Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

– Ты точно не хочешь немного отдохнуть? – Хайнлайн вытянулся на скамейке и, указывая большим пальцем через плечо на фасад дома, добавил: – Ночь, признаюсь, выдалась напряженная.

Он предложил Марвину диван в гостиной, но тот снова отрицательно покачал головой. Им предстояло еще немного работы, и лишь когда в копировальном салоне наконец воцарился порядок, за кронами деревьев в парке поднялось солнце. Провести много времени на кухне Хайнлайн был больше не в силах, поэтому он вынул из морозилки паштеты с дичью и трюфелями и разложил их на противнях для разморозки. Затем проверил планшет Морлока и увидел новое сообщение. Быстро принял душ, кое-как заклеил пластырем рассечение на лбу – и теперь сидел на скамейке у магазина в ожидании событий, которые должны были произойти через несколько минут.

– О господи, – простонал Хайнлайн, раскинув руки по спинке. – Кто бы мог подумать…

Некоторые узлы уже распутались, но далеко не все. Бритта Лакберг во время своих ночных смен вовсе не корпела над переплетом чужих диссертаций, а печатала фальшивые деньги на скрытой машине в заднем помещении. Через соединительный ход она незаметно для посторонних переносила ящики в подвал Хайнлайна. Но что произошло потом?

Хайнлайн прикрыл глаза ладонью от низкого солнца и взглянул на часы над закусочной. Стрелки показывали без четверти девять. Отправитель последнего сообщения в планшете называл себя красным; согласно числовой комбинации – 29 080 900, – через пятнадцать минут должно было случиться нечто важное.

Справа в его сторону направился, а затем неторопливо проехал мимо бронированный инкассаторский фургон. Для Хайнлайна все такие машины выглядели одинаково, но он почти не сомневался, что это именно тот самый фургон, на котором при жизни время от времени забирали Никласа Роттмана. И теперь, как и тогда, сквозь тонированные стекла кабины невозможно было разглядеть лицо водителя, но Хайнлайн ни секунды не сомневался: уже тогда у него был этот белокурый пушок на подбородке.

Именно его-то Хайнлайн и видел той кошмарной ночью в подъезде. Телосложение его удивительно напоминала фигуру Никласа Роттмана; тогда в тусклом свете ему чудилось, будто на черной ткани его униформы виднеется тающий иней. Но теперь он понимал, что это был вовсе не иней, а крохотные капли ночного моросящего дождя, медленно стекавшие по тяжелому, напитанному влагой материалу. Даже следы его сапог были не от снежной слякоти, как ему представлялось в забытьи, а от свежих луж на тротуаре – и в этой прозорливой детали заключался весь горький урок реальности, где каждое видение может обернуться обманом памяти.

Стоп-сигналы бронированного инкассаторского фургона вспыхнули красным, машина остановилась у светофора возле дома в стиле модерн. Бритта Лакберг, размышлял Хайнлайн, запаковала фальшивые деньги в ящики и спрятала их в подвале. Ее сообщник (иначе этого юнца с козлиной бородкой назвать было нельзя) сперва вывез ящики, а спустя несколько дней привез обратно два других – но уже не с фальшивыми, а с настоящими деньгами.

Светофор мигнул зеленым. Инкассаторский фургон пересек рельсы трамвайной линии, проехал мимо здания банка, включил поворотник, словно намереваясь развернуться, но вдруг резко сдал назад, перескочил через бордюр и остановился у рампы бокового входа в банк.

Когда минутная стрелка на башенных часах над закусочной дрогнула и встала на полный час, в банке распахнулась тяжелая боковая дверь и на рампе появилась госпожа Глински. Хайнлайн едва сдержал одобрительный кивок. Что бы здесь ни происходило, расписание соблюдалось с поразительной точностью.

Бронированная водительская дверь раскрылась. Второй охранник на пассажирском сиденье дремал, опустив голову на подголовник, тогда как водитель выбрался из машины. Нет ничего удивительного в том, что Норберт Хайнлайн принял этого человека за Никласа Роттмана: не только фигуры их были схожи, но и то, как он поправлял ремень на поясе, натягивал фуражку на лоб и широким, уверенным шагом направлялся к задней двери фургона, казалось до боли знакомым. Вышитый на правом нагрудном кармане значок с именем, конечно, невозможно было разобрать с такого расстояния, но Хайнлайн заметил его в тот миг, когда молодой человек в спешке пронесся мимо него из копировального салона, чуть не задев его плечом. Там значилось: «У. ЗАТОПЕК» – и хотя загадочная буква «У» была скрыта завесой догадок, он почти не сомневался, что оно должно быть инициалом имени Удо – то самое имя, на которое был зарегистрирован «Мерседес» Морлока.

Госпожа Глински, щурясь от слепящего утреннего солнца, закурила сигарету, выпустив в воздух первую ленивую струйку дыма, словно провожая ночь, в то время как Удо Затопек водрузил на площадку сначала один, а затем второй алюминиевый ящик. А в стороне стояла та самая привлекательная банковская служащая – в темно-синем костюме, безупречно выглаженной белой блузе и розовом шейном платке, который казался робким пятном цвета в ее деловом облике. Посещая лавку, она явно имела в виду не только то, чтобы пополнить запасы чая.

Но что же именно?

Хайнлайн провел ладонью по щетинистой щеке – на бритье у него сегодня по не зависящим от него причинам не хватило времени. В поле его зрения вновь возник Затопек: теперь было очевидно, что он явился не только затем, чтобы присматривать за Бриттой Лакберг, но прежде всего ради наблюдения за той самой подпольной типографией.

Что проверки проводились нерегулярно, объяснялось его рабочим графиком: как наемный служащий охранного агентства, он мог появляться здесь лишь в свободные от службы дни. И теперь стало ясно, почему он всегда выбирал тот же столик, за которым прежде обитал Адам Морлок: в буквальном смысле слова он занял его место, как замещают предшественника.

Алюминиевые ящики, стоявшие под беспощадным солнцем, сверкали, словно издевательская ухмылка. Они были точь-в-точь как все прочие – очевидно, речь шла о стандартных контейнерах, применявшихся при перевозке денег. Два таких ящика по-прежнему стояли на полке в подвале Хайнлайна; еще два находились в комнате с печатной машиной: один – полностью набитый, другой – на две трети заполненный фальшивыми купюрами. Дальше этого Бритта Лакберг после внезапного появления Хайнлайна не продвинулась – она не успела обменять их на те ящики, что стояли в подвале, и передать их юноше с козлиной бородкой – Удо Затопеку, который должен был забрать фальшивки. То, что он вместо этого пустился в поспешное бегство, ясно указывало на радикальную ошибку Хайнлайна в оценке его характера, но самих причин его поступка так и не объясняло.

Госпожа Глински затушила сигарету и придержала дверь. Когда Затопек протаскивал ящики мимо нее в банк, она что-то прошипела ему вслед, прежде чем шагнуть за ним. Казалось, она была в ярости. Хайнлайн в который раз убедился: первоначальный план был нарушен.

Он нахмурился и сдернул пластырь с зудящей раны на лбу. В сущности, подумал Норберт, сжимая его в маленький комок, в этих ящиках должны были быть фальшивые банкноты. Но кто в здравом уме понесет фальшивые деньги прямиком в банк? Чтобы пустить их в оборот? Это было бы абсурдно – ведь там тщательно проверяют каждую купюру.

Все это не укладывалось в уме. Тем не менее Хайнлайн проник куда глубже в доселе неразрешимую связь между событиями, и теперь многое прояснилось, в том числе и в отношении зашифрованного мессенджера. Бритта Лакберг в своем сообщении указывала, в какой момент фальшивые купюры будут готовы к отправке. То, что она подписывалась как «зеленая», вероятно, объяснялось цветом ее ногтей.

Хайнлайн подавил зевок, потянулся и хрустнул суставами.

– Через двадцать минут нам открываться, – сказал он Марвину. – Проверь, пожалуйста, еще раз мелочь в кассе. И взгляни на полку с фруктовыми бренди – мне кажется, – он слегка подтолкнул парня, – нужно смахнуть пыль с бутылок. А я тем временем посмотрю почту.

В то время как Марвин скрылся в зале, в банке напротив отворилась боковая дверь; вышла госпожа Глински, стянула резинкой свои волосы в хвост и поправила концы розового платка на блузке. Следом за ней из тени вышел Затопек, чуть ссутулившись под тяжестью двух алюминиевых ящиков, которые он держал по одному в каждой руке, и с глухим стуком опустил их на рампу. То самое совпадение ведь не было случайностью, когда телефон его так быстро откликнулся на сообщение Хайнлайна. Он указал, когда намеревался забрать ящики, и, в соответствии с цветом своей формы, подписался как «черный».

Норберт с трудом поднялся на ноги, ощущая, как суставы протестуют против тяжести вертящихся в голове мыслей. Почему псевдонимы в этих сообщениях соотносились с палитрой цветов? Эта загадка оставалась для него за семью печатями. И уж тем более он не мог объяснить, что именно побудило последнего отправителя выбрать себе прозвище «красный». «Может быть, – подумал Хайнлайн, переводя взгляд на госпожу Глински, которая, покачивая своим высоким хвостом на голове, снова отправилась в здание банка, – все дело в цвете ее шейного платка, что так дразняще мерцает на солнце…»

– Лупита написала!

Взволнованный Хайнлайн вошел в магазин, на ходу распечатал конверт, развернул письмо и склонился над прилавком, чтобы прочесть корявые строчки.

– У нее новый учитель по религии, – сообщил он Марвину, который усердно протирал пыль с аккуратно выставленных бутылок ликера. – Школу наконец достроили, теперь собираются еще и библиотеку пристроить. Для этого, конечно, нужны дополнительные пожертвования… – Поднял глаза. – Деньги ведь есть, – пробормотал он вполголоса себе под нос. – Более чем достаточно, они в подвале. Остается только найти способ…

В воображении Хайнлайна возник образ: изящное здание, выбеленное под солнцем пустыни, с окнами в небесно-голубых рамах и такой же дверью. На медной табличке сбоку (не слишком крупной, чтобы не выглядело чересчур вычурно) было выгравировано: «БИБЛИОТЕКА им. НОРБЕРТА ХАЙНЛАЙНА», а под ней: «Вечная благодарность нашему благородному благодетелю!» Может быть, размышлял Хайнлайн, стоило бы выбрать более сдержанную формулировку… Он взял вложенную фотографию и с улыбкой посмотрел на неловко выведенное сердечко на обороте – как всегда: для моего дорогого папы Норберта.

– Ты только посмотри, как она выросла! – растроганно воскликнул Хайнлайн. – И на блокфлейте теперь учится…

Марвин подошел к прилавку.

– Это подделка, – констатировал он после беглого взгляда.

Хайнлайн поднял голову.

– Что ты имеешь в виду?

– Фотошоп, – ответил Марвин и ткнул пальцем в дудочку в руках улыбающейся девочки в лакированных туфельках, белых гольфах и школьной форме на фоне кирпичной стены. – И шрам исчез. – Его палец скользнул к подбородку девочки. – Шрамы не исчезают.

Лупита!

Разве я не помогал тебе изо всех сил? Разве я не старался вложить в тебя такие добродетели, как порядочность, правдивость и чувство чести? Я никогда не ждал от тебя благодарности, Лупита, но как я мог предвидеть, что стану жертвой столь хладнокровного обмана? Ты – ХИМЕРА! Порождение преступной фантазии, созданной лишь для того, чтобы беззастенчиво обирать доброе сердце человека, исполненного лучших намерений! Как я мог быть таким наивным? Я всегда верил в человечество, но миром правят ЛОЖЬ И ОБМАН! Кругом ПРЕДАТЕЛЬСТВО, каждый человек…

Хайнлайн скомкал письмо, швырнул его в угол и посмотрел на фотографии, выстроенные на прилавке. Полулунный шрам был виден не на всех снимках, зато Марвин нашел на других новые отличия – то родинку над уголком губы, то бледное родимое пятно на шее. Девочки были похожи друг на друга как капли воды, но существовала не одна, а как минимум три Лупиты (!) – и это нелепое открытие означало лишь одно: после потери Бритты Лакберг воображаемая семья Хайнлайна снова уменьшилась на одного члена.

Бритта использовала его готовность помочь не менее бесстыдно. Он снабжал ее своими паштетами, давал мудрые советы по торговле и в своей наивности даже собственноручно переносил в ее лавку печатные формы и бумагу для поддельных банкнот. И чем же она отплатила ему? Обманом и коварством (не говоря уже о тяжелой простуде). Однако он не мог не отдать должное ее актерскому таланту, в котором – как и во многом другом – ему пришлось разочароваться. Когда Хайнлайн принес ей паштет из дикого лосося, он принял ее настороженность за страх и решил, что должен защитить ее от Удо Затопека. На самом деле в опасности был он сам – ведь ее тревогу вызывало вовсе не присутствие Затопека, а страх, что Хайнлайн может разгадать ее секрет, и, когда это наконец произошло, она была полна решимости устранить его как лишнего свидетеля.

По магазину прокатился грохот: Марвин опускал рольставни на витрину. Марвин, который не раз спасал Хайнлайну жизнь и теперь был последним оставшимся звеном его семьи…

Норберт Хайнлайн еще раз с печальной улыбкой скользнул взглядом по фотографиям и собрал их в аккуратную стопку. Некоторые из этих снимков Марвин отыскал на сайте сомнительной благотворительной организации. На одной из них девочка вместо блокфлейты сжимала в руках плюшевого мишку, на других явно отличался фон. По словам Марвина, поддельные фотографии были довольно грубыми, и все же Хайнлайн, как и, вероятно, многие другие добросердечные люди, оказался обманутым.

Речь шла, безусловно, о прелестных маленьких существах, но разве Хайнлайн не был столь же легкой добычей не только для Бритты Лакберг, но и для Адама Морлока? Тот, притворявшийся ценителем хайнлайновских паштетов, вкрадчиво завоевывал его доверие и тем самым запустил камень, ставший впоследствии целой лавиной, что погребла под собой не только собаку, но и (если считать Иоганна Кеферберга) семь человек.

Одно несчастье влекло за собой другое. До сих пор Хайнлайн убеждал себя, что хотя бы прямой ответственности за эти смерти он не несет. Не был он виноват и в смерти Бритты Лакберг – ни он, ни Марвин не могли упрекнуть себя в этом: юноша был принужден к самообороне – защитить и себя, и Хайнлайна.

Но теперь, размышляя, Норберт начал сомневаться. Можно ли было избежать всего этого? Все началось с того дня, когда Адам Морлок впервые переступил порог магазина. Хайнлайн хотел оказать ему услугу, хотел помочь, а в своей голубоглазой доверчивости позволил себя обмануть. Не в этом ли заключалась его вина?

Горький, но последовательный анализ…

Прошлого нельзя было изменить, но будущее еще поддавалось мягкому прикосновению воли, как влажная глина, готовая принять любую форму.

Чтобы сосредоточиться лучше и дать мыслям свободу течь, Хайнлайн взял из охлажденного хьюмидора сигару «Коиба» и вышел на улицу. Там на покосившейся скамейке он провел полчаса в обществе ароматного дыма, вдыхая его терпкий, горьковатый запах, хотя вкус кубинского табака уже не шевелил его притупленные вкусовые рецепторы.

Хайнлайн глубоко втягивал дым, чувствуя, как в груди разливается жгучее тепло, а в горле оставалось шероховатое послевкусие. Внутри, в самых тайных закоулках его сознания, рождался план – сперва робкий, но с каждой минутой крепнущий, набирающий каркас и плоть. Когда он докурил до конца и стряхнул пепел с брюк, решение в нем уже созрело окончательно.

Впервые в жизни Хайнлайн не стал утруждать себя поиском пепельницы. Он растоптал окурок на гравии и велел Марвину снова опустить рольставни – ведь «Лавка деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» сегодня оставалась закрытой «по случаю инвентаризации». Так как инвентаризация предстояла в других помещениях, он взял ключ от подвала и вместе с Марвином направился через соединительный тоннель в копировальный салон, чтобы обсудить там новые перспективы расширения их дела.

Инвентаризация затянулась почти на целый месяц, словно сама природа решила в этот раз отмерять время не днями, а сумеречными отрезками между сменой ветров и зябкими ночами. Дни становились все прохладнее, и на рассвете первые клочья тумана робко выплывали из-за деревьев в сквере напротив, предвещая новую пору. И вот, когда почтенные двери деликатесной лавки Норберта Хайнлайна снова распахнулись перед нетерпеливыми посетителями, протяжный вой ветра над площадью, словно предвестие перемен, возвестил о неотвратимом приходе осени.

Это время было использовано с толком: ветхий, облупившийся слой краски на вычурных рамах витрин был аккуратно соскоблен и обновлен, старые решетки заменили новыми, куда более надежными, скрипучие входные двери выровняли и снабдили надежными замками. Даже вход в копировальный салон, казавшийся теперь почти призраком прошлого, был укреплен массивной стальной дверью и табличкой с надписью: «В связи с закрытием предприятие не работает».

Ассортимент снова сократился, как и штат сотрудников, ибо Норберт Хайнлайн теперь вел дела в одиночку. Ввиду все более редких посетителей это было вполне разумным шагом: после того как старая госпожа Дальмайер сменила предпочтения, вскоре перестал появляться и молодой человек с козлиной бородкой, а госпожа Глински, вероятно, отыскала новый источник своего любимого чая.

Норберта Хайнлайна все это, казалось, сильно не тревожило. Он отпустил волосы на затылке чуть длиннее и отрастил аккуратные усы, что ничуть не портило его утонченный облик, а, наоборот, добавляло современную, почти стильную нотку. Как и десятилетиями прежде, он открывал магазин с точностью до минуты, а после закрытия расслаблялся с кубинской сигарой, которую, по-видимому, любил не меньше, чем бокал андалузского хереса, которым иногда баловал себя после трудового дня.

Так прошел еще один спокойный месяц. Молодой каштан перед магазином сбросил последние листья, а в парке напротив собрались первые вороны. И вот однажды в начале ноября, когда на лужах перед забегаловкой легли тонкие корочки льда, Норберт Хайнлайн вошел в кухню и открыл зашифрованный мессенджер. Там не обменивались сообщениями уже много недель. После кончины «зеленой» в списке остались лишь «красный» и «черный», которым он теперь отправил не числовой код, а официальное приглашение:

В настоящем я осмелюсь предложить в целях прояснения одного делового вопроса устроить встречу в доверительном кругу. В качестве места встречи смею рекомендовать скромные, но исполненные своеобразного шарма помещения гастрономической и винной лавки Хайнлайна, где, в атмосфере уюта и гастрономических изысков, надеюсь обсудить предмет нашего общего интереса. Позволю себе также выразить почтительную просьбу о выборе соответствующего туалета, достойного обстановки и уместного для подобного рода беседы. Что же касается заботы о телесном благополучии гостей, то смею вас заверить: оно будет обеспечено на высшем уровне, ибо хлебосольность Хайнлайна легендарна.

Он подал своим гостям паштет из куропатки с добавлением свежих белых грибов на мягком картофельно-сельдерейном пюре, а в придачу – слегка охлажденный «Шато Карбоньо». Сообразно случаю Хайнлайн создал атмосферу одновременно праздничную и интимную: он приглушил свет, расставил по залу подсвечники и придвинул два стола от окна в центр. Свет восковых свечей тепло переливался на темной деревянной обшивке, отражался в латунной фурнитуре и мерцал на стеллажах с выстроенными рядами стеклянных бутылей и хрустальных графинов.

Трапеза проходила в основном в молчании; лишь изредка Хайнлайн снимал напряжение репликой о рецепте или комплиментом по поводу туалета госпожи Глински – простое черное вечернее платье на тонких бретельках, выгодно подчеркивавшее ее фигуру. Даже Удо Затопек уловил тонкий намек и надел поверх поло коричневый вельветовый пиджак.

Однако во время десерта Хайнлайну не удалось завязать разговор. Поэтому он терпеливо ждал, пока сперва госпожа Глински, а затем и Удо Затопек (последний – с некоторой неохотой, как ему показалось) доели свое шампанское сорбе с манго и бергамотом. Когда Хайнлайн убрал посуду и предложил Затопеку пиво, тот с нескрываемым облегчением согласился. Хайнлайн принес заказанное, ловко стряхнул крошки с накрахмаленной скатерти, расставил мисочки с оливками и крекерами с пармезаном и розмарином и вновь занял свое место.

События последних недель висели в воздухе, но начинать разговор надлежало самому хозяину. Тот начал издалека, упомянув о некоторых вещах, которые случайно и безо всякого злого умысла оказались у него в руках. Он поспешил заверить, что не имеет намерения лишать законных владельцев их собственности, но в силу последних потрясений вынужден был скрыть эти предметы от посторонних глаз и хранить их в безопасном месте.

– Как уже сказал, – заверил Хайнлайн, – я ни в коем случае не собираюсь препятствовать владельцу – или владельцам – вернуть их.

Гости обменялись взглядами поверх безупречно выглаженной скатерти.

Убедившись, что эта часть разговора завершена, Норберт вежливо попросил разрешения сделать предложение. Когда госпожа Глински сдержанно кивнула, он начал пространный доклад о бизнес-моделях, мониторинге рынка и производственных цепочках, сокращении, экспансии, межотраслевом сотрудничестве и целенаправленной оптимизации прибыли. Удо Затопек лениво прихлебывал пиво, даже не пытаясь скрыть скуку. Госпожа Глински же смотрела на Хайнлайна из-под тщательно выщипанных бровей с недоверием. Но тот не спешил выкладывать все карты на стол, переходя – порой дословно цитируя Адама Морлока – к вопросам управления качеством, средств производства и сложностей с поиском надежных кадров.

– Средства производства имеются, – сказал он и внезапно стал серьезен. – Сырье тоже. Однако, как мне кажется, у вас проблемы с персоналом. Ведь Бритта Лакберг, к сожалению… как бы сказать… – он понизил голос, – более не доступна.

Они снова переглянулись. Затопек едва заметно пожал плечами – он понятия не имел, к чему клонит Хайнлайн (и тот, в свою очередь, этому не особо удивился).

– В этом отношении, – продолжал Хайнлайн, – найти соответствующую замену не просто трудно, но почти невозможно. Поэтому вполне понятно, что вы решили закрыть свое дело.

Он убедился в справедливости своего вывода: Затопек неловко теребил лацкан пиджака, в то время как алый, точно ртутная капля, ноготь госпожи Глински аккуратно повторял изгиб складки на безупречно отглаженной скатерти.

Молчание, тяжелое и почти осязаемое, медленно растеклось по комнате и повисло, наполняя воздух ощущением неизбежности. Затопек занервничал, беспокойно заерзал на своем стуле, словно чувствовал под собой зыбкую почву. И только когда госпожа Глински уже приготовилась с нетерпением задать вопрос, Хайнлайн наконец нашел в себе силы приблизиться к сути.

С неповторимой вежливостью он попросил у своих гостей минуту снисходительного терпения, чтобы на мгновение удалиться, оставив их одних, и вскоре вернулся, сопровождаемый Марвином, словно выводя на сцену своего молчаливого помощника. Так он подкрепил свое предложение небольшой, но весьма красноречивой демонстрацией, дабы ни у кого не осталось ни малейших сомнений в серьезности его намерений.

– Он отрегулировал цветовые валики, – пояснил Хайнлайн. – Кроме того, был изменен сам производственный процесс – как в последовательности наложения красок, так и в их количестве. Это, разумеется, потребовало гораздо больше усилий, но вы сами видите результат.

Затопек и госпожа Глински медленно вертели в пальцах банкноты на середине стола при свете свечей, а Хайнлайн тем временем увлеченно рассуждал о вязкости краски, пигментных телах и связующих веществах.

– Благодаря использованию иной грунтовки, – заключил он с оттенком гордости, – мы достигаем гораздо большей глубины и точности.

Затопек поднес купюру к свету под углом, провел большим пальцем по голограмме и, одобрительно выпятив нижнюю губу, кивнул.

– Марвин предлагает пересмотреть сотрудничество с поставщиком бумаги, – продолжил Хайнлайн. – Структура хлопковых волокон слишком грубовата.

Госпожа Глински, сохраняя непроницаемое выражение лица, медленно вертела купюру в ухоженных пальцах. До сих пор она не проронила практически ни слова, и все же было ясно, что власть в этой комнате принадлежала именно ей, а не ее коренастому спутнику.

Хайнлайн указал на Марвина, который, словно робкий зверек, притаился за прилавком в полутени.

– Вы знаете его лишь поверхностно. Могу вас заверить: на него можно положиться безоговорочно. В его мастерстве вы только что имели возможность убедиться сами.

Марвин, заметно смущенный таким комплиментом, поежился под взглядом госпожи Глински.

– Речь идет не просто об исключительном специалисте, – добавил Хайнлайн, уловив ее недоверие, и в его голосе прозвучала легкая обида. – Но и о человеке, которому можно доверить… корпоративную тайну в полной безопасности.

Госпожа Глински внимательно оглядела Марвина с головы до пят, пока тот наконец не пробормотал что-то насчет контрдавящих цилиндров и тут же поспешно не убежал проверять настройки. В коридоре захлопнулась дверь подвала. Пока Марвин спешил по объединяющему ходу обратно к своей работе, Хайнлайн откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и выжидающе посмотрел на своих гостей.

– Это всё? – наконец спросила госпожа Глински.

– Разумеется, нет, – усмехнулся Хайнлайн.

– Ну?

Норберт, который мог предложить не просто замену, но продукт, несравненно более совершенный, теперь коснулся еще одного, не менее насущного вопроса: значения грамотного менеджмента. Адам Морлок, вне всякого сомнения, руководил делом твердой рукой и с большим успехом; после его ухода проблемы, казалось, стали очевидны для всех в этой комнате.

– Вы старались, – обратился Хайнлайн к Затопеку. – Но, как мне кажется… ну, вы по меньшей мере слегка перегружены, если позволите мне такое замечание. И уж тем более если вспомнить о вашем поспешном бегстве, которое поставило под угрозу не только продукт, но и все предприятие.

Госпожа Глински, судя по выражению лица, придерживалась того же мнения, а Затопек под ее едким взглядом вспыхнул краской до самых корней своих белокурых волос.

– Раз уж мы заговорили об этом, – продолжал Хайнлайн, все яснее понимая, что Затопек был не более чем простым исполнителем, – разумеется, это ваше законное право водить машину господина Морлока, ведь она оформлена на вас. Полагаю, он сам предпочел бы оставаться в тени. После того как автомобиль был изъят, власти, как мне известно, уже связывались с вами. Поскольку у вас есть дубликат ключей и вы являетесь официальным владельцем, никто не может запретить вам пользоваться этим автомобилем. Однако, принимая во внимание специфику вашей деятельности, я бы все же рекомендовал… ну, скажем так, более неприметное средство передвижения.

Затопек уставился в колеблющееся пламя свечи, с трудом сдерживая злость, а госпожа Глински взглянула на Хайнлайна исподлобья, слегка приподняв идеально выщипанную бровь.

Норберт подвел краткий итог: у фирмы есть две открытые вакансии, и теперь, когда для одной уже найден кандидат, настало время заполнить вторую.

– Таким образом, мы приступаем к собеседованию, – улыбнулся он. – Вряд ли мне нужно подробно рассказывать о своих рекомендациях. Как владелец семейного бизнеса в третьем поколении, я, помимо многолетнего опыта, лидерских качеств и стратегического видения, располагаю также полноценной инфраструктурой: предоставляю не только помещения, но и средства производства… Господи! – Глаза Хайнлайна расширились в искреннем ужасе. – Я же не предложил вам эспрессо!

После того как и Затопек, и госпожа Глински, как и ожидалось, вежливо отказались, он продолжил это чрезвычайно одностороннее собеседование, вернувшись к теме своего потенциального предшественника. Разумеется, для того чтобы освоить рабочие приемы, отточенные Адамом Морлоком до профессионализма, потребуется время. Это был, без сомнений, недостаток, но зато Хайнлайн мог предложить и материальные ценности – например, итальянскую офсетную машину класса хай-энд, рыночная стоимость которой исчислялась, вероятно, сотнями тысяч евро, не считая глубокой печатной машины и прочего оборудования. Он вновь подчеркнул, что отнюдь не стремится присваивать чужое имущество, однако, учитывая деликатность вопроса, вряд ли законный владелец отважится предъявить свои права.

– Можете считать меня человеком, который управляет техническим оборудованием на благо компании.

Затопек задумчиво уставился в язычок пламени и теребил расплавленный воск. Даже под плотной вельветовой тканью проглядывали его могучие бицепсы, но Хайнлайн не испытывал перед ним страха. Гораздо опаснее была госпожа Глински, но, в отличие от Затопека или покойного Никласа Роттмана – да упокоит его Господь, – она была женщиной хладнокровной и расчетливой, способной внять разумным доводам. А доводов у Хайнлайна было немало.

– К счастью, – продолжал он, – я располагаю весьма полезными связями. Еще мой отец был близко знаком с владельцем соседнего здания. Лично я окончил гимназию вместе с его сыном. Он был сильно разочарован, что госпожа Лакберг так поспешно закрыла свое дело и уехала из города, но, как ответственный наследник, он обязан мыслить прагматично. Когда я предложил ему взять в аренду помещение вместе с… – Хайнлайн провел пальцем по своему еще непривычному усу, – инвентарем, он с радостью согласился. Могу вас заверить, что долгосрочный договор аренды уже заключен.

Ни судьба Адама Морлока, ни судьба Бритты Лакберг до сих пор не поднимались в разговоре. Так было лучше – ведь, по крайней мере в ее случае, будущие партнеры Хайнлайна должны были исходить из того, что имеют дело с хладнокровным убийцей. И Норберт намеревался поддерживать их в этой уверенности.

– Что касается финансовых условий, – продолжил он, – то я открыт и без предубеждений…

– Потом, – перебила его госпожа Глински, лениво покачивая купюру между большим и указательным пальцами. – Но эти должны быть грязнее.

– Гораздо грязнее, – кивнул Затопек.

Хайнлайн не мог с этим согласиться. Особенно тщательную работу Марвин проделал в финальной обработке: купюры подвергались многоступенчатой сушке в барабанах при самых разных температурах. С составом он экспериментировал долго, доведя соотношение растительных масел, отработанного машинного масла, садовой земли и прочих ингредиентов до совершенства. Патина получилась безукоризненной. Не такой интенсивной, как у предыдущей партии, но это и не требовалось, ведь на сей раз изъянов было куда меньше.

На этот раз госпожа Глински согласилась. Впрочем, Хайнлайн знал лишь часть цепочки поставок, и после того как ему подробно разъяснили всю схему, он дал согласие на корректировку продукта, чтобы можно было перейти к обсуждению договорных деталей.