Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

На рассвете Хайнлайн, как обычно, встрепенулся при первых трещащих звуках будильника, восстал с одра – но едва лишь коснулся пола своими дряблыми ступнями, как его пронзила колющая боль в пояснице, и, охая и стеная, он вновь забросил ноги на постель.

Под горячим лбом гудело, в распухшем горле ныли гланды. Душ немного освежил. Хайнлайн принял две таблетки аспирина, выпил стакан воды и вышел из квартиры.

На лестничной клетке Марвин проделал отличную работу: плитка на месте падения была уже сухой, лишь чуть светлее, чем все прочие. На другом конце коридора перед стертым порогом входной двери образовалась лужа. Хайнлайн заметил следы сапог, ведущие мимо почтовых ящиков к зловещей двери подвала; он прищурил опухшие глаза и, держась за стену, осторожно двинулся вперед. На полпути его пальцы скользнули по потрескавшемуся дереву дверей в подвал, и, вместо того чтобы, как у него вошло в привычку в последнее время, обойти их на безопасном расстоянии, Хайнлайн резко остановился и, опустив голову, застыл. Так он стоял довольно долго, а потом вдруг выпрямился.

– Конец этому бреду!

Его сиплый, осипший от сна и простуды голос эхом раздался в старых стенах и затих вверху лестничного пролета. Так когда-то звучал голос его отца, когда тот сурово призывал его к порядку. Он всегда считал своего сына тряпкой – пора было доказать обратное. Не ему – он был мертв (мертв, мертв, МЕРТВ!), – а самому себе.

Когда Хайнлайн расправил плечи, в его спине что-то хрустнуло. Он скривился и выудил из кармана брюк ключ от подвала. Ни грипп, ни заклинивший позвонок не должны были помешать ему исполнить свой долг. А долг заключался не только в повседневной работе, но и в том, чтобы взглянуть фактам в лицо. Довольно отговорок. Довольно детских страхов и нелепых домыслов о мертвецах, возвращающихся в мир живых!

Хайнлайн отпер дверь в подвал. Рисунок отпечатков на двух верхних ступенях казался идентичным тем, что он видел в коридоре. По пути вниз новых следов не наблюдалось, даже после того, как Хайнлайн нащупал выключатель и огляделся в свете голой лампочки.

Агрегат стрекотал. Под низким гулом скрывалось новое звучание – что-то вроде дребезга посуды в вагоне-ресторане поезда, проходившего стыки рельсов. И все же дряхлая система охлаждения продолжала работать; когда Хайнлайн провел пальцами по замку двери, ржавый металл был ледяным на ощупь.

Он покачал головой и вздохнул. Чего он, собственно, ждал? Разумеется, холодильная камера осталась нетронутой. С тех пор как он в последний раз заходил туда с Марвином, сюда никто не…

Хайнлайн отступил на шаг. Только с помощью Марвина ему тогда удалось вновь закрыть засов. Разве они не опустили его строго вертикально? Разве теперь он не стоял под другим углом? И что насчет следов? Там, в коридоре, на лестнице и… разве не был там еще один бледный отпечаток на плитке? В полуметре от стока в середине подвала?

Хайнлайн провел тыльной стороной ладони по горячему лбу и подошел ближе. Грубый рельеф следа позволял заключить, что тот оставлен подошвой сапога. Солдатского сапога, быть может?

Это, разумеется, было абсурдом. Но пришло время взглянуть правде в глаза, а это значило признать и ту ночь, когда он был уверен, что видел Роттмана в коридоре. Это был не кошмар, как Хайнлайн твердил себе три дня подряд; пуговица от мундира была не галлюцинацией, а вещью реальной и осязаемой. Следы, что он тогда заметил, высохли, но отпечаток, над которым Норберт сейчас, сопя, склонился, тоже был, несомненно, настоящим. Носком он указывал на холодильную камеру, след вел в противоположную сторону.

Но что это значило?

Если следовать этой мысли, то Хайнлайн видел здесь следы его возвращения. Это объясняло и изменившийся угол засова: Роттман не полностью закрыл дверь за собой, когда он… и что же?

Мелькнула едва заметная тень – из темноты между холодильником и грузовым лифтом по плитке пробежал маленький паук. Хайнлайн проследил за ним взглядом, пока он не исчез под стеллажом, и, подняв глаза по металлическим стойкам вверх, нашел и этому объяснение.

Во время своего первого визита Роттман, по всей видимости, вынес из дома нечто – быть может, те самые алюминиевые ящики Морлока. Если это так, продолжил разматывать клубок подозрений лихорадочный разум Хайнлайна, тогда и вчерашняя вылазка Роттмана имела определенную цель – вернуть то, что он когда-то унес…

Ящики.

Они снова были здесь.

Норберт Хайнлайн, быть может, и не отличался особой храбростью, но в нем жил настоящий боец. Он с трудом поднялся наверх, в кухню, проглотил еще две таблетки аспирина и принялся за приготовление куриного паштета. Как в трансе, достал из холодильника замаринованные в коньяке куриные грудки, нашинковал лук, обжарил куриную печенку и итальянскую грудинку – и пришел в себя лишь тогда, когда противень с формами для паштета с грохотом упал на пол, выскользнув из его дрожащих пальцев. Он словно очнулся от наваждения.

Когда Марвин явился на работу, Хайнлайн, охваченный ознобом, сидел на кухне и безуспешно пытался оттереть с плитки смесь из сырого яичного желтка, муки и сицилийского оливкового масла. Его гланды распухли до размеров мячей для настольного тенниса, говорить он мог только сиплым шепотом, и Марвин, без всякого сопротивления со стороны Хайнлайна, отвел его наверх в квартиру и уложил в постель. Откинул прилипшие ко лбу влажные волосы, накрыл Хайнлайна простыней, укрыв его пропотевшее тело, и отправился на кухню. Когда он вернулся с стаканом воды, Хайнлайн уже провалился в обморочный сон.

Однако его лихорадочный мозг не мог обрести покоя. Его терзали кошмары, в которых он оказывался в холодильной камере вместе с покрытыми инеем фигурами. Он видел, как Адам Морлок стоял на коленях на ледяном полу, пересчитывая банкноты в одном из своих ящиков, а Никлас Роттман, сидя в своем углу, гладил замерзшую шкуру мертвого пса и наблюдал за матерью, чья голова была вывернута под гротескном углом на сломанной шее, в то время как отец Хайнлайна, осклабясь, кружил ее в бешеном вальсе по камере. Перегретые синапсы Хайнлайна метали в его воспаленное воображение целые залпы чудовищных видений: вот господин Пайзель мутными, без зрачков, глазами смотрит на него с немым упреком и беззвучно сетует на то, что холодильная камера, мол, вопиющим образом нарушает все санитарные предписания. Ледяные кристаллы хрустят у него между зубами, и, пока чиновник с сожалением объясняет, что при всем понимании сложившейся ситуации он вынужден немедленно поставить в известность вышестоящие органы, Адам Морлок потрясает пачкой купюр, зажав ее в своей когтистой руке, и шипит, что Хайнлайн злоупотребил доверием честного коммерсанта и теперь должен понести наказание за свое дерзкое воровство…

Долго ворочался Хайнлайн на своей узкой койке, обливаясь по́том и жалобно стеная. В какой-то момент он наконец обрел покой, а когда вновь открыл глаза, простыня и матрас промокли насквозь. Солнце косо светило в окно, и, хотя прошло всего несколько часов, он почувствовал себя гораздо лучше. Слабым, да, – но лихорадка спала, гланды уменьшились и даже спина почти не болела.

На ночной тумбочке стояли хрустальный графин с прохладной водой, стакан и флакон с таблетками от жара. В ванной на сушилке висели влажные полотенца – вероятно, Марвин использовал их для компрессов. После продолжительного душа Хайнлайн, как обычно, тщательно оделся и провел некоторое время перед зеркалом: побрился, пригладил волосы и аккуратно затянул узел галстука. Когда он спустился вниз, на полпути его охватило головокружение, но, передохнув у двери квартиры Роттманов, он смог продолжить путь и, изможденный, но целый и невредимый, достиг коридора, открыл дверь в магазин – и замер на пороге.

Марвин стоял за прилавком и обслуживал клиентку. Госпожа Глински из банка стояла к Хайнлайну спиной, и даже Марвин его не заметил: он как раз снял с полки полдюжины банок и с видимой старательностью предложил молодой женщине выбор из своего ассортимента варений. Делал он это без тех витиеватых и пышных оборотов, которыми обычно щеголял сам Хайнлайн, но – и это было куда важнее – в нем сквозила безусловная компетентность. Марвин терпеливо ждал, пока госпожа Глински не выбрала испанский инжирный джем, проводил ее к двери и, к великой радости Хайнлайна, простился с ней сдержанным, но вежливым поклоном.

Норберт рассматривал худощавого молчаливого парня в кепке, надетой набекрень, в белом халате, с тремя авторучками, которые всегда были в его нагрудном кармане строго в одном и том же порядке.

– Даже не знаю, что бы я без тебя делал, Марвин!

Юноша промолчал, лишь уголки его рта слегка приподнялись. Казалось, он отвечал Хайнлайну той же улыбкой.

Хотя ноги у него еще дрожали, Хайнлайн первым делом отправился в подвал. Он не был уверен, что вновь появившиеся ящики Морлока не были лишь бредовыми видениями его лихорадочного разума – но они и впрямь стояли на полке. Разумеется, сама мысль о том, что мертвый Адам Морлок мог недавно управлять своим «Мерседесом», была абсурдной, но если речь шла о его делах, все выглядело иначе. По крайней мере один из ящиков явно был заменен. Тем не менее оба оказались целыми.

Угол наклона дверного засова холодильной камеры, казалось, остался нетронутым; Хайнлайн не помнил, чтобы при прошлой проверке он заметил на полу и крошки ржавчины, посыпавшиеся из механизма. Однако это не имело особого значения – вероятно, он в прошлый раз просто не обратил на них внимания. В остальном взгляд его ничего примечательного не уловил – разве что звон, который прежде прятался под гулом агрегатов, теперь звучал куда громче и напоминал судорожный треск швейной машинки, работающей на износ.

* * *

Когда Хайнлайн вернулся в магазин, Марвин как раз опускал решетки перед витринами. Мельком окинув взглядом последние чеки, Хайнлайн с удивлением заметил, что дневная выручка оказалась почти на треть выше обычной. Но для этого был веский повод, как и для его, казалось бы, стремительного выздоровления: Хайнлайн проспал не несколько часов, а почти тридцать, проведя в постели целых полтора дня.

– Я и представить себе не могу, как мне теперь тебя отблагодарить, – сказал он, усаживаясь со стаканом яблочного сока на скамейку, и похлопал свободной рукой по ее потертой поверхности, приглашая юношу сесть рядом. – Спасибо тебе, мальчик мой, – прогнусавил он, потирая все еще заложенный нос, пока Марвин садился рядом и принимал стакан из его рук. – Ты все это время ухаживал за мной…

– Я спал на д-диване, – пробормотал тот, будто извиняясь.

* * *

Спустя два дня следы грозы все еще сохранялись. Мостовая на площади напротив уже подсохла, но очередь у WURST & MORE изгибалась дугой, обходя одну из грязных луж, что задержались в низинах. Лужайка в парке была усыпана обломанными ветками, размокшими картонками из-под сосисок и кофейными стаканчиками. Чуть поодаль на порфировой лестнице стояли, сгорбившись, две фигуры в оранжевых комбинезонах городских служб и добросовестно сметали принесенную дождем грязь с каменных ступеней.

Пансион Кеферберга выглядел покинутым и осиротевшим. Мятые водосточные трубы не выдержали натиска ливня, и темные пятна уродовали фасад в тех местах, где проливной ливень пробил старую кладку.

Хайнлайн заметил хилое мерцание за окном гостиной Кеферберга и подумал, что стоило бы его навестить. Одним из его жизненных принципов было не тратить время попусту. Иоганн Кеферберг разделял это убеждение, так что казалось крайне странным, что в это время он сидел перед телевизором. Раньше Кеферберг вечно жаловался на постоянно падающий уровень телепередач (и вполне справедливо, как считал Хайнлайн), и уже много лет его потребление телевизора ограничивалось лишь просмотром выпуска новостей в восемь вечера.

Марвин сообщил, что греческие миндальные печенья закончились и их придется заказать заново. Кроме того, он отодвинул мусорные баки во внутренний двор, переставил «Рено» поближе к стене дома и тем самым освободил место для фургона Бритты Лакберг. Хайнлайн, мельком окинув взглядом, отметил, что парковка все же выдалась несколько тесноватой, но что ж, соседи же должны помогать друг другу…

– Госпожа Дальмайер, надеюсь, не слишком расстроилась, что свежего паштета сегодня нет? – спросил он.

Марвин ответил, что нет, старушка вчера вообще не приходила.

– И сегодня тоже, – добавил он.

– Это на нее совсем не похоже, – нахмурился Хайнлайн. – Будем надеяться, что с ней всё в порядке… Что-нибудь еще?

– Господин комиссар Шрёдер заходил вчера после обеда.

Хайнлайн напрягся.

– Ах вот как…

– Он хотел с вами поговорить.

Голос Марвина по-прежнему звучал монотонно и безучастно. Он, разумеется, тоже понимал, что господин Шрёдер приходил по делу. Поводов для этого у него было более чем достаточно. Марвин знал их, потому что видел их в холодильной камере. И все же он не задал ни единого вопроса. Была ли ему безразлична эта ситуация? Вряд ли. Но, похоже, она его не тревожила. Этот парень еще ни разу не подвергал сомнениям решения Хайнлайна и даже теперь не усомнился в них ни на йоту. Его доверие было безграничным.

«Он верит в меня, – подумал Хайнлайн. – Мне нельзя его разочаровать. Никогда».

– Он хоть намекнул, в чем дело? – спросил он, стараясь придать голосу самый что ни на есть непринужденный тон.

– Он сказал, что даст знать, – ответил Марвин и пригубил свой стакан сока. – И пожелал с-скорейшего выздоровления.

– Ах, как мило!

Солнце скрылось за фронтоном банка с лепниной. Просидев в молчании еще некоторое время, Хайнлайн поднялся и еще раз похвалил Марвина за отличную работу. И заслуженно! Несмотря на то что юноша почти не сомкнул глаз прошлой ночью и, наверное, провел у постели бредящего в лихорадке Норберта Хайнлайна больше времени, чем на неудобном диване, магазин был приведен в образцовый порядок, в кассе все сходилось до последнего цента, тротуар был подметен, а земля вокруг молодого каштана – аккуратно разрыхлена. Этим Марвин не ограничился – вымыв кухню, еще успел заняться планшетом Адама Морлока…

– Понятия не имею, что это значит, – вздохнул Хайнлайн.

– Цифры, – сказал Марвин после короткого взгляда на экран.

– Ах! – фыркнул Хайнлайн. – Правда?

– Да, серьезно, – кивнул Марвин, от которого отскакивал всякий сарказм. – Цифры.

Все предустановленные программы на планшете были удалены, осталась лишь одна-единственная – зашифрованный мессенджер, обозначенный голубой иконкой со стилизованным бумажным самолетиком. Внутри него обнаружился лишь один чат с двумя сообщениями – их отправители называли себя зеленый и черный, – содержание которых Марвин передал столь же лаконично, сколь и точно: 23 070 515 и 27 070 515. Цифры, и только.

– Я, собственно, – осторожно продолжил Хайнлайн, – хотел спросить, видишь ли ты за этим какой-то смысл.

Губы Марвина беззвучно шевелились, в то время как за его бледным лбом явно вращался некий часовой механизм, принцип работы которого Хайнлайну, вероятно, так и не суждено было постичь. На вопрос, как ему удалось угадать код разблокировки (номерной знак «Мерседеса» Морлока), парень лишь пожал плечами. Хайнлайн смирился с его безответностью, хоть и ничего не понял. И вот теперь, когда Марвин заговорил… дело обстояло точно так же.

– Это цифры, – объявил он, указывая пальцем на верхнее окошко в окне диалога. – Вот это двойка. Это тройка, ноль… видите?

– Спасибо, – устало перебил его Хайнлайн, потирая урчащий живот. – Ты мне очень помог, дорогой мой мальчик. А теперь ступай домой – ты должен был уже давно окончить смену.

Когда Марвин ушел, он еще некоторое время бездумно тыкал пальцем в разные значки, но не нашел ни списка контактов, ни других сообщений. Наконец, когда Хайнлайн раздраженно засунул планшет в кожаный чехол, он услышал, как в животе у него вновь заурчало – звук напоминал бульканье кофеварки, закипающей на плите.

Хайнлайн, не притрагивавшийся к еде почти двое суток, вдруг ощутил волчий голод. Он потянулся к полкам, выложил на прилавок банки, мясные консервы и жестяные коробки с икрой, бросился на кухню, достал французское сливочное масло в бочонке, сыр с орехами и вяленую салями – и в мгновение ока приготовил себе багет. Проглотив с жадностью первые куски, он внезапно замер с набитым ртом.

Его вкус, быть может, еще не был утрачен навсегда. Телесно не наблюдалось никаких повреждений, и врачи не раз говорили, что способности могут вернуться – внезапно или постепенно, исподволь, прокрадываясь в его мир.

Он закрыл глаза. С усилием сглотнул. Почувствовал боль в воспаленных гландах. И только. Он вслушался в себя. Откусил еще раз, пережевывая неторопливо и тщательно смакуя, перекатывая кусок во рту, отмечая хруст багета, крупицы дробленых грецких орехов, зернистую текстуру творожного сыра и волокна вяленой колбасы, застрявшие между зубами. Но ни единого намека на тот неповторимый аромат итальянской фенхелевой салями ему уловить не удалось, так же как и горьковатый привкус ореха и терпкость майонеза, сдобренного копченым оливковым маслом.

Хайнлайн шумно выдохнул с набитым ртом и в приступе детского упрямства выдавил еще половину тюбика горчицы с хреном на оставшийся кусок багета и проглотил его целиком. Глаза заслезились, но все оставалось как прежде – вкус к нему не возвращался. Впав в тупую ярость, он наугад хватал продукты с полок; опростал банку анчоусов, ел ложкой малиновый джем, маслины каламата, маринованные финики, проглотил банку икры и завершил трапезу громкой откровенной отрыжкой. «Опля! Куда же подевались мои манеры?»

Его взгляд скользнул по пустому магазину, задержался на фотографиях на обшитой деревянными панелями стене за кассой и остановился на снимке, сделанном в честь пятидесятилетия фирмы: его отец стоял на ступеньке перед дверью магазина, скрестив руки, а рядом теснилась дюжина сотрудников – слева плечистые мужчины в резиновых фартуках и рубашках с закатанными рукавами, справа женщины в халатах и белых платках.

Хайнлайн внимательно вгляделся в самоуверенного мужчину с густыми, зализанными назад волосами, отливающими синеватым блеском. Он знал это угловатое лицо с горбатым носом до боли хорошо – это было его собственное отражение в зеркале во время утреннего бритья.

Желудок заурчал, и Хайнлайн снова отрыгнул.

– Прошу прощения, папа, – пробормотал он, прикрывая рот рукой. – Больше такого не повторится. Хотя… как там у них говорилось? – задумался он вслух и выковырял зубочисткой остаток фенхелевой салями из зубов. – «Почему вы не рыгаете и не пердите? Разве вам не понравилось?»[283]

Хайнлайн вызывающе выставил вперед свой замасленный жиром подбородок.

– Ты всегда говорил, что я ни на что не гожусь. Ты и впрямь так думал? Или хотел меня подстегнуть? – Он криво усмехнулся. – В сущности, это уже не имеет значения, верно? Ты оказался прав: я потерял свои способности. Но это еще не значит, что я неудачник! У тебя, папа, были свои связи, ты всегда находил людей, которые работали за тебя. А я один, совсем один. Но посмотри на меня… – Хайнлайн поднял руки. – Я все еще стою на ногах. Мы все еще стоим! И так будет всегда, обещаю тебе!

Он наклонился вперед так близко к стеклу, что кончик его носа едва не коснулся старой фотографии, и прошептал:

– Ты всегда добивался своего. – Под его дыханием стекло запотело. – Даже в самом конце ты получил то, чего хотел. Где бы ты сейчас ни был, надеюсь, тебе там хорошо…

Было уже за полночь, когда утомленная голова Хайнлайна, взмокшая от тревог дня, наконец нашла пристанище на клетчатой подушке, что напоминала ему о давно ушедших днях безмятежности и уюта. К тому часу он успел навести относительный порядок в зале продаж, где царил хаос коробок и ярлыков, а также сварить куриный бульон с очищенными овощами, чтобы на рассвете приступить к приготовлению телячьего паштета, задуманного еще утром, но отложенного в угоду более насущным делам.

В желудке жгло, а бурление в кишках предвещало близкий понос – расплату за обжорство, – но, несмотря на это, Хайнлайн чувствовал себя относительно хорошо. И пусть этот его разговор с усопшим через застекленную фотографию был бы для иных ребячеством или даже предзнаменованием умопомешательства, но для него самого это причудливое прощание с отцом, который совсем недавно покинул этот свет, оказалось спасительным – оказалось отрадой и покоем для души.

* * *

Хайнлайн сказал своему отцу, что остался один. Но это была неправда: рядом с ним все еще был Марвин, этот юноша с доверчивым взглядом и едва заметной улыбкой на устах. Хайнлайн свято верил, что парень однажды обретет свое призвание и раскроет свой истинный дар, что где-то в сумраке будущего кроется его великий миг откровения. Что это было – интуиция? Или нечто большее? Какое-то… сверхъестественное чутье? И чем еще, кроме этой таинственной искры, объяснить его фантастическую догадливость – додуматься разблокировать планшет всего лишь по номеру автомобиля? Механический прием или чудо?

Вдали сдавленно, будто в сумрачной трубке времени, донеслось завывание сирен, едва различимое сквозь шум и гомон у закусочной. «Пожалуй, все же, – подумал Хайнлайн с ленивой тоской, подавляя зевок, – не стоит ждать, пока придет комиссар Шрёдер, а самому проявить инициативу и заявиться к нему с повинной». Официально он, конечно, не знал, в каком деле был задействован маленький полицейский, но что отец Хайнлайна вряд ли имел к этому отношение (по крайней мере, на данный момент), в этом Норберт почти не сомневался.

А вдруг, размышлял он с томительным чувством, комиссар Шрёдер каким-то образом уже узнал от госпожи Пайзель о том, что ее пропавший супруг в последний раз перед своим исчезновением заходил именно в «Лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна»?

Вой сирен тем временем нарастал, вплетаясь в гулкий сумрак улиц синеватыми зарницами, дробясь о дома, словно упругое эхо, – и вдруг оборвался на самом пике, оставив после себя лишь однообразную немоту. Хайнлайн повернулся на бок и зажал между колен одеяло, наблюдая за пляской молниеобразного света мигалки, скользящей по стенам.

Было бессмысленно ломать голову: рано или поздно все раскроется. Прошлого не изменить, четверо мертвецов…

Четверо?

– Пятеро, – пробормотал Хайнлайн. – Я забыл про госпожу Роттман.

Пять жизней. Все угасли по трагической случайности, и все же вина, как неотступная тень, лежала на плечах Хайнлайна.

Не в том дело, что прошлое уже не изменишь, – нет, куда более мучительно было ощущение, что однажды оно, с неизбежностью ветра и времени, настигнет его и взыщет с него должное.

– Пять человек, – напомнил себе вслух Норберт Хайнлайн, и голос его прозвучал так, словно он перечитывал акт обвинения собственной судьбы. – На моей совести пять человеческих жизней.

«И одна собака», – добавил он про себя.

А потом уснул.