Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 107 (всего у книги 337 страниц)

– Да твою же… – Он посмотрел на Алис, словно что-то лихорадочно обдумывая. – Как же я сразу…

Снова схватив телефон, набрал номер.

– Деккер. Да, я получил ваше сообщение. Спасибо. И поздравляю с успешным завершением операции. Послушайте… у этого Мориса случайно нет… братьев? Или кузенов с той же фамилией? Да, я подожду. – Марк нахмурился еще сильнее, время тянулось медленно, но наконец в трубке снова раздался приглушенный голос. – Так я и думал. Объявите его в розыск на всякий случай…. сталкинг и покушение на убийство сотрудника полиции. Да, я сейчас все пришлю.

Марк отложил телефон и буквально рухнул на стул. Глянул на Алис, и она мгновенно пожалела, что не может подойти к нему и обнять.

Он запустил пальцы в волосы, снова закусил губу, а потом резко выдохнул:

– Я знаю, кто пытался тебя убить.

Алис посмотрела в его невидящие глаза, и в них словно опять плеснулось пламя пожара.

Глава 18

Марк тряхнул головой, пытаясь отогнать мгновенно накатившую на него волну паники и ярости.

Я знаю, кто пытался тебя убить…

Горло словно сдавило. Черт! Было невыносимо трудно признаться Алис в том, что его самоуверенность, его… да, гордыня, могли стоить ей жизни. И то, как она вдруг озадаченно посмотрела на него, ничуть не облегчало задачу.

Надо было собраться, собраться и рассказать ей, объяснить – и лучше спокойно и обстоятельно, потому что молчать в таком случае было гораздо хуже. Марк вдруг понял, как сильно устал, как навалилось все разом: и бессонная ночь на пожаре, и страх за Алис, и неловкость оттого, как она восприняла его выходку, и ее сияющая улыбка, которая сбивала с толку, ее неожиданно изменившееся звучание, словно ставшее еще более глубоким. А теперь еще и эта внезапная ошеломляющая догадка. И накатившая странная слабость после долгого напряжения. Теперь он знал, в чем опасность, теперь…

Марк поднялся, подошел к окну и вытащил сигареты. Мысли лихорадочно метались в голове, путались, наскакивали друг на друга, выстраивались в связи, в структуру, и он пытался ухватить разом все, остановить это мельтешение.

– Несколько лет назад… – он помолчал, затянувшись и медленно, по чуть-чуть выпуская дым, подумал немного, чтобы успокоиться и правильно подобрать слова, – еще до той неудачной операции в мою команду перевели одного человека с прекрасной характеристикой. Служебное рвение, желание принести пользу стране и людям, горящие глаза, отличная физическая форма, все тесты, все показатели просто эталонные – идеальный кандидат. Но я знал… чувствовал, что в нем есть определенные наклонности. Как я тебе уже говорил, люди для меня звучат. – Марк вздохнул. – Вот он звучал так, что… мне стало понятно: рано или поздно он сорвется. Я чувствовал в нем чудовище. Садиста, который пока еще даже не знал, не понимал своих тайных желаний. Который искренне верил, что он герой. Но мне-то уже было ясно, что как только он почувствует власть, почувствует вкус крови, то станет злоупотреблять полномочиями, как минимум. Как максимум… начнет пытать и убивать. И я сделал все, чтобы убрать его из команды. И вообще из DSU.

Он перевел дыхание. Снова затянулся, помолчал.

– Я был уверен в своем чутье, в своей правоте. Настаивал. Использовал все свои связи. Как ты знаешь, у меня они… были. Учитывая, что Жан Морелль – мой дядя. И этого человека убрали. Потому что тогда… тогда все – включая Жана – полагались на это мое чутье, будь оно не ладно! А ведь этот человек ничего не успел сделать. И кто знает, возможно, ничего и не сделал бы, если бы я его не подтолкнул. Если бы не обломал так жестко его надежды сделать карьеру в DSU.

Марк затушил недокуренную сигарету в пепельнице и, отвернувшись к окну, заложил руки за спину.

– Думаю, он меня нашел после той публикации в газете. Такой шумихи, как сейчас, не было, но приезжал какой-то репортер, снимал меня в лесу возле места, где нашли череп. Где-то это опубликовали. Возможно, он постоянно гуглил, искал какие-то мои следы. А может, у него остались связи. Он меня держал на прицеле, ждал подходящего момента. Судя по всему, следил за моей судьбой, если знал, что… что произошло в Париже. Попытался… в каком-то смысле инсценировать это.

– Пожар? – осторожно спросила Алис.

– Да. Там… я расскажу тебе, но потом, хорошо? Слишком много для одного раза.

Он помолчал.

– Наверное, он считал, будто я просто избежал ответственности, что меня… прикрыли, переведя сюда. Хотя должны были бы посадить. В каком-то смысле его можно понять. Он считал себя честным героем, который пострадал ни за что, а меня – монстром, у которого есть связи и который имеет возможность остаться безнаказанным. Который творит все что хочет, просто потому что может. Вот и решил наказать. Дать понять, что значит быть беспомощным, когда кто-то играет с тем, что тебе… дорого. С тем, что… с тем, кто находится под твоей защитой. И ты ничего не можешь сделать. И хваленое чутье ничего не подсказало. Знаешь, что самое ужасное – я же об этом человеке просто забыл. Был уверен, что письмо с фотографией и та записка, которую тебе подкинули, связаны с Парижем. С той неудачной операцией. Что кто-то хочет припомнить мне это дело, потому что… из-за меня там кто-нибудь тоже наверняка потерял самое дорогое.

Марк оборвал себя, закусив губу. Об этом он точно не хотел сегодня говорить. Алис тоже молчала, и он был ей благодарен, потому что чувствовал в этом молчании не просто страх его задеть, но и сочувствие и понимание.

– Этот Морис… – после небольшой паузы спросила она, – ты упомянул в разговоре по телефону. Это он оказался сталкером?

– Нет. Морис Шевалье – это хозяин автомастерской, в которой делали фальшивые номера. Там еще и скупка краденых машин, их перегоняли… В общем, эту банду давно вели и как раз сейчас накрыли. А того человека звали Винсент Шевалье. И я наконец сложил два и два.

– Получается, он его родственник?

– Брат. Морис дал ему ту машину с фальшивыми номерами, которую видела Мелати и которая потом появлялась на камерах. Сарай мадам Дюпон Винсент использовал, потому что тот удачно расположен. Видела там угол сада? Совсем заросший. Ограда старая и поломанная. Легко пролезть. И дальше пустынный проулок, на который почти не выходят окна. Я еще в тот раз, когда мы пришли искать газолин, это отметил. К тому же мой дом в двух шагах. Полагаю… у него изначально был другой план. Но потом подвернулась ты.

– Он решил, что… это твое самое слабое место? – Было слышно, что она слегка улыбается.

– Похоже на то. – Марк горько усмехнулся. – Не только у меня есть… способность чувствовать людей.

Да, черт возьми. Как это вышло? Как получилось? И оказалось очевидно для любого, кто пристально наблюдал за ним со стороны. Девчонка, с которой он был знаком всего две недели. Эта неожиданная бескомпромиссная близость, звучание в унисон, возможность позволить себе быть откровенным, словно рядом с ней куда-то отступал вечный страх не вписаться, разрушить собой все, к чему прикасался. Вдруг протянувшаяся между ними нить – такая хрупкая, но такая крепкая. За которую он теперь держался изо всех сил в нелепой надежде, что из этого что-то выйдет. Или это очередное порождение больного сознания? Мираж в пустыне, да-да.

– Значит… этот сталкер… Винсент… он хромал?

– Нет. – Марк вздохнул. – Он был идеально здоров… тогда. Хромого я бы точно вспомнил. Видимо, потом что-то случилось. И… наверное, он винит меня и в этом.

– Марк…

Тон ее был решительным. Но ему не хотелось, чтобы она сейчас видела его лицо. Не хотелось поворачиваться. Не хотелось…

– Марк, иди сюда! – позвала Алис снова, кресло заскрипело. – А то я сейчас встану и… и упаду.

Он вздохнул и подошел к ней, присел рядом на корточки.

– Ты не можешь знать, что произошло бы или не произошло. Да, возможно, ты ошибся и сломал ему жизнь. А может… и спас кого-то.

– Но ты не…

– Это не твоя вина, Марк, – твердо перебила Алис. – Все, что случилось сейчас… это его и только его решение, понимаешь? Его выбор.

Ох. Это было то, чего Марк так хотел и чего так боялся. Поддержка, протянутая рука. Стремительное сближение, которое, раз начавшись, теперь только набирало скорость. И он понимал, что не может это остановить. Да и не хочет.

Сближение всегда означало разочарование. Неоправданные надежды. То, чего он всегда боялся. Закрытость и дистанция позволяли воображению достраивать желаемое, откровенность же лишала всех иллюзий. Показывала неприглядную правду, смотреть на которую не смогла даже Жанна Морелль, эта женщина, не знавшая слова «поражение».

А Алис… Марк в очередной раз поразился ее храбрости. Или способности слышать? Иной, чем у него, но все же. Ее не напугало признание в лесу. Не напугало чудовище на пожаре. Не напугали выплески его тьмы, звучащая в нем песнь лабиринта. Казалось, с каждым шагом, делающим их ближе, она, напротив, тоже открывалась. Шла к нему навстречу.

Вечный страх – не оправдать доверие, подвести, сделать не то, что от него ждут, что нужно тому, кто рядом, – накатывал неожиданно, волнами, но Марк все равно ощущал эту нить надежды. Он ведь мог… хотя бы попробовать? Обещать. Поклясться себе самому – делать все, что в его силах, чтобы дать то, что нужно его девочке.

Алис протянула руку, легко провела пальцами по его шее, пробралась под волосы и вдруг… взъерошила их на затылке.

– М-ф-ф… – неожиданно для себя выдал Марк.

Это было… приятно. Даже очень. Он и не знал, что настолько. Хотелось бы оказаться сейчас с ней где-нибудь в своей спальне. Лениво растянуться на кровати, обняв Алис, зная, что она в безопасности, и, чувствуя, как она вот так гладит его по голове, закрыть глаза. Уснуть…

Алис снова взъерошила ему волосы, с таким явным удовольствием перебирая пальцами пряди, что Марк невольно прикрыл глаза.

– Неужели я это делаю, – пробормотала она. – Такие густые и мягкие…

– Давно хотелось? – ухмыльнулся он.

Алис вздохнула. Марк накрыл ладонью ее другую руку, лежавшую у нее на колене, погладил, потом скользнул пальцами по ее ноге выше, к краю свитера, который доходил ей до середины бедра.

Кожа у нее мгновенно покрылась мурашками, и он сам вспыхнул от удовольствия: на ней не было колготок, и Марк мог прикоснуться к ней так, как хотел. Давно хотел. А еще почему-то ужасно возбуждала мысль, что она одета в его вещи. Под теплый кашемировый свитер, который был ей почти как короткое платье, Алис надела его легкие домашние шорты, подвернув их, чтобы не болтались, и Марку отчаянно хотелось теперь увидеть эту ткань, прилегающую к ее бедру. Увидеть свои шорты на ней. Интересно, есть ли под ними белье, или…

Соблазн оказался слишком велик. Невозможно было удержаться, когда она так реагировала. Марк заставил себя сконцентрироваться на этом чувстве. На ее возбуждении, которое отражалось в нем, делая его желание немного иным. Словно бы… более светлым? И нервная усталость отступила, притупилась. Только золотое нежное тепло.

Вам нельзя волноваться, никакого перенапряжения.

На хрен.

Не спеша, по чуть-чуть Марк начал приподнимать край свитера, ведя пальцами по ее обнаженной коже. Алис издала еле слышный дрожащий вздох, и он заглянул ей в глаза, продолжая все так же сдвигать свитер вверх по ее ноге.

– Мне тоже… давно хотелось, – признался он.

Марк чувствовал ток ее возбуждения, нарастающую в ней внутреннюю вибрацию, ее желание. Чувствовал и наслаждался этим, глядя на Алис, в ее потемневшие глаза с расширившимися зрачками, наблюдая, как прерывисто она стала дышать.

– Можно?..

Она кивнула.

Он спросил не потому, что не был уверен в ее согласии, – оно читалось слишком явно – а потому что… О да, ее это заводило. Он это видел. Понял еще в то утро, когда она наконец села к нему на колени. Внимание. Забота. Понимание, что ее видят. Что ее чувства важны. Марк ощущал, что ее влекла и обратная сторона этого доверия – возможность просто отдать контроль и не думать, отпустить свою вечную настороженность.

Но нет, не сейчас, сейчас еще рано…

Все так же осторожно, не отводя от нее взгляда, он полностью положил ладонь на ее бедро, обхватил, чувствуя под пальцами нежную кожу, провел еще выше, задирая свитер, – вот так, да, так – пока пальцы не скользнули и за край шорт, сминая и сдвигая ткань, так что рука забралась глубоко, прямо туда, и еще немного и… и Марк увидел, как Алис, закрыв глаза и закусив губу, невольно свела ноги и одновременно сделала движение, будто подалась навстречу его руке.

Да!

Тут же убрав руку, он подчеркнуто целомудренно одернул край ее свитера, и услышал разочарованный вздох.

– Нам все же надо поработать, напарник, – сообщил Марк как ни в чем не бывало и поднялся на ноги.

Ухмыльнулся про себя, когда Алис вскинула на него изумленный и недоуменный взгляд и закусила губу.

– Компенсируем пока шоколадом, – добавил Марк, придвинув ей коробку с конфетами, а сам взял со стола запечатанный пакет с присланными снимками. – Но я планирую вечером нанести вам визит и справиться о вашем здоровье.

– Какой джентльмен. – Она явно была недовольна, раздосадована, что продолжения не последовало, и потому… очень разогрета. То, чего Марк и добивался. На сегодняшний вечер у него были кое-какие планы.

– Отнюдь. Потом я намереваюсь залезть к вам в спальню через окно.

– Как Черный Пит, помощник святого Николая? – заинтересовано отозвалась Алис. – Тогда нужно через трубу. Если вы, конечно, в ней не застрянете, инспектор. Что вполне вероятно.

– Придется рискнуть. Надеюсь, вы хорошо себя вели в этом году?

Марк бросил на нее многообещающий взгляд и увидел, как она снова вспыхнула, очень мило приоткрыв губы – то ли от удивления, то ли… Впрочем, она снова удивила.

– Ну… если так и будет продолжаться, инспектор, я… точно останусь хорошей девочкой в этом году.

Алис облизнула губы и тут же с невинным видом опустила глаза, рассматривая свои сложенные на коленях руки.

Марк даже застыл на мгновение с пакетом в руках. Ничего себе. Скромница Янссенс, которая боялась произнести слово «секс», теперь так уверенно флиртует! И это без всякого вишневого ликера и настоек мадам Дюпон. Черт. Как бы он сам не сгорел раньше времени.

– Посмотрим, – хмыкнул он, чтобы скрыть некоторую растерянность, и наконец вытащил из пакета фотографии. – Значит, что тут у нас? Фото с той непроявленной пленки? Странно…

На фотографиях были какие-то исписанные листы. Марк быстро просмотрел всю пачку. Только одна нормальная – но явно переснятая – фотография каких-то людей в костюмах на фоне здания. И подписи внизу. Как будто ученые на каком-то конгрессе? Очень странно.

Он снова взял фото исписанного листка, которое по порядку проявленных кадров шло первым, и вгляделся в аккуратный старомодный почерк.

19 апреля

Я начинаю вести этот дневник, чтобы убедиться, что я не сошла с ума, не придумала все это. Что монстр действительно существует.

Марк вздрогнул и чуть не выронил фотографию.

– Что там? Что случилось? – тут же вскинулась Алис.

– Сейчас… я тебя придвину сюда, пожалуй. – Он помог ей встать, перетащил кресло к столу, перенес стул, на который она могла положить больную ногу. – Тут, похоже, дневник.

– Чей?

– Почерк женский, старомодный, такой, каким раньше писали хорошо образованные девушки… – Марк усадил ее в кресло возле стола, придвинул пачку фото. – Так что… вариантов немного.

– Твоя бабушка?

– Скорее всего. Черт! Неужели мы что-то узнаем?

– Но кому пришло в голову фотографировать ее… записи? – Алис растерянно перебирала снимки, раскладывая их по порядку.

– Хороший вопрос. – Марк вздохнул и помассировал переносицу. – И думаю, что ответ мы как раз там и найдем. Вот, похоже, следующая страница.

21 апреля

Я снова попыталась убедить К., что Л. ему вредит, но он… меня словно не слышит. Глаза смотрят мимо меня. Лицо застывает, как маска.

К. ревнует и всегда меня ревновал, но тут, пожалуй, стоит начать ревновать уже мне. Это нездорово, неправильно, я это ощущаю, но не могу объяснить. Л. ему не просто друг, он ему заменяет и мать, и отца, и жену, и еще не рожденных детей, отбирает у него все привязанности, всю энергию, всю жизнь. Л. хочет контролировать его мысли, каждое движение души, все время изображая ласкового наставника. Но только К. сходит от этого с ума все больше. Он всегда был неустойчив, сказалась и ранняя разлука с матерью, и трудные детские годы, он всегда искал кого-то, на кого мог бы опереться, ему всегда нужна была поддержка, и Б. давал ее, помогая мне справляться с ним, но теперь… Хотя, наверное, это началось давно, я просто не знала всего. Теперь я вижу картину целиком, и мне страшно. Я не знаю, что делать, иногда я ощущаю какое-то всепоглощающее бессилие. Еще и беременность, трудные последние месяцы, доктор говорит, что будет двойня, и носить сразу двух детей так тяжело. В голове туман. А надо что-то решать, что-то предпринимать… иначе случится беда, я это чувствую.

Алис подняла голову и посмотрела на Марка, который, наклонившись через ее плечо, читал вместе с ней.

– К. – это Ксавье, ее муж, а Л. – видимо, тот самый Антуан Леблан? – спросила она.

– Да, – кивнул Марк. – Похоже, она так сокращает имена. Б. – Берт ван ден Берг.

Алис снова взглянула на текст.

– Хм, уже 31 августа. А потом опять апрель. Но если смотреть по порядку кадров на пленке, то все правильно!

Марк тоже посмотрел на фото.

– Листок! – воскликнули они одновременно.

Да, листок с датой 31 августа на фото выглядел иначе. Алис пролистала снимки – остальные записи были сделаны на белой бумаге, а этот оказался разлинован.

– Хм… выходит, это из другого дневника? Но почему он тоже есть на пленке?

Она зачитала написанное вслух:

31 августа

Я даже не знаю, как об этом написать. Просто сижу и тупо смотрю на белый лист бумаги в дневнике. В душе полное опустошение. Ни мыслей, ни чувств, ни слов. Напишу сухо и коротко: сегодня К. пытался… Нет. Несколько раз пробовала и не могу даже вывести эти слова на бумаге. Все случилось внезапно. У нас снова была ссора, снова ревность. В последнее время он все больше подозревает Б. Хотя у нас вчера собралось столько гостей, мог бы приревновать к кому-то другому, но нет. Почему я говорила с Б. на кухне, почему, когда вернулась в гостиную, как-то по-особенному отводила взгляд… Все это, разумеется, выдумки, и я позволила себе рассмеяться, поскольку это и в самом деле нелепо. И тут он… я сама не поняла, как это случилось, он вскинул руку, обхватил мою шею пальцами и сжал и… наверное, я должна была потом сказать «нет». А если не сказала… все было как в тумане, я сама как будто не понимала, что происходит. В какой-то момент мне стало страшно, словно это не К., а кто-то чужой, и его поцелуи ощущались иначе, и запах, и все остальное, но я почему-то не могла ничего сказать, словно он стал зверем, которому нельзя сопротивляться. И я не понимала, что ощущаю, хорошо это или плохо, но даже если мне и было хорошо, то разве я хотела бы, чтобы это начиналось так? С такой ссоры и вспышки ревности? И понимал ли он сам, что делает? Вот что пугает меня больше всего…

– Ужас. Тут явно следы слез, чернила расплылись в нескольких местах и… – Алис посмотрела на Марка и вздрогнула. Кровь совсем отлила от его лица, кожа казалась мертвенно бледной, а глаза – совершенно черными. Черт! Этой темы явно не стоило касаться. Особенно сейчас, после того, что случилось вчера. Она боялась, что он снова уйдет от нее куда-то туда, провалится в черноту. Еще бы, узнать про деда такое!

Внезапно раздался звонок, и Марк с видимым облегчением схватил телефон.

– Деккер. Да. Что, уже едут? Ну надо же, вот что значит шумиха в прессе. Буду, конечно.

Он набрал чей-то номер.

– Шмитт? Это Деккер. Скоро приедут эксперты, я еду к «Берлоге». Передайте Матье, что можно уже никого не опрашивать, мы установили личность поджигателя. Да! Расскажу, как приеду.

Он положил телефон в карман. Вздохнул, провел ладонями по лицу, встряхнулся.

– Мне надо ехать. Встречать экспертов, ну и вообще…

Алис кивнула, взяла вскрытый конверт и стала убирать в него снимки. И к лучшему.

– Тогда… я сама все дочитаю у Эвы, если ты не против.

– Нет, не против. Я приеду, как только смогу.

Вид у него был совершенно изможденный. Мадам Дюпон правильно заметила – похож на привидение.

– А вообще… – осторожно продолжила Алис, – тебе надо нормально поспать. Поезжай потом домой.

Марк резко выдохнул, и она уже приготовилась к категорическому отказу, но после паузы он неожиданно согласился:

– Да, надо поспать хотя бы час. Голова вообще не соображает. Что-то я хотел еще сделать… точно. Давай, напишешь сейчас быстро заявление об утрате документов. И о звонке твоего… опекуна. Чтобы, если что, получить охранный ордер.

Алис с радостью предпочла бы просто об этом забыть, но… уступка за уступку.

– Хорошо, давай напишу.

* * *

Мадам Дюпон, как ни странно, быстро оставила ее в покое, сославшись на какие-то дела. Ребельон тоже перестал лаять и вертеться рядом, получив свою порцию поглаживаний, и ушел на кухню к хозяйке.

Алис устроилась в кресле под торшером, взяв конверт со снимками. Но настроиться на работу никак не получалось. Мысли все время уплывали не туда.

Хотелось думать только о том, как это невероятно и невозможно, что у нее наконец появился… бойфренд? Как у всех нормальных девушек? Смешно. Такого не могло быть. Не с ней, не с Алис Янссенс.

Впрочем, даже мысленно назвать Марка бойфрендом не получалось. Это слово сюда не годилось. Между ними происходило что-то гораздо более сильное и глубокое. Алис сама изумлялась: они были знакомы всего две недели, но почему-то все получалось так естественно, словно они знали друг с друга всю жизнь.

Ты звучишь со мной в унисон.

Она никогда не слышала людей так, как он, но сейчас понимала, о чем тогда говорил Марк.

И ей не хотелось докапываться до правды о блэкаутах, о том, что произошло с той девушкой в клубе. И с Одри Ламбер. С Пати Сапутрой. Возможно, с кем-то еще, о ком она не знала. Ей бы стоило этого стыдиться, стоило вспомнить – особенно держа в руках дневник убитой женщины, – что Беатрис тоже пыталась спасти мужа-абьюзера. Что, даже зная, насколько он неуравновешен, все равно продолжала с ним жить. Ей, Алис Янссенс, стоило бы вспомнить, что даже в абсолютных чудовищах не бывает только сплошь темной стороны, и это-то как раз и страшно: всегда остается упрямое, нелогичное желание зацепиться за что-то человеческое, разглядеть и разжечь любой отблеск света во тьме. Ей стоило бы вспомнить, что так и попадают в ловушки созависимости. Что броситься в эти отношения, чувствовать такую близость и родство всего через две недели после знакомства – нездорово и опасно. Но все логичные доводы затмевало какое-то темное, клубящееся внутри, как черный дым, собственническое чувство. Мой. И к нему, как зарево пожара, как языки пламени, примешивалось еще одно чувство – красное, жаркое, животное, то, что Алис не думала в себе обнаружить, что всегда, по ее мнению, принадлежало не ей, а чужим, другим, таким, как Одри, как та девушка из клуба, – вожделение. Похоть. Жажда. Яркая, пульсирующая, нестерпимая. Принадлежать ему. Брать и давать. Принимать и требовать. Забыть про все запреты. Отпустить контроль.

Она сидела, погруженная в свои мысли, пока наконец не очнулась: в комнату заглянула Эва и поинтересовалась, не сварить ли кофе, а то она собирается уйти по делам. Возможно, даже до позднего вечера.

Алис с радостью согласилась и, встряхнувшись, наконец открыла конверт со снимками. Что там дальше? Они с Марком остановились на отдельном листке, а потому она взялась за следующий кадр.

22 апреля

Сегодня я как будто по наитию открыла дневник прошлого года. На той самой странице. И… долго не могла поверить, что это написано моей рукой. Не знаю, почему я словно «забыла» о том, что случилось тогда между нами. Словно вычеркнула из памяти. Словно это происходило не со мной. Или во сне. Мне было страшно даже думать об этом, но… Но сегодня я решила, что должна сохранить ту запись, вложить сюда этот листок. Чтобы картина была полной. Или чтобы доказать себе самой, что я не реагирую слишком остро. Что это не причуды беременной женщины. Что я… Почему я все еще переживаю о том, что обидела К., вместо того, чтобы думать о себе и о детях? Я просидела три часа в ванной, мне было неудобно, живот крутило, а К. рыдал под дверью. Я ощущала себя такой стервой! И ведь он ничего не сделал, просто так поднял руку. Мне показалось, будто я задыхаюсь. Как тогда. Как в те разы, о которых я так и не осмелилась написать. Из-за страха и стыда. Почему K. не может понять, что мне нужен покой, почему каждый раз выбирает Л.? Ведь я просила его, я столько раз умоляла, чтобы хоть сейчас, когда беременность подходит к концу, хоть сейчас он сделал то, о чем мы столько спорили. А он… У меня все время такое чувство, что Л. для него такая же зависимость, как для иных людей алкоголь или азартные игры. Когда К. долго бывает со мной, когда мы поговорим, он нежен и полон любви. Я начинаю верить, что у нас все наладится, что он как будто тверд в решении стать лучше, а потом снова случается это. Снова появляется Л., и К. меняется, как будто на него навели морок, как в сказке. Как будто становится другим человеком. Которого я… боюсь.

Алис вздохнула. «Со мной он нежен и полон любви…»

7 мая

К. выпил слишком много, это бывает редко, но в таком состоянии он словно несчастный ребенок. В одних алкоголь пробуждает злость, а в нем – детскую ранимость. Ночью обнимал меня и чуть ли не со слезами, на грани истерики говорил, что я рано или поздно устану и уйду от него. Оставлю его ради кого-то другого, более достойного. Повторял и повторял, что он «уверен, так чувствует». Уверен, что меня потеряет. Я не знаю, откуда это в нем взялось. Хотя, если так поразмыслить, он же всегда и во всем ждет беды. Просто не верит, что можно жить счастливо, без трагедий, что никто не отнимет у него радостных мгновений. Я понимаю, что это из-за того, что он слишком рано потерял родных, из-за отношений с матерью. Поэтому он и ждет все время, что чуть в его жизни мелькнет свет, так тут же опустится тьма. Поэтому и эта ревность, и страхи. И даже его «культ» не помогает ему успокоиться. Б. обычно держит его в равновесии, но сейчас все сдвинулось, изменилось. Б. отдалился, словно ушел дальше в свои изыскания бесстрастия, словно с еще большим презрением относится к браку, к детям. А Л. тем временем совсем взял власть над К.

5 мая

Говорила с ТФ, одной ей я только и могу рассказать о некоторых своих бедах, и она опять так горячо убеждала меня в том, что я и сама думаю: это не К., это влияние Л. Без него бы он никогда этого не сделал. Без него мы бы были счастливы. К. был бы со мной как муж и отец наших детей. Что же делать? Как отогнать Л., эту змею, от нашего дома?

Хлопнула входная дверь, и Алис очнулась. Осторожно встала, доковыляла до кухни. Эва и впрямь куда-то ушла вместе с Ребельоном. На плите стоял еще горячий кофейник, а на столе – корзиночка с печеньем. Алис налила себе кофе и пошла обратно в комнату, наслаждаясь минутой покоя. Тихим поскрипыванием половиц, тиканьем часов на стене. В тишине, в старом доме. Он придет вечером. А ночью… Алые языки пламени вспыхнули внутри, сладко растеклись внизу живота и замерли в предвкушении.

Алис снова устроилась в кресле, придвинула снимки. Отхлебнула кофе.

25 мая

Я так надеялась, что с появлением малышей К. придет в себя. Увидит, что его страхи были беспочвенными. Что я люблю его, люблю наших детей, что я никуда не собираюсь уходить. Казалось бы, самое страшное позади, роды прошли прекрасно, насколько это возможно для моего случая, и значит, впереди нас ждет только счастье. Такое, какого мы оба хотели, – в тишине и покое, в простой размеренной жизни. Но К. стал еще более мрачным и подозрительным. Еще более… неуравновешенным. Его ничего не радует, напротив…

Я должна признаться в этом хотя бы самой себе: я боюсь, когда он подходит к детям. Чаще всего я просыпаюсь не от их плача, а от какого-то предчувствия беды. От внутреннего ужаса. Или я просто схожу с ума? Буду честна с самой собой. Я не отхожу от детей ни на шаг, я устала, я не высыпаюсь. Однажды мне даже померещилось совсем странное. Б. как-то подарил мне свою книгу, подписав ее «Милой Беатрис с любовью», и эта надпись еще тогда вывела К. из себя. И вот теперь я хотела взять книгу при К. Он как раз вернулся после общения с Л., был на взводе, как обычно случается после их встреч. Книга лежала на столе, я протянула руку, и тут она словно отлетела от меня и упала на пол. Думаю, конечно, что мне это лишь показалось, что я просто как-то неловко к ней потянулась. И все же. К. столько говорил о возможностях, про которые ему постоянно твердит Л., что я действительно испугалась, будто это он сам в ярости отбросил книгу. Но как? Не силой же мысли. Смешно… Л. просто манипулирует его неуверенностью в себе и склонностью к мистике. И, скорее, это уже не смешно, а страшно. Да, мне страшно. Меня до дрожи пугает их дом в лесу, их непонятные встречи. Б., кажется, совсем не может на это повлиять. К. скрывает от него, не рассказывает правды, а тот со своей философией и принципами невмешательства и ненасилия предпочитает не настаивать. «Каждый выбирает свой путь», – так сказал мне Б.

Свой путь. Получается, я тоже его выбрала сама. И что же в итоге? Ведь я хотела как лучше, я пыталась…

Нет, приезжать сюда было ошибкой! Но я думала, что если мы уедем, Л. от него отстанет, что эта так называемая дружба наконец прекратится. К тому же я так хотела, чтобы у К. оставалось его увлечение, общение с Б., а тот как раз любит уединение и связь с природой. Мне казалось, все это даст К. то равновесие, которое ему так нужно, ведь он склонен ко всему сверхъестественному, склонен видеть во всем знаки, он считает, что наш мир не ограничивается лишь видимой материей. Что ни одна религия не дает ответов на его вопросы. И это бы все равно проявилось у него так или иначе, нужно было дать этому выход. И я боялась слишком сильно давить, хотела быть понимающей. Не зашоренной буржуа, а свободомыслящей женщиной, способной выйти за пределы своего маленького комфортного мирка.

Но здесь, в этом городке… все в К. словно сгустилось, помрачнело, стало тяжелее. Иногда мне кажется, что дело еще и во влиянии этого леса. Его особой энергии. К. словно резонирует с ним, словно сам покрывается внутри этими темными елями и глубоким мхом. И Л.! Я пытаюсь объяснить К., что Л., как паразит, разрушает наш брак, нашу жизнь, но все без толку. Я ловлю себя на мысли, что говорю с ним как безумная ревнивая истеричка. Я пыталась, видит бог, я пыталась превратить эту дыру в настоящий дом, пыталась «наслаждаться жизнью вдали от суеты большого города», пыталась «стать ближе к природе». Устраивала все эти вечеринки, пикники… Я больше не могу. Не могу. Не могу. Не могу!!!

31 мая

Я больше не могу. Я должна действовать. Ради детей.

Но как, во имя всего святого? Я еще не восстановилась после родов, врач говорит, что разошлись какие-то кости (естественно при двойне), так что мне нужен покой, меньше движений. Я и сама чувствую, что с трудом хожу, больно наклоняться. Так бы я уже бежала, взяв детей, а потом смогла бы вызволить и К. А теперь… Нет, я найду выход!

2 июня

Я нашла старый фотоаппарат К., который он считает сломанным и не пользуется, и тайком отнесла в ремонт. Теперь буду фотографировать свой дневник, а листы уничтожать. Прятать фотоаппарат каждый раз в ту коробку в лаборатории, чтобы никто ничего не заподозрил.

Я уверена, что Л. копается в наших личных вещах. У меня нет доказательств, но… я уже не чувствую себя в безопасности в собственном доме. Хожу, вечно оглядываясь, боясь, что за мной следят. Везде его присутствие, эта страшная темная тень, отравляющая мою жизнь. Он забрал не только К, он хочет забрать и меня, и детей. Можно подумать, что я преувеличиваю. Но вчера, например, дневник лежал не так, как я его оставила. Хотя я запираю его в ящик стола, а ключ ношу на цепочке на груди. Но когда я открыла ящик, дневник был сдвинут. Я в этом уверена. Я не сумасшедшая. ТФ тоже считает, что Л. опасен. А у меня ощущение, словно он душит нашу семью. Невидимая рука сжимает пальцы, и я задыхаюсь…

Алис нахмурилась. Все это действительно выглядело как записи сходящей с ума женщины. И все же… Кто-то переклеил фотографии в альбоме. И едва ли это был ее муж.