Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 252 (всего у книги 337 страниц)

Глава 33

– Рад, что тебе понравилось, папа. Хочешь еще кусочек?

– Что?

– Паштет, – пояснил Хайнлайн и указал на тарелку отца, откуда только что исчез второй кусок. – Ты ведь сам только что сказал, что он тебе по вкусу.

– Ах так… – Старик наклонился над опустевшей тарелкой, словно в поисках улики, и с недоумением посмотрел на сына. – Я это сказал?

– Я точно следовал рецепту. Это одно из первых блюд, которые дед тогда занес в тетрадь. А идею обогатить соус из кервеля шпинатом подал уже ты. Ты ведь сам…

– Мне нужно кое-что сделать.

– Ага. И что же именно?

– Я… – Старик нахмурился. – Я не помню. Что-то важное, но… я забыл.

– Ничего, ты обязательно вспомнишь, – сказал Хайнлайн и, взяв льняную салфетку, наклонился через стол, чтобы вытереть отцу уголок рта, где прилип кусочек петрушки. – Нам стоит побриться, правда ведь? После обеда нам стоит тебя побрить, как считаешь?

– Ну, ну, – отмахнулся старик, с трудом поднялся из кресла и поплелся к окну. Сложив руки за спиной, он вытянул сухую шею вперед и уставился на дождь, в этом своем облике напоминая огромного взъерошенного грифа, погруженного в созерцание непогоды. Хайнлайн встал рядом, тоже глядя на мокрый город.

Когда он закрывал лавку, морось только начиналась. Теперь, с наступлением сумерек, дождь усилился, летя густыми косыми полосами сквозь свет фонарей, растекаясь по осиротевшей площади. У стоянки такси стояли машины с приоткрытыми боковыми окнами, из которых выползал сизый табачный дым. Под навесом забегаловки скучал продавец сосисок из WURST & MORE, съежившись в своей белоснежной поварской куртке и скрестив руки на груди.

Отец Хайнлайна что-то пробормотал.

– Что ты сказал, папа?

– Что мне нужно кое-что сделать.

– Может, прогуляемся? – предложил Хайнлайн. – Давно не выбирались…

– Ах… – Старик вытаращил на него глаза. – Нет. Нет-нет. – Он затряс своей лысиной. – Дело не в этом. Это было что-то другое.

– Но немного свежего воздуха…

– Господи помилуй, мне нужно сосредоточиться! – рявкнул старик. – Как можно думать, когда тебя постоянно перебивают? – Его морщины смялись гармошкой, словно силясь вытянуть из глубины сознания ускользающую мысль. – Я уже давно должен был… но я все забываю.

Внизу хлопнула входная дверь. Щуплая фигура торопливо пересекла улицу, подняла воротник и юркнула в заднюю дверь такси.

– Давно его не видел, – сказал старик.

– Кого?

– Умбаха.

Хайнлайн удивленно поднял брови. Все труднее становилось понять, в каком состоянии пребывает его отец. Минуту назад тот не мог вспомнить даже, что ел, а теперь вдруг узнавал человека, которого не видел месяцами.

Господин Умбах жил напротив квартиры Роттманов – тихий, замкнутый человек, редко посещавший лавку. Зато у него были прекрасные манеры: встречая Хайнлайна случайно в подъезде, он здоровался с вежливой теплотой. Что до хозяйственных вопросов – никаких жалоб, никаких замечаний относительно коммунальных платежей или старой, давно требующей ремонта отопительной системы он не предъявлял.

– Он вовремя платит за квартиру, Норберт?

– Разумеется.

– Это важно. Кстати… – Старик задумчиво уставился на свои стоптанные тапочки, резко развернулся и, шаркая ногами, вернулся к столу.

– Вспомнил? – спросил Хайнлайн через плечо.

Старик одобрительно пробурчал, опускаясь обратно в свое кресло.

– Как я и говорил, – улыбнулся Хайнлайн. – Если это действительно важно, ты обязательно вспомнишь.

Он вновь посмотрел в окно. Такси тронулось, вздымая брызги из луж, свернуло на перекрестке и покатилось вдоль улицы, где среди новых зданий старая гостиница Кеферберга торчала словно пожелтевший зуб в безупречно белой челюсти. Окна в ее полусгнившем фахверковом фасаде были темными, лишь в квартире самого Кеферберга на первом этаже тускло теплилась лампа. Хайнлайн улыбнулся про себя, вспомнив давнего друга – Иоганн был так удивлен, что даже не поблагодарил его. Но он, конечно, еще успеет…

– Черт возьми!

Хайнлайн резко обернулся. Его отец сидел, ссутулившись над столом, и его левая рука судорожно сновала туда-сюда.

– Папа?

– Это должно сработать!

Хайнлайн поспешил к нему. Старик уложил на стол правую руку ладонью вверх и с маниакальным упрямством скоблил запястье ложкой, словно собираясь отрезать себе кисть.

– Нужно поспешить! – выдохнул он срывающимся голосом. – Пока снова не забыл!

– Папа, спокойно, давай сначала…

– Не мешай! У меня нет времени! – Старик вырвался, жилы на его лбу вздулись, движения стали яростными. Ложка металась по пульсовой вене, пока внезапно не замерла.

– Этот комитет. Хлам. Пустое железо, – проворчал он, разглядывая ложку, потом свое исчерченное запястье, безобидные красные полоски на правой руке. – Неудивительно, что ничего не выходит.

– Папа, я не понимаю, о чем ты…

– Ха! – выкрикнул старик так громко, что Хайнлайн вздрогнул. – Шкаф!

– Какой шкаф?

– Внизу, в мясной лавке! Справа от холодильника! – Глаза его загорелись болезненным блеском, и он вцепился в плечо сына. – Там Винфрид держит ножи. Мне нужен тот самый, который я подарил ему на сдачу экзамена. Помнишь? Тот, которым он лопаточные кости свиней вычищал! Золингеновская сталь! Настоящая ручная работа, не то что это… – Ложка описала дугу, звонко ударилась о пол и исчезла под буфетом. – Чертов социалистический мусор!

– Папа, давай успокоимся. А потом…

– Быстро, Норберт! – Старик задыхался, слюна летела из его рта. – Мне нельзя это снова забыть!

Он резко повернулся к двери. Хайнлайн мягко, но твердо развернул его за худые плечи.

– Что именно ты боишься забыть?

– Что за вопрос? – Старик посмотрел на него как на слабоумного. – Что мне нужно умереть.

– Что тебе… что?

– Конечно! – энергично кивнул старик. – Это мое единственное желание! Оно всегда во мне! Всегда, понимаешь? Я знаю, что оно здесь, но часто не могу его назвать. И когда наконец вспоминаю, оказывается поздно, я устаю, и оно снова ускользает. Хотя остается тут, – Хайнлайн-старший постучал себя по виску, – все равно остается. – Он смотрел на сына с отчаянной мольбой. – Я растворяюсь, Норберт. Я не властен над своим состоянием, но я не намерен сидеть сложа руки. Значит, должен покончить с этим. Хотя бы это я смогу еще сделать.

Такой разговор уже был однажды. Тогда, после его обнаженного буйства на балконе, Хайнлайн принял это за краткий приступ отчаяния.

– Папа, пожалуйста, – вздохнул он. – Тебе не обязательно умирать.

– Но я этого хочу. – Старик улыбнулся усталой, изможденной улыбкой. – Ну же. – Он взял Хайнлайна под руку. – Принеси мне нож и…

– Нет, я этого делать не буду.

– Почему? Ты же быстрее меня!

– Дело вовсе не в…

– Норберт! – воскликнул старик, нетерпеливо махнув рукой. Этот жест, отточенный годами отцовского раздражения, швырнул Хайнлайна в воспоминание о детстве, когда отец раздражался на своего упрямого сына. – Ты должен мне помочь!

– Как ты можешь просить меня об этом?!

– Но ты ведь мой сын… – Голос его дрогнул, глаза потускнели в какой-то жалобной, детской неуверенности. – Или нет?

– Конечно, да.

– Значит, я – твой отец.

– Несомненно.

– Я тебя воспитал.

– Так и есть.

– Я дал тебе жизнь.

– Верно.

– Взамен я имею право потребовать от тебя, чтобы ты помог мне завершить мою.

Старик говорил с полной серьезностью. Проблески ясности становились все реже, и до сих пор Хайнлайн дорожил каждым из них. И этот наплыв тоже пройдет, но впервые ему хотелось, чтобы он прошел как можно скорее. Однако отец не собирался доставлять ему такого удовольствия – пока что.

– Это мое желание, Норберт.

– Никто не имеет права отнимать жизнь у другого.

– Разве что по его просьбе.

– Я этого не сделаю, я…

– Довольно! – воскликнул старик. – Я твой отец, и ты обязан мне подчиниться! Господи Боже, неужели ты не можешь хотя бы раз поступить так, как того от тебя ждут?

Его голос сорвался на крик, лицо покраснело под пергаментной кожей.

– Всю жизнь ты был трусом! Уклонялся от всего! Я старался воспитать в тебе мужчину! И каков результат? Посмотри на себя, Норберт! Тряпка ты! – Его костлявый указательный палец ткнулся в выглаженную грудь рубашки сына. – Жалкий трус!

– Папа, прошу тебя. Я не…

– Нет, ты жалкий… – Старик моргнул. – Не так ли?

– Нет, – твердо ответил Хайнлайн.

– Ах. А… – Взгляд его затуманился, глаза стали пустыми. – А кто вы тогда?

– Это же я. Норберт.

– Норберт? – Старик прикусил нижнюю губу. Это имя было ему столь же чуждо, как и облик высокого мужчины с опущенными плечами, который унаследовал между прочим характерную впалую переносицу и крючковатый нос.

– Отдохни немного, – сказал Хайнлайн и осторожно усадил отца в потертое кресло с ушами, мягко вдавив его в ветхие подушки.

– Норберт, – пробормотал тот, пока Хайнлайн накинул ему плед на колени. – У меня есть сын с таким именем.

– Знаю, – улыбнулся Хайнлайн.

– Ах! Вы его знаете?

– Даже очень неплохо.

– Он же хороший мальчик, не правда ли?

– Я тоже так думаю.

– Да, – кивнул старик. – Его мать рано умерла, и мне пришлось растить его одному. Времена тогда были нелегкие, знаете ли, и я бывал довольно строг. Нелегко заменить ребенку любовь матери, но я старался. Я не всегда умел это показать ему, но любил его с самого рождения.

– Он это знает. – Хайнлайн сморгнул слезу и заправил плед по бокам.

– А этот парнишка все время витал в облаках, – сказал старик, мечтательно улыбнувшись. – Вечный мечтатель, который так и не научился брать на себя ответственность. Он всегда был слишком мягким, понимаете? Но это не значит, что он плохой человек. Напротив, он хороший мальчик, – повторил отец и выпрямился. – Не так ли?

– Конечно.

– Вы его часто видите?

– Да, – ответил Хайнлайн, разглаживая шерстяной плед на худых коленях отца. – Очень часто.

– Вы бы могли ему кое-что передать?

– Конечно.

Старик понизил голос до доверительного шепота:

– Он всегда уклонялся от решений. Этому ему еще предстоит научиться.

– Понимаю.

– И еще кое-что… – Артритные пальцы сомкнулись вокруг руки Хайнлайна. – Он не должен позволять поступать с собой как с тряпкой, о которую вытирают ноги. Он должен уметь постоять за себя.

– Я передам ему это.

– Он, конечно, с вами согласится. Он всегда так делает, потому что избегает конфликтов. – Старик устало откинулся назад. – Он и муху-то не обидит. А уж человека – тем более.

Хайнлайн ласково похлопал его по руке. «Ах, – подумал он, – если б ты только знал… Если б только знал…»

Глава 34

Норберт Хайнлайн был самым последним человеком, о котором следовало бы говорить как о герое. Нет, доблесть и отвага обходили его стороной. Он боялся. Боялся за отца – угасающее, хрупкое существо, чье тело напоминало сморщенную бумажную оболочку. Боялся того, что уже свершилось, и того, что неотвратимо близилось. Но больше всего он боялся самого себя.

«Он и мухи-то не обидит, тем более человека», – любил повторять его отец, и в этих словах звучала почти обидная снисходительность. Тем ужаснее было сознавать, что теперь на совести Норберта числятся не один, а целых три человека. И – чтобы уж совсем не оставалось иллюзий – к тому же и собака. Что бы ни подтолкнуло его к этим деяниям, один лишь факт их свершения вселял в него знобящий ужас.

Нет, корысти в его поступках не было. Как не было в них и так называемых низких мотивов. Впрочем, к числу благородных побуждений их вряд ли можно было бы причислить.

Так чем же они были?

Вопрос, отзывающийся дрожью во всем теле.

Всю свою жизнь Хайнлайн покорно следовал законам. И вот теперь за ничтожный отрезок времени он успел не раз и не два, а три раза эти законы бесстыдно попрать.

Разумеется, ни у кого – он был в этом по-прежнему уверен – нет права ставить свои интересы выше интересов общества. Но разве семья не стоит здесь особняком? Разве защита близких – не долг, не обязанность, превосходящая букву закона?

Так или иначе, расплачиваться придется ему. Он лишился не только обоняния (в самом прямом и переносном смысле), но и своего законного места среди честных граждан. Справедливость – величайшее благо. Хайнлайн не питал иллюзий: ему полагалось наказание. И все же… Разве он уже не наказан с избытком? Будь он заключен за решетку, разве воскресли бы эти трое – четверо, если считать пса?

Один шаг повлек за собой другой. Как в цепи домино: первый толчок – и вся вереница падает, заканчиваясь тяжелой, мрачной точкой в старом промозглом холодильнике подвала. Из которого вопили ныне четыре мертвеца.

Так был ли он…

Нет, Хайнлайн гнал от себя эту мысль, но она, как зловещая тень, повисала над ним.

Был ли он убийцей?

Он ведь действовал без аффекта – напротив, обдуманно, даже педантично, проанализировав все и действуя соответствующе, как его обучил некто по имени Адам Морлок (если, конечно, это вообще его имя). Но не требует ли умышленное убийство мотива? Морлок был хорошим клиентом, и даже если б Хайнлайн заподозрил его в каких-то темных делах, едва ли это могло бы стать причиной для убийства. А паштет он, в конце концов, не напичкал ядом намеренно. Это был несчастный случай. Жуткая, чудовищная – но все же случайность, но все же не предумышленное убийство.

А как же насчет Никласа Роттмана?

Человек, вызывающий неприязнь одним своим существованием, да, – но ведь Хайнлайн не делал попыток причинить ему вред. Наоборот, он даже пытался удержать его от необдуманного шага, предостерег от спуска в затопленный подвал. Удержать не сумел. А когда понял, что Роттман еще жив, было уже поздно. Но и тут не злоба, не умысел, а лишь трагическая, слепая неосмотрительность.

Оставался еще один.

Господин Пайзель.

Единственный, чья смерть принесла Хайнлайну пусть косвенную, но все же выгоду. Это звучало чудовищно, невыносимо. И все же от этого не отвертеться. Мог ли он сознательно оставить отравленный паштет на виду? Более того – мог ли он даже предложить его Пайзелю? Для стороннего наблюдателя такая версия казалась бы вполне правдоподобной. Доказать обратное – задача почти невыполнимая.

Но, по правде говоря, не так уж это и важно.

Месть, убийство, несчастный случай – все это были лишь слова, сухие юридические определения, не меняющие сути. А суть была проста: он, Норберт Хайнлайн, остался один на один с собственной виной. С виной, давящей на плечи, согбенные под ее непомерным грузом.

Он был виновен. Виновен в смерти трех человек. И, разумеется, собаки.

Дорогая Лупита!

Я всей душой надеюсь, что крыша вашей школы вскоре будет приведена в порядок и ты сможешь продолжить свои занятия, не страшась ни солнца, ни дождя.

Возможно, тебе уже приходилось слышать имя Иоганна Вольфганга фон Гёте – а если нет, уверяю тебя, учителя вскоре откроют тебе этого великого немецкого поэта. В его, пожалуй, главном произведении – в «Фаусте» – говорится о силе, что…

«Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»[277].

В темные часы – а особо сейчас – я невольно задаюсь вопросом: не наоборот ли обстоит дело в моем случае?

Да, я был – и остаюсь – тем, кто желает добра. Но не стал ли я тем, кто на деле творит лишь зло?

Но довольно о грустном. И ты, дорогая Лупита, познаешь со временем горечь сомнений. И все же помни: за каждой ночью наступает утро. Никогда не теряй дерзновенности.

Твой всегда любящий, папа Норберт

P. S. Только что Марвин сообщил мне радостную новость, что немного скрасила этот тяжелый час!

P. P. S. Он, разумеется, как всегда, передает тебе сердечный привет.

Глава 35

– Я так и знал! – воскликнул Хайнлайн и обхватил юношу за плечи. – Что бы я без тебя делал, волшебник ты мой, мастер на все руки!

Марвин смущенно вертел в пальцах крестовую отвертку. Он только что установил два новых вентилятора и заменил плату в системе управления. Вентиляция снова работала – пока лишь на самом слабом уровне, но все же работала. В этом доме хорошие вести стали редкостью, и потому Хайнлайн наслаждался ими с почти детским восторгом.

– «Топор в хозяйстве избавит от плотника», – пошутил он поговоркой, дружелюбно толкнув Марвина локтем. – Ну что, убери-ка теперь свое орудие труда, а потом… – Замолк, указав на нагрудный карман юноши. – Кажется, у тебя тут что-то протекло.

Марвин склонил голову, заметил темное пятно чернил и побледнел. Хотя перьевыми ручками он никогда не пользовался, неизменно следил за тем, чтобы три их корпуса торчали из кармана на одинаковом расстоянии – будто выверенные линейкой.

– Переоденься-ка, – сказал Хайнлайн, покачав головой с притворным упреком. – Что подумают клиенты?

Впрочем, если не брать во внимание неутомимую госпожу Дальмайер, клиентов с утра по лавке ходило меньше полудюжины. И вот теперь, в тягучий, изнывающий от жары поздний полдень, лишь один-единственный гость с короткой бородкой продолжал сидеть за столиком у окна.

Марвин сорвал с себя рабочий халат с такой поспешностью, будто тот оказался заражен радиацией, и кинулся к своему шкафчику.

– Не спеши, – усмехнулся Хайнлайн, наблюдая за ним. – Это не так уж важно.

Парень, уже сняв новый халат с вешалки, посмотрел на него с недоумением. В мире Марвина, подчиненном строгим математическим законам, не было места для шуток, иронии или двусмысленностей. Как у каждой цифры существовала лишь одна правильная позиция, так и каждому слову полагалось иметь единственное, точное значение.

В этот момент раздался звон дверного колокольчика: крепко сбитый блондин покинул лавку. Хайнлайн прошел сквозь створчатую дверь в торговый зал, собрал со столика посуду и вытер мраморную круглую столешницу. Новый молчаливый завсегдатай, словно по негласному соглашению, занял то же место, где некогда восседал Адам Морлок. Заказывал он всего лишь кофе с молоком, так что счет его был невелик, но расплачивался тем же самым жестом: аккуратно складывая банкноту и прижимая ее солонкой.

День выдался душный – воздух словно повис тяжелой вязкой завесой. Ожидать наплыва посетителей не приходилось. Передав лавку Марвину, Хайнлайн сел за руль своего старого «Рено» и направился в сторону новостроек.

Автомобиль отжил свои лучшие времена. Порожки покрыл ржавый налет, рекламная наклейка на капоте (ДЕЛИКАТЕСЫ ХАЙНЛАЙНА – ТРАДИЦИЯ И ВКУС С 1922 ГОДА) давно уж выцвела. Однако благодаря Марвину внутренность машины сохраняла образцовый порядок: коврики были вычищены, панели протерты до блеска, ни пылинки, ни пятнышка. Только вот кондиционер давным-давно вышел из строя.

Хайнлайн ехал с открытыми окнами, и все же, когда он свернул к парковке перед торговым центром, спина его была покрыта испариной, а рубашка прилипла к телу. По эскалатору он поднялся на верхний этаж, в отдел электроники, и вскоре вернулся с зарядным устройством для планшета покойного Адама Морлока.

Хотя его «Рено» простоял на солнцепеке совсем недолго, салон успел прогреться до состояния миниатюрной парилки. Положив пластиковый пакет на соседнее сиденье, Хайнлайн чуть-чуть открыл окна – всего лишь на палец, не больше: насквозь промокший, он не хотел после холода кондиционированных залов получить еще и простуду. Простуда была последним, чего ему сейчас не хватало.

Поток машин грузно тянулся с черепашьей скоростью от одного светофора к другому. Над раскаленным асфальтом дрожало невидимое пламя воздуха, словно сам город в этом мареве рассыпался на волны и колебания. Хайнлайн свернул с главной улицы, пытаясь объехать пробку через закоулки старого города, но и там окольные пути оказались забиты стекающимися с работы автомобилями в час пик.

Старенький «Рено» ковылял за уборочной машиной, которая лениво пошевеливала щетками, как майский жук своими булавовидными усиками. Хайнлайн, нервно постукивая пальцами по стертому рулю, глянул вправо – и тут же узнал место: парковку, где он совсем недавно оставил «Мерседес» S-класса Адама Морлока. Прищурившись, вытянул шею, пытаясь отыскать знакомый силуэт машины, когда вдруг резкий окрик сбил его с мысли. Он вдавил тормоз в пол.

Перед самым его бампером, на расстоянии вытянутой руки, стояла девушка с пестро-фиолетовыми волосами. В ее лице, перекошенном яростью, читалось все: она вытаращила глаза и пронзительным голосом вопрошала, не выиграл ли Хайнлайн свои права в каком-нибудь проклятом лотерейном розыгрыше.

– Простите… – развел он беспомощно руками, стирая пот с воспаленных глаз, но миг спустя его взгляд вновь метнулся в сторону парковки. Тяжело вздохнув, Хайнлайн осторожно тронулся вперед.

Он припарковал небесно-голубой «Мерседес» Морлока под жалким тополем прямо возле контейнера для стекла. Контейнер не сдвинулся с места. Тополь тоже. Но автомобиля Адама Морлока не было. Он исчез.