условии.

Она посмотрела на него настороженно.

– Каком же?

– Мы снизим цену.

– Снизим? Ты хотел сказать, поднимем?

– Нет, снизим. Даже ты не потянешь кредит, если мы оставим текущую оценку.

– Но...

– Если со временем Стэн-Мужик захочет выкупить долю, тогда, конечно, заплатите мне больше.

Боб смотрел в ее недоверчивое лицо, прежде чем осушить стакан одним долгим глотком. Когда он поставил стекло на стол, то понял: она поверила. Ее глаза заблестели. Легкая дрожь пробежала по ее плечам, словно ей захотелось положить свою руку на его.

– И я хочу от тебя еще кое-чего, – сказал он.

– Чего?

– Объясни мне одиночество.

– Одиночество?

– В профессиональных терминах.

– Ты одинок?

– Я прошу объяснить понятие, а не мое состояние.

– Хорошо. – Она скрестила руки на груди, глубоко, спокойно вздохнула и зафиксировала взгляд где-то чуть выше его головы – так она всегда делала, когда концентрировалась.

Он ждал. Ждал так же, как ждал у ее квартиры перед теми первыми, комично старомодными свиданиями. Ждал у ее работы, когда они уже стали парой. Ждал у ванной, когда они начали жить вместе и она собиралась на вечеринку. Ждал у родильного зала, когда на свет появлялась Фрэнки. Ожидание Элис у него всегда ассоциировалось со счастьем, потому что он ждал чего-то хорошего. Но больше ожиданий не будет. Теперь он это знал. Ждать больше нечего.

– Язык описания одиночества ограничен, – начала она медленно, словно нащупывая путь. – Но для начала есть экзистенциальное одиночество. Осознание того, что ты заброшен в этот мир, и что ты, я, все мы, в конечном счете, одни. Затем есть межличностное одиночество. Отсутствие чувства принадлежности, ощущение изоляции даже в кругу друзей. Ты чувствуешь себя словно в пузыре, остальные кажутся бесконечно далекими, потому что эмоционально ты находишься в другом месте.

– Расскажи об одиночестве, когда главные люди твоей жизни ушли, – сказал Боб. – Тот, кого ты любишь. И дети.

Словно он нажал кнопку. Ее губы искривились, на глаза мгновенно навернулись слезы.

– Боб, пожалуйста, не начинай снова... – ее голос стал хриплым.

– Я не начинаю, – сказал он. – Я не о нас, Элис. Речь о Томасе Гомесе, убийце, которого мы ищем. Он потерял семью, их застрелили. Я пытаюсь понять, могло ли само по себе одиночество заставить его желать мести за их смерть.

Она моргнула дважды.

– Продолжай, – сказал Боб.

Она сглотнула. Снова уставилась в стену над его головой.

– Это травма, – сказала она. – Травма, а не одиночество. Травма возникает, когда теряешь того, с кем планировал провести остаток жизни. Когда это было не просто ожиданием, а убеждением. Фундаментом, на котором строилось всё. Тем, что было всем. – Она опустила взгляд, встретившись с его глазами. – Травма – это рана. Но сопутствующее одиночество приковывает тебя к этой травме. Иногда возникают физические проявления. Часто – невыносимые боли, идущие по позвоночнику вниз к животу. – Она прижала руку к своему животу. – Тебе хочется исчезнуть, но тело сковано льдом, и ты просто неспособен впитывать тепло от окружающих.

– Замкнутость, молчание?

– Или ярость. Все реагируют по-разному. Но часто присутствует общее чувство: нужно сделать что-то радикальное. Травматическая память циклична. Это значит, что, когда случается нечто, напоминающее о прошлой травме, оно может пробудить гнев. В данном случае – ярость покинутого. Всё, что случилось раньше, происходит снова. Вся тяжесть прошлого вторгается в настоящее. Горе, которое до этого момента было заморожено, взрывается мстительной яростью. Насилие, порожденное травмой, часто бывает экстремальным. Люди наносят удары в исступлении, уродуют тела, нередко присутствуют элементы садизма.

Боб медленно кивнул.

– Ярость покинутого.

– Это технический термин.

– Спасибо. – Он повертел пустой стакан в руке. – Элис, тебе когда-нибудь... – Он осекся.

– Да?

– Тебе когда-нибудь было страшно со мной?

Элис склонила голову набок.

– Нет. Но как психолог я знаю, что люди, как правило, переоценивают свою способность предсказывать реакции близких, особенно если человек травмирован. Возможно, именно эту ошибку я совершаю сейчас. Учитывая твои вспышки агрессии, встречаться с тобой здесь наедине, в месте, полном воспоминаний, – это определенно нарушение всех протоколов безопасности.

Боб криво усмехнулся.

– Хочешь сказать, ты должна бояться, но не боишься?

Она кивнула.

– Я, пожалуй, больше беспокоюсь о том, что ты можешь сделать с собой, а не со мной. Скажи мне... – Теперь была ее очередь замолчать.

– Да?

– Становится легче, Боб?

– Легче? О, безусловно. – Боб улыбнулся, понимая, что если сожмет стакан хоть немного сильнее, тот лопнет. – Худшее позади. Я принимаю, что жизнь продолжается. Помню, ты говорила, что рациональный ум забывает вещи, которые ему не нужны. Это правда. Я чувствую, что с каждым днем думаю о тебе и Фрэнки все меньше. А теперь, когда я избавляюсь от дома, станет еще лучше. Будет так, словно ничего этого... – он махнул рукой в сторону фотографий на холодильнике, – никогда не было. Как думаешь?

Он улыбался так широко, что у него заболели уголки рта, а сквозь пелену слез ее лицо расплывалось, теряя очертания. Кожу словно жгло огнем.

– Но есть часть мозга, которая не рациональна и не умна, и она не может забыть, даже зная, что должна.

Элис кивнула.

– Может, нам и не нужно забывать, Боб. Может, суть в том, чтобы беречь хорошие воспоминания и учиться жить с не очень хорошими. И... жить дальше.

Ее колебание было коротким, но Элис была как песня, которую Боб знал наизусть. Он сразу понял, что эта пауза, какой бы мимолетной она ни была, что-то значит. И внезапно он все понял.

– Жить дальше? – переспросил он. И внутренне сжался в ожидании того, что, как он знал, сейчас последует. Потому что, конечно же, он заметил это, как только вошел: то, как она выглядела, точь-в-точь как тогда.

Элис обхватила чашку пальцами и уставилась в нее.

– Да, я... – Она словно собралась с духом, подняла глаза и посмотрела прямо на Боба. – Я беременна.

Боб кивал и кивал, его голова двигалась вверх-вниз, как у той собачки на задней полке в машине родителей.

– Поздравляю, – сказал он густым, севшим голосом.

– Спасибо, – тихо ответила она.

– Нет, я серьезно, – произнес он. – Я... рад за тебя.

– Я знаю.

– Знаешь?

– Конечно, – сказала она.

Они смотрели друг на друга. Он улыбнулся. Она осторожно улыбнулась в ответ.

– Ты боялась сообщить мне эту новость? – спросил он.

– Немного, – призналась она. – Так значит, все в порядке?

– Да, все в порядке.

Он подумал об этом. И правда. Более чем в порядке. Это ощущалось... да, как облегчение. Элис снова беременна, и каким-то странным образом ему показалось, что теперь на его совести одной жизнью меньше. Он никогда не думал об этом в таком ключе, не осознавал, что может инстинктивно отреагировать так на новость, которая лишь еще больше отдаляет ее от него.

– Девочка или мальчик? – спросил он.

– В понедельник идем на УЗИ. Думаю, тогда и узнаем.

– Здорово. – Боб все еще кивал. Если он продолжит в том же духе, голова, наверное, отвалится. – Спасибо, что поговорила со мной, Элис. Спасибо за... ну, за всё, на самом деле. Я пойду.

Они попрощались, не касаясь друг друга. Когда она закрыла за ним дверь и он вышел в холодную осеннюю ночь, ему показалось, что шаг его стал легче. Но затем невидимый маятник качнулся внутри грудной клетки, ударив по сердцу, и на мгновение он застыл у машины, согнувшись пополам от боли. Потом маятник качнулся в другую сторону, и он уехал под идиотски жизнерадостную «On Parole» группы Motörhead, выкрутив громкость на полную и подпевая, пока слезы катились по его щекам.

Глава 39
Рыба, октябрь 2016

Бетти Джексон заперла дверь билетной кассы и уже направлялась к выключателям, чтобы погасить вывеску кинотеатра «Риальто», когда Мэл, киномеханик, спустился по крутым ступеням из своей будки.

– Там в зале один парень все еще сидит, – сказал он, крепко держась за перила. Мэл был всего на пару лет моложе ее, но недавно перенес операцию по замене тазобедренного сустава.

– Понятно, – отозвалась Бетти. – А ты не крикнул ему сверху, что мы закрываемся?

– Крикнул, но, по-моему, он спит.

Они вошли в зал вместе.

Она заметила, что это тот чернокожий мужчина в красной шляпе. Она бы окликнула его по имени, но не знала его, ни разу с ним не говорила, хотя он сидел здесь почти каждый день, обычно задерживаясь на несколько часов. Иногда он был единственным зрителем во всем кинотеатре. Когда он оставался один, она слышала, как он говорит по телефону, словно это был его офис. Но на этот раз, похоже, он действительно уснул: подбородок уткнулся в грудь, поля шляпы скрывали лицо.

Бетти пошла по проходу к нему вместе с киномехаником, который, надо отдать ему должное, предложил идти первым, как настоящий джентльмен, но держался прямо за ее спиной. Мужчина сидел, положив руку на свое мощное бедро, и Бетти накрыла его ладонь своей, слегка встряхнув. Шляпа упала. Бетти громко вскрикнула и отшатнулась, налетев на киномеханика. Глаза мужчины были широко открыты и совершенно белые.

Но отпрыгнула она не поэтому; ее собственный муж тоже иногда спал с открытыми глазами, запрокинув голову. И не из-за открытого рта, в котором поблескивали крошечные бриллианты, инкрустированные в зубы. Дело было в руке. Она была холодной, как мрамор.

* * *

В баре у Берни выдался более чем загруженный день и очень хороший вечер. Лайза слегка убавила громкость «Dixie Chicken» группы Little Feat, чтобы расслышать, что говорит подвыпивший и довольно несчастный на вид пожилой мужчина, сидевший у стойки. Он рассказывал, что приехал в большой город из местечка под названием Фанкли – четыре часа езды на север, – чтобы посетить завтрашнее собрание Национальной стрелковой ассоциации.

– Большие перемены для такой деревенщины, как я, – сказал он с осторожной улыбкой. – В Фанкли всего пять жителей. Все живут поодиночке, у каждого свой дом. Бывает одиноко. Хотя я там единственный мужчина.

– Да, вам, наверное, лучше жить в Миннеаполисе, – сказала Лайза, подавая знак другому посетителю, что примет заказ через минуту.

– Почему это? – спросил провинциал с искренним любопытством.

– Ну... – протянула Лайза, пытаясь придумать достойный ответ, – во-первых, нас признали самым здоровым городом в стране.

– Рад за вас. Но вы выглядите такой же одинокой, как и мы, люди из Фанкли.

Лайза отошла, чтобы налить пива нетерпеливому клиенту, когда распашная дверь подсобки открылась и вошел Эдди, которому предстояло отработать последние два часа в одиночку.

– Можно подумать, это место популярно, – бросил он, оглядывая зал.

– Ты справишься, – сказала Лайза, забирая деньги за пиво и кивая в сторону гостя из Фанкли. – Будь повежливее с этим парнем.

– Я всегда со всеми вежлив, это ж я, – ухмыльнулся Эдди.

Лайза вышла в подсобку, развязала фартук и надела пальто. Ей пришлось признаться себе: с самого утра, каждый раз, когда открывалась дверь бара, она поднимала глаза, втайне надеясь увидеть то уродливое горчично-желтое пальто. Может, он зайдет в другой день. Или нет. И так, и так нормально. Она вышла через черный ход на тротуар, все еще мокрый от дождя.

У бордюра стоял оранжевый «Вольво».

– Видно же, что пальто не подходит к машине, – сказала она. – Или ты дальтоник?

– Немного, – ответил он, открывая пассажирскую дверь. – Подбросить?

Она притворилась, что раздумывает.

– Ну так что? – спросила она, когда они тронулись. – Нашел то, что искал?

– Возможно, – ответил Боб.

– Возможно?

– Ага.

– Ну, в любом случае, ты выглядишь... легче.

– Легче?

– Словно ты... не знаю. Избавился от чего-то.

Он кивнул.

– Возможно.

– Многовато «возможно».

Он рассмеялся.

– Расскажи, как прошел день.

И она рассказала. О парне из Фанкли. О некоторых завсегдатаях. О Little Feat. И о том, как Йохан выучил целую кучу новых слов и теперь сыплет ими, как водопад. Время от времени мужчина за рулем кивал. Иногда смеялся. В другие моменты просто хмыкал. Иногда переспрашивал, и казалось, ему действительно интересно. Говорить было легко, так легко, что ей приходилось следить за собой, чтобы не сболтнуть лишнего. Но все было хорошо, она не ошиблась в нем ни в баре, ни в прошлый раз, когда он подвозил ее домой; он понимал, о чем она говорит, понимал ее простой, практичный и лишенный сентиментальности взгляд на вещи.

Лайза знала, что может отпугнуть тот тип мужчин, которые предпочитают мягких, уютных женщин, чувствительных и хрупких, о которых можно заботиться. Не то чтобы ей не нужно было надежное плечо в трудную минуту, но больше всего ей нужен был тот, кто уважал бы ее и кого могла бы уважать она. Конечно, она знала Боба Оза недостаточно хорошо, чтобы понять, такой ли он человек, но она знала, что ей нравится... черт, что же ей в нем нравилось, собственно? То, что за всей этой шелухой он был честным, не пытался притворяться тем, кем не является. Было ли это следствием смелости или просто лени, она не знала, но ей это нравилось. Ей нравилось быть рядом с ним. Это была чистая правда. И, черт возьми, этого пока было достаточно.

Как и в прошлый раз, поездка до ее маленького дома пролетела слишком быстро.

– Хибара-вагончик, – сказал он, когда они оба посмотрели на кухонное окно, где виднелся профиль сестры Лайзы, Дженнифер, которая, как знала Лайза, была погружена в очередной любовный роман.

– Ты этого ждешь? – спросил он.

– Чего жду?

– Момента, когда зайдешь внутрь и увидишь своего ребенка, спящего в кровати, в тепле и безопасности. Для меня это всегда было лучшим моментом дня. Это оправдывало всё, всю эту рутину.

Она посмотрела на него. Поколебалась.

– Часто об этом думаешь? – спросила она.

– Каждый день.

– Хочешь... зайти и посмотреть на него?

Он удивленно взглянул на нее.

– Ты серьезно?

Она кивнула.

Лайза отперла дверь, и они прошли прямо на кухню, где она представила Боба и сестру друг другу, сказав Дженнифер не отвлекаться от чтения – Боб ненадолго. Затем они сделали пару шагов к спальне и открыли дверь. Свет упал на маленькую кровать. Ее трехлетний сын был в бледно-голубой пижаме. Он крепко спал, сжав один кулачок с оттопыренным большим пальцем, как автостопщик. Игрушка Radica 20Q лежала на одеяле рядом. Лайза услышала, как Боб резко втянул воздух, словно собирался что-то сказать, но промолчал.

Через несколько мгновений они снова закрыли дверь.

– Спасибо, – сказал он, когда они стояли на крыльце у входной двери.

Лайзе захотелось его обнять, но она сдержалась.

Боб смотрел на Лайзу, стоящую в дверном проеме. Ему захотелось ее обнять, но он сдержался.

– Спи спокойно, – сказал он и, коротко, неуклюже поклонившись, развернулся и пошел к машине.

– Знаешь что, Боб Оз?

Он остановился и обернулся.

– Что?

– Ты не волк в овечьей шкуре. Ты овца в волчьей.

Он медленно кивнул и улыбнулся.

– Я подумаю над этим.

И именно этим он и занимался, отъезжая от дома под «On Parole» – овечку поп-песни в волчьей шкуре хард-рока. Маскировка – в этом что-то было. Не в нем самом, а в Томасе Гомесе. Может, в глубине души он – порядочный, трудолюбивый семьянин, нарядившийся в одежды и ритуалы члена банды, хладнокровного убийцы? Даже если одиночество свело его с ума и поразило тем, что Элис назвала яростью покинутого, может ли человек действительно пройти через столь полную трансформацию? А если нет, почему никто не разоблачил овцу в волчьей шкуре?

Два часа спустя, сидя на диване в своей квартире и открывая третье, последнее пиво, он все еще прокручивал эти мысли в голове:

«Кто такой Томас Гомес?»

«Где Томас Гомес?»

* * *

Кей Майерс смотрела в потолок над своей кроватью так, словно трещины в краске были картой, способной указать его убежище. Слушала, как пара в соседней квартире занимается любовью, словно их крики могли дать ей подсказку. В голове кружился водоворот разрозненных мыслей. Птица миссис Уайт. Костюм в тонкую полоску Теда Спрингера. Бас Уокера. Мужчина в порнокинотеатре с подарком для дочери. Звонок Боба Оза с просьбой поднять дело Переса, убийство 1995 года. Был ли здесь какой-то узор? Что-то, что она должна была заметить, что-то, раскрывающее его следующий ход?

Она проверила время. Двенадцать часов до открытия стадиона US Bank. Зачем думать об этом? Это больше не ее ответственность. Спрингер и Хэнсон – с этого момента Гомес их проблема. Она звонила женщине, сообщившей о наводке из Сидар-Крик, но никто не ответил. Кей решила, что поедет туда рано утром, чтобы вычеркнуть это из списка. Сейчас ей нужно было спать.

Соседи за стеной затихли. Она завидовала их любви. Завидовала тому, что они проснутся вместе. Прошло много времени с тех пор, как в ее постели был кто-то еще, мужчина или женщина. Она почувствовала, как матрас прогнулся в ногах, и мгновение спустя кошка прижалась к ней, словно прочитав ее мысли. Она закрыла глаза и погладила животное по голове. Подумала о художнике. О том, как маска, сквозь которую видны только глаза, дает свободу додумать все остальное как угодно. Создать своего воображаемого человека. Что он хотел показать ей в воскресенье? Она мельком подумала об этом, затем мысли потекли дальше. Кто такой Перес? Что – если вообще что-то – знал Боб, чего не видела ни она, ни кто-либо другой?

Зазвонил телефон на тумбочке. Она посмотрела на экран и узнала номер.

– Да, Форчун?

– Прости, что так поздно, Майерс. Я в больнице Ридженси, стою у морга.

«Марко Данте, – подумала она. – Он мертв».

– Скорая привезла тело из «Риальто» через пару часов после того, как мы там были. Они не связались с нами, потому что не увидели в смерти ничего подозрительного. Не первый раз тучный мужчина за пятьдесят умирает от сердечного приступа или чего-то подобного за просмотром грязного кино. Но потом они сделали предварительный токсо... э-э, токсикологический...

– Тест на токсикологию, – подсказала Кей.

– Ага. И нашли следы... погоди, я записал. Тетродотоксин. Говорят, это тот же яд, что и в той японской рыбе, если ее неправильно приготовить.

– Фугу.

– А?

– Японская рыба фугу.

– Ага. Я спросил, не думают ли они, что парень ел рыбу прямо в кино. Но хотя эта штука смертельна, она, видимо, действует медленно, так что он мог принять яд за несколько часов до того, как что-то почувствовал. А поскольку такую рыбу дома на кухне не готовят, я прикинул, что какой-то ресторан скоро окажется в глубокой заднице. Но я пробил этого парня, и как только увидел его досье, сразу набрал тебя.

– Поняла. Кто он?

– Уэс Вильфор. Мужчина, пятьдесят восемь лет, черный.

Она простонала.

– Рост тоже скажешь?

– Я говорю «черный», потому что он был там единственным чернокожим.

«Сутенер», – подумала она.

– Ладно. Что в досье?

– Наркотики.

Кей задумалась. Она не видела прямой связи между наркотиками и Данте, Карлстадом и Паттерсоном. Смерть могла быть случайной. А могла и не быть.

– Спасибо, что сообщил, – сказала она. – Я взгляну на это утром.

* * *

Олав Хэнсон спускался к реке, держа в руке удочку. Ему нужно было успокоиться и все обдумать перед завтрашним днем. К тому же они с Вайолет поссорились после вчерашнего визита Шона. Все закончилось тем, что она уехала на выходные к родителям. Она остынет, так что для него это даже к лучшему – можно рыбачить хоть всю ночь.

Крутая тропа раскисла от грязи. Она всегда такой была, сколько бы времени ни прошло с последнего дождя. Луна то ныряла в облака, то выныривала, и в темноте было непросто понять, куда ставить ногу, чтобы не поскользнуться. Больное колено на таком склоне не помогало, и несколько раз ему приходилось хвататься за стволы деревьев, чтобы удержаться.

Звук. Он остановился. Что-то движется в деревьях. Слишком крупное для белки. Он всмотрелся, но ничего не увидел. Либо это та же собака, что и в прошлый раз, либо расшатанные нервы снова играют с ним злую шутку. Он неуверенно продолжил спуск. События последних дней дались ему нелегко, но если повезет, завтра все закончится. Если Лобо действительно попытается убрать мэра, то, статистически говоря, наиболее вероятный исход – проблема решится сама собой. Олав узнал это сегодня днем на совещании, где Спрингер сказал, что большинство так называемых террористов-одиночек погибают, независимо от того, добились они успеха или нет. Олаву было плевать на мэра Паттерсона; памятуя об этой статистике, он просто надеялся, что Лобо завтра явится на стадион с винтовкой.

Подойдя к кромке воды, Олав увидел, что другой рыбак еще не ушел. Это было хорошо. Значит, он не будет стоять здесь один в такую темную ночь.

– Поймал чего? – спросил Олав, стягивая чехол с удочки и готовясь к забросу.

– Пока нет, – ответил мужчина, не сводя глаз с лески.

Голос показался Олаву знакомым, но он не мог сразу сопоставить его с лицом. Здесь было немало завсегдатаев.

– Окунь лучше берет ночью, – заметил Олав. Он услышал хруст ветки за спиной и вгляделся в деревья.

– О, я надеялся на что-то покрупнее.

– Да ну? – сказал Олав. Из чащи донесся одиночный лай. Значит, собака. Олав понял, что его пульс был учащенным, только потому, что почувствовал, как он замедляется. – Желтоперую щуку имеешь в виду? – спросил Олав, засовывая чехол от удочки в карман куртки. Теперь он предвкушал рыбалку. Показать, как далеко он может забросить. – Тут удача нужна, приятель.

– Не щуку, – сказал тот. – Я охочусь на Молочника.

Сначала Олав Хэнсон подумал, что ослышался, что нервы снова его подводят. Затем рыбак медленно повернулся. Козырек кепки затенял лицо, но когда он развернулся полностью и поднял голову, Олав увидел, кто это.

– Помнишь меня, Хэнсон?

Олав сглотнул. Хотел сказать «нет». Потом передумал, увидев пистолет. Попытался сказать «да», но во рту так пересохло, что вышел только сиплый выдох.

– Тридцать лет, Хэнсон. Долгий срок, но знаешь что? Я помню тебя, словно это было вчера.

– Я... – Олав осекся, потому что понятия не имел, что сказать. Возможно, лучше было молчать.

– Помнишь, как ты дал мне свое личное слово, что поймаешь людей, убивших мою семью?

– Я... мы... мы правда пытались.

– Три недели назад я говорил с человеком, который убил мою дочь. Девочку в инвалидном кресле, помнишь? Он рассказал мне, как вы подтасовали улики, изменили показания свидетелей и сделали так, чтобы виновных никогда не поймали. Что именно за это «Die Man» заплатил вам.

– Кто... кто такой «Die Man»?

– Это неважно. Его больше нет с нами. Я вонзил иглу сквозь сиденье ему в спину в кинотеатре.

Олав прикинул, стоит ли пытаться достать пистолет из наплечной кобуры. Он застегнул ее перед тем, как начать спуск по крутой тропе, на случай, если поскользнется, и это усложняло задачу. Нет, это не будет как с тем парнем с ножом. Но Олав тренировался выхватывать оружие из «оперативки», и он был быстр. Куда быстрее Джо Кьоса, во всяком случае. Олав посмотрел на небо. Темное облако плыло к луне.

Олав переложил удочку в левую руку.

– Что ты собираешься со мной сделать? – спросил он.

– Слышал когда-нибудь о «бродячей таксидермии»?

– Чего?

– Я набью из тебя чучело. А потом выставлю. В публичном месте, на потеху людям. Ты станешь произведением современного искусства, Хэнсон.

Облако накрыло луну, и в наступившей тьме Олав Хэнсон потянулся за пистолетом.