Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении
Текущая страница: 251 (всего у книги 337 страниц)
Поезд в Берлин опаздывал на десять минут. Когда Хайнлайн сошел на перрон Центрального вокзала после почти двухчасового пути, часы показывали чуть больше половины десятого.
Он направился в мужской туалет, где тщательно привел себя в порядок: смочил волосы, расчертил строгий пробор. Сквозь стекла очков мир казался слегка размытым, но лицо в зеркале, по крайней мере, не противоречило изображению в удостоверении господина Пайзеля. Близкая схожесть – лишь для беглого взгляда. При более внимательной сверке, конечно же, обнаружились бы расхождения: хотя бы то, что Хайнлайн был заметно выше, даже в обуви на тонкой подошве. Но для его замысла этого, он надеялся, будет достаточно.
Такси доставило его к отелю, где он, назвавшись Пайзелем, снял номер, за который – равно как и за железнодорожный билет и последующие траты – расплатился банковской картой Пайзеля. Окна номера открывали великолепный вид на Шпрее. Ослепительные отсветы столицы, пульсирующие над рекой, остались вне поля его внимания, ему сейчас было не до них. Хайнлайн опустился на край кровати и отключил режим полета на телефоне.
Устройство тотчас забилось в лихорадочных вибрациях – Розочка не дремала. Последнее полученное ею сообщение – лаконичное «не поеду» – вызвало цепь раздраженных реплик и больше десятка звонков. Началось все с безобидного «с ума сошел?». Когда же ответа не последовало, раздражение ее нарастало с каждым мгновением. «НЕ ВЗДУМАЙ!» – написала она, обозвав своего бедного супруга «ТРЯПКОЙ», а в заключение сообщила, что уже «садится в такси до аэропорта, где ожидает его у стойки регистрации не позднее чем через полчаса», – в противном случае его «ЖДЕТ РАСПЛАТА». Последнее сообщение поступило двадцать минут назад: «Регистрируюсь. ДУРАК!!!»
Поддавшись внезапному порыву, Хайнлайн открыл ящик ночного столика – и в самом деле обнаружил там Библию. Он пролистал страницы, нашел подходящее место, аккуратно вырвал лист и убрал в портфель Пайзеля. Затем растрепал постель и положил на нее раскрытую книгу корешком вверх – старинная маскировка для пустующего ложа.
И в этот момент телефон пискнул, оповещая его: «ПРОЩАЙ НАВСЕГДА, СВОЛОЧЬ!» – грубая, неотесанная формула разрыва. Эти ругательства, словно шершавый канат в скользящих ладонях, обжигали его совесть.
Однако Хайнлайн не только выиграл время, но и добыл драгоценные сведения. Он и представить себе не мог, что разъяренная Розочка в самом деле решится отправиться в путь одна, – а теперь у него была не только уверенность в этом, но и знание, что она уже в пути.
Он вызвал лифт и поднялся в ресторан на террасе. Там, среди пальм в кадках, заказал омара и шампанское. Пристально, но безучастно следил он за тем, как пенится в бокале янтарное золото, которое впоследствии было вылито в горшок с комнатным деревом. Счет Хайнлайн оплатил карточкой Пайзеля, но щедро – из собственного кошелька – оставил официанту пятьдесят евро чаевых. Затем взял такси до Ландвер-канала.
Добравшись до места, он щедро наградил водителя, пожелав ему слегка заплетающимся языком долгой и счастливой жизни, и, пошатываясь, с опущенными плечами двинулся к устью канала. Вскоре нашел подходящее место. Портфель опустился в темную глубь воды. Телефон уже собирался последовать за ним, и тут Хайнлайну стало совестно, что он обманул ничего не подозревавшую госпожу Пайзель и стал причиной ее гнева. Это было ужасно – но что ему еще оставалось? Пока госпожа Пайзель кипела от гнева, она не искала своего мужа…
Стоя среди мокрых зарослей – смоляного цвета вода журчала у его ног – и не замечая ни жгучей крапивы, ни голодных комаров, Хайнлайн боролся с едким червем своей совести. В груди его кипело противоречие между тем, что диктовала ему логика, и тем, что вопиюще противоречило всем ценностям, которые когда-либо значили для него хоть что-нибудь. И все же… ему требовалось выиграть время. Не только для него, но и для Марвина. Для отца. Для клиентов его упрямой крохотной лавки, которая продолжала цепляться за жизнь вопреки всему.
Хайнлайн перечитал последнее сообщение:
«ПРОЩАЙ НАВСЕГДА, СВОЛОЧЬ!»
И неторопливо набрал ответ:
«надеюсь навсегда!»
Это было лишь начало, и все же отнюдь не достаточное. Слишком мягко. Рано или поздно гнев госпожи Пайзель выдохнется. Разве что, конечно, его хорошенько подогреть. Причем до той поры, пока он не превратится в ненависть, ибо, ненавидя, человек не тревожится о другом и, стало быть, не обращается в полицию с заявлением о пропаже.
Палец Хайнлайна скользил по экрану:
«Рад, что ты наконец ушла, глупая…»
Он замер. Подумав, заменил последнее слово на «жирная» и, добавив еще одно, перечитал: «Рад, что ты наконец ушла, жирная свинья…»
И тут же стер все это.
Нет. Нет. Границы оставались границами, даже на краю пропасти. Хайнлайн облизал соленые капли пота с верхней губы, отчаянно роясь в своей памяти в поисках менее вульгарного, но все же достаточно едкого слова, способного взбудоражить госпожу Пайзель. Наконец он начал все сначала: «Рад, что ты наконец ушла, ты…»
И что дальше?
«…толстая корова», – вырвалось у него наконец. Подходяще? Возможно. Оскорбительно, но без пошлости. Это казалось не таким уж страшным, хотя сути дела не меняло. Норберт Хайнлайн не припоминал, чтобы когда-либо позволял себе подобную грубость, – а теперь решился на такое, и притом письменно… Он добавил три восклицательных знака, отправил сообщение и, не раздумывая, швырнул в канал сначала очки, а следом за ними телефон. Затем поправил волосы и поспешил на вокзал.
На поезд Хайнлайн успел буквально в последнюю минуту – и, садясь в вагон, сгорал от стыда.
* * *
На улице уже светало. Хайнлайн с трудом поднялся на ноги, открыл окно и вдохнул прохладный, бодрящий утренний воздух – свежий и неумолимый. В соседней комнате его отец ворочался на своей кровати, бормоча упреки советской торговле. Над сквером у забегаловки защебетали птицы, оживали первые бутоны. Неоновая вывеска над закусочной погасла, ставни были плотно закрыты. Сонный старик-продавец с безучастным лицом лениво заметал мусор между стойками.
Часы над киоском показывали чуть меньше половины пятого. Хайнлайн на цыпочках прошел в ванную и тщательно смыл под душем помаду с волос, словно смывая самую суть совершенного им греха. Затем, тихонько выбравшись из квартиры, спустился на кухню и приготовил простой лососевый паштет с соусом из кервеля[274]. Времени на эксперименты у него не было, но блюдо получилось достаточно аппетитным, чтобы ровно в девять утра двери «Лавки деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» вновь распахнулись, даря клиентам возможность приобщиться к отменному качеству.
Глава 30– Честное слово, я это ценю, – сказал Иоганн Кеферберг, указав взглядом в сторону пластиковой корзины, которую Хайнлайн только что с усилием водрузил на потертый ковер перед стойкой рецепции. – Но смысла в этом, увы…
– За мраморный шпик я сделаю тебе уступку, – отозвался Хайнлайн, распрямляясь с тихим стоном. – Брынза была уценена, а варенье…
– Норберт, – перебил его Кеферберг, сдержанно, но твердо.
– …не из дешевых, признаюсь, зато… – упрямо продолжал Хайнлайн.
– Прошу тебя, выслушай.
– …оно великолепное. Груша с розмарином, Иоганн. – Он щелкнул пальцами. – Твои постояльцы будут в восторге. А по поводу счета…
– Позволишь ли ты мне вставить хоть слово? – устало спросил Кеферберг. Оторвавшись от книги счетов, он снял очки и впервые уткнулся в него открытым взглядом.
– Разумеется, – пожал плечами Хайнлайн, как бы давая ему великодушное разрешение.
– Очень мило с твоей стороны, – процедил Кеферберг с оттенком сарказма.
Солнечный луч пересекал вестибюль под косым углом, сверкая на циферблате старинных часов, в огранке хрустальных ваз, в серебряных рамках, заключавших застекленные исторические фотографии с желтизной по краям, развешанные вперемежку на всех стенах. В этой акварели, где в полудреме кружились пылинки, Иоганн Кеферберг – в своем неизменном накрахмаленном воротничке, в шерстяном жилете и строгом галстуке – выглядел так, словно кто-то случайно позабыл убрать его из антикварной лавки вместе с мебелью эпохи Вильгельма II.
– Ты говорил о гостях, – начал он.
– Ну да, я…
– Позволь мне, пожалуйста, закончить.
Хайнлайн развел руками в жесте извинения, за которым таилась легкая, рефлекторная обида.
– У меня нет гостей, Норберт. – Голос Кеферберга звучал почти спокойно. – Если не считать господина Морлока, разумеется, – добавил он с горькой ухмылкой. – Впрочем, он исчез, забыв заодно оплатить счет. Его вещи по-прежнему в номере. Я…
– Его вещи? – Хайнлайн напрягся. – Какие именно?
– Сейчас говорю я! – отрубил Кеферберг и выждал паузу, словно собирался с силами. – Дело не только в том, что я не в состоянии оплатить этот ящик деликатесов, – он указал подбородком в сторону корзины, – но и в том, что попросту не нашлось бы ртов, которые всем этим можно было бы накормить.
На лестнице послышался скрип: старуха, опираясь на руку своего дряхлого спутника жизни, осторожно спускалась вниз. Словно по щелчку пружины, Кеферберг преобразился: живой, заботливый, он помог им дойти до завтрака, приветствуя их с учтивой вежливостью, как актер, отдающий последний поклон. Когда дверь столовой за ними закрылась, улыбка его, столь тщательно вылепленная, словно растаяла на гладко выбритом лице.
– Да, да, – сказал он, перехватывая взгляд Хайнлайна, – это семья Павлак. Они приезжают сюда каждый год на годовщину смерти дочери. Она похоронена на городском кладбище. Им обоим за девяносто. Полагаю, это их последний визит. – Он с иронией оглядел корзину. – Учитывая, что их набор зубов вряд ли справится с мраморным шпиком, а у госпожи Павлак аллергия на рыбу, тут даже икра окажется избыточной. Медом из фиников можно будет, пожалуй, подсластить их мятный чай. А варенье… – он театрально почесал лоб, – варенье предложу им к манной каше. Груша с… чем это там? С чабрецом?
– С розмарином, – выдохнул Хайнлайн.
– Конечно, они подпрыгнут от радости! Восторгу их не будет предела!
Между ними повисла прозрачная тишина. Наконец Кеферберг вздохнул:
– Прости, Норберт. Я знаю, ты хочешь мне помочь. Но напоминаю: я у тебя ничего не заказывал.
– Я думал…
– Знаю. И высоко ценю это. Но толку не будет.
У Хайнлайна к горлу подступил комок, и он почувствовал, как в нем сжимается нечто болезненно предсказуемое.
– Все кончено, – сказал Кеферберг, спокойно, без надрыва. – Я закрываю пансион.
– Когда?
– Как можно скорее. Я откладывал это слишком долго. Теперь, пожалуй, уже поздно.
Затем он объяснил, как банк отказал ему в новом кредите, а вдобавок еще и перекрыл доступ к перерасходу. Средства были нужны отчаянно. Пришлось занять.
– Мне срочно нужны были деньги. Надо ведь как-то выкручиваться. Вот я и занял их кое у кого…
– И у кого же? – спросил Хайнлайн.
– Это мое личное дело, – уклонился Кеферберг от ответа. – Срок – до конца месяца. Надеюсь, распродажа хлама покроет хотя бы часть.
– Сколько? – спросил Хайнлайн.
– Это уж мои заботы, Норберт. Я сам вляпался в эту кашу, так что и расхлебывать ее придется мне одному…
– Сколько, Иоганн?
Когда цифра была названа, Хайнлайн молча развернулся и вышел.
Вернулся он немного позже с коробкой для вина подмышкой.
– Сколько там? – выдохнул Кеферберг.
– Около шестидесяти тысяч.
– Шестидесяти?! – Он бросил быстрый взгляд в коробку. – Но это же… это вдвое больше, чем требуется!
– Остальное вложишь в дело. Поддержишь предприятие.
– Как же я когда-нибудь смогу тебе это вернуть? – пробормотал Кеферберг, и его челюсть бессильно повисла.
– Никак. Это не кредит, а подарок.
– Подарок?! – Кеферберг чуть не рухнул на стойку. – Нет! Я не смогу его принять.
– Можешь. И примешь. – Голос Хайнлайна был твердым; впервые в жизни он ощущал правоту своих слов с кристальной ясностью.
– Но… – Иоганн с сомнением посмотрел на аккуратные пачки. – Откуда…
– Это подарок, – оборвал его Хайнлайн. – И не к лицу тебе спрашивать, откуда он. У меня нет повода держать его у себя, – добавил он с невозмутимой правдивостью, видя, что Кеферберг все еще колеблется. – У тебя он в надежных руках, а если понадобится больше…
– Больше? – воскликнул Кеферберг, отшатнувшись. – Норберт, ты с ума сошел!
– Всё в порядке, Иоганн. – Хайнлайн шагнул к двери. Там он замер, прижал пальцы к виску и обернулся, надеясь, что Кеферберг купится на предстоящую дешевую драму. – Ах да. Морлок звонил.
– Вот как?
– Неделей раньше он…
– Ну и тип! Да я на него такую жалобу накатаю, что закачается!
– Ты уже был…
– В полицию я еще не ходил. Но к концу недели уж точно пойду!
– В этом нет нужды, – торопливо заверил его Хайнлайн. – Он в Дубае, если я правильно расслышал: связь была ужасная. Какая-то деловая задержка. Ему ужасно стыдно, он даже попросил твои банковские реквизиты, чтобы оплатить…
– Почему ты их ему не дал? У тебя же есть мой номер счета.
– Э-э-э… звонок сорвался.
На секунду Хайнлайн сбился. Затем продолжил ту же партию: плохая связь, срочные дела, просьба присмотреть за вещами…
Вскоре он покинул пансион, волоча за собой серый чемодан на колесиках с гнетущим чувством, что за одну-единственную минуту успел солгать своему единственному другу целых три раза.
Глава 31Измученный бессонницей и угрызениями совести, Хайнлайн с трудом сосредоточивался на своей работе. Словно вязкий туман застлал ему взор, и каждая из привычных обязанностей – приветливое слово, ловкий жест, дежурное обаяние – давалась ему теперь с трудом, будто он пробивался сквозь вату.
Когда появилась госпожа Дальмайер, та самая почтенная дама, что изо дня в день исполняла роль безмятежного статиста в театре его лавки, он едва удостоил ее механическим, почти враждебно-холодным вниманием. Тем не менее старушка – в плену собственной очаровательной наивности – расцвела от его вялых комплиментов и, мелодично хихикая, отметила их девичьей благодарностью.
Отведав паштет («ах, это же поэма, господин Хайнлайн!»), она, довольная, заказала чай. И лишь бдительность юного Марвина спасла хозяина от досадной оплошности: слепая рука вот-вот опрокинула бы в фарфоровую чашку вместо привычного японского чая сенча какой-то безвкусный декофеинизированный «Ассам Цейлон».
Серый чемодан на колесах – немой свидетель тайных хлопот – Хайнлайн спрятал в подвал, откладывая на потом решающую встречу с его содержимым. Однако и это «потом» не наступило. Когда он принимал у дверей свежую партию багетов, уже через несколько минут судьба в образе мадам Роттман выглянула в окно и властно позвала его наверх.
Под глухое проклятие собственных мыслей Хайнлайн поспешил к ближайшему супермаркету у Оперного театра, где, соблюдая ритуальные предписания, приобрел минеральную воду, дешевые булочки для запекания и скромную банку клубничного варенья (то самое, за девяносто девять центов, стоявшее прямо рядом с «Нутеллой»!).
Возвращение было встречено традиционным, чуть заунывным обрядом: мадам Роттман вновь обрушила на него тираду упреков за сквозняки, стекающие по оконным рамам, и телефонный аппарат, молчание которого уже стало приметой дома.
Сложенные наспех оправдания слетали с его губ с такой легкостью, будто язык утратил сопротивление: Хайнлайн уверил хозяйку, что мастера вот-вот устранят неполадки, а блудный сын Никлас Роттман непременно объявится – «скоро, совсем скоро».
Но и тем самым обманул не ее – себя.
Вернувшись в подвальное царство банок и коробок, он был тут же выдернут обратно к своим обязанностям: завопила детская радионяня, и Хайнлайн, минуя лестничные пролеты, взмыл стремглав в спальню отца. Там среди лоскутного вихря перьев седой старик что-то шептал, шаря руками в потрохах распоротой подушки – вероятно, искал ту самую сигару, что вчера вручил ему кубинский торговый атташе. После того как Хайнлайн успокоил старика, умыл его и усадил перед ровным гипнотическим пульсом телевизора, он два часа потратил на превращение хаоса в относительный порядок, а потом еще час выжидал, пока отец вновь заснет.
Лишь когда на этаж вновь опустилась дрема, а грудная клетка старика стала равномерно подниматься и опадать, словно птичье крыло во сне, Хайнлайн, отяжелевший от усталости, спустился обратно в лавку.
День уже клонился к вечеру. Марвин стоял за кассой и считал мелочь; на его невзначай брошенный вопрос, не произошло ли чего необычного, тот отрицательно покачал головой. За столиком у окна сидел крепкий молодой человек и читал газету. У Хайнлайна была цепкая память – особенно на своих клиентов, – и он сразу вспомнил, что этот белокурый мужчина с остроконечной бородкой уже бывал здесь. В день после исчезновения Никласа Роттмана (Хайнлайн сознательно выбрал такое выражение) гость съел лишь половину своего паштета, а сегодня вовсе отказался от него, попросив у Марвина лишь чашку кофе с молоком.
Похвалив юношу и подчеркнув, как ему радостно сознавать, что он может с полным спокойствием оставить на него управление магазином в свое отсутствие, как дирижер благодарит вторую скрипку, Хайнлайн спустился в подвал.
Глава 32Дверь со скрипом отворилась внутрь. Он включил свет и огляделся. Электрический свет вспыхнул резко и безжалостно, вырвав из сумрака стеллажи, ящики, бетонную грубость стен. Хайнлайн окинул подвал тревожным взглядом. Нет, это подземелье было ему совсем не по душе.
Но долг взывал к порядку: необходимо было регулярно проверять, всё ли здесь хорошо. В Марвине Хайнлайн по-прежнему не сомневался. Да, другие могли кривить губы в снисходительных улыбках – но он, Хайнлайн, твердо знал: юноша этот был иным, и именно поэтому особенным. Да, он не был гурманом, и факт этот уже не требовал доказательств; а вот его умение применять руки порой изумляло. Впрочем, и оно имело определенные пределы.
Поломка вентиляционной системы, случившаяся на днях, была не его виной. Однако ничто не мешало представить, что и с электропитанием холодильной камеры вскоре произойдет нечто подобное.
Сам Хайнлайн, разумеется, не заметил бы этого сразу. Лишь когда мерзостный запах протухшего мяса, преодолев все преграды, расползся бы по дому, кто-нибудь из посетителей или жильцов насторожился бы и поднял тревогу. Мысль о том, что первым это мог бы почувствовать один из его клиентов… Боже упаси!
Хайнлайн вздрогнул, словно от озноба, и, прислушиваясь к монотонному гулу агрегатов, вновь вспомнил о счетах за электричество. Годовая проверка намечалась только на будущую весну, и тогда можно было ожидать сумму, во много раз превышающую прежний авансовый платеж. Ну что ж, до тех пор оставалось еще несколько месяцев отсрочки…
Минуя взглядом массивные двери изоляционных камер, словно они таили в себе нечто постыдное, Хайнлайн подошел к стеллажу. Серый чемодан – тяжелый, грубо-функциональный «Самсонайт» – примостился возле двух алюминиевых ящиков. Норберт наклонился, поднял пачку банкнот, которую, должно быть, уронил в утренней суете, аккуратно вложил ее обратно к остальным и захлопнул приоткрытую крышку. Изначально он намеревался рассортировать деньги по конвертам, но вскоре убедился, что те слишком тесны и неспособны вместить столь крупные пачки, и тогда пришлось воспользоваться пустой коробкой из-под вина. Алюминиевый ящик между тем оставался набитым более чем на три четверти.
Хайнлайн поддался порыву – но до сих пор не жалел о своем решении. Ибо Иоганн Кеферберг был не только другом, но и – здесь он был уверен – человеком достойным. Пусть происхождение денег оставалось сомнительным, зато ныне они служили благому делу.
Бо́льшая часть суммы все еще оставалась нетронутой. Хайнлайн с радостью отдал бы ее на благое дело: мысль о девочке по имени Лупита, которая в знойной пустыне занималась под открытым небом, потому что крыша ее школы рушилась, разрывала его сердце. Однако пустить в ход эти деньги означало бы втянуть в опасность и себя, и Марвина.
И поделиться ими больше было не с кем.
Глухой щелчок. Сработало реле, агрегаты смолкли. Хайнлайн вздрогнул, резко повернувшись в сторону звука. Однако контрольная лампочка продолжала мерцать где-то в полумраке – значит, электричество поступало, просто сработал термостат, регулируя температуру.
Он подавил зевок, бросил взгляд на часы. Через тридцать две минуты следовало опустить жалюзи перед витринами. Если расчеты его были верны, госпожа Пайзель прибыла в страну уже более шести часов назад и наверняка прочла бы оставленное для нее послание.
Хайнлайн не хотел и думать о том, какие чувства сейчас бурлили в душе этой женщины, которая узнала от своего подозреваемого «изменника»-мужа, что она – не что иное, как «толстая корова». Словно было мало того, что он, Норберт Хайнлайн, сделал ее вдовой, – он, как оказалось, еще и так жестоко ее унизил…
Вероятно, существовали и иные пути. Но Хайнлайн был мастером паштетов, а не скрытных преступлений. И дело было уже не в том, совершено ли преступление как таковое, – важно, что он его скрывал. А это само по себе тянуло на уголовную статью.
Была ли его уловка успешной, покажет время. Он оставил следы настолько очевидные, насколько это позволял его скромный опыт, почерпнутый из газетных статей и воскресного «Таторта»[275], когда Хайнлайн еще смотрел его с отцом, пока тот пребывал в сознании.
Было, впрочем, вполне очевидно, что в конечном счете полиция воспользуется маршрутом банковской карты и данными GPS мобильного телефона, а также проанализирует зернистые кадры с камер наблюдения на вокзале и в холле отеля, чтобы наконец опознать в человеке в белой рубашке с короткими рукавами, в роговых очках, с тщательно зачесанными волосами и портфелем под мышкой того самого – достойного сожаления господина Пайзеля.
В поисках свидетелей полиция неизбежно вышла бы на официанта, которому одинокий постоялец запомнился щедрыми чаевыми даже спустя недели, а также на таксиста, что отвозил подавленного, заметно выпившего мужчину к Ландвер-каналу. Там же, на берегу, была отправлена последняя пронзительная эсэмэска жене. Позднее, как показала бы реконструкция дальнейших событий, он отправил своей супруге прощальное послание – такова была задумка, а на дне канала нашли бы его портфель и мобильный телефон, и тогда картина трагедии сложится окончательно: вот он, человек, не видевший иного выхода и покончивший с жизнью.
Логика этой конструкции была безупречна. Но – увы – ничто не гарантировало, что события сложатся именно так.
К примеру, как объяснить, что тело так и не нашли? В ход пойдут ссылки на течение, на сложные гидрологические условия (или как там это называется?) – и все же пройдут недели, месяцы, и каждая такая отсрочка будет как заноза под кожей.
Хайнлайн изощрялся в мелочах, порой чересчур: например, заботливо вырванная из гостиничной Библии страница с псалмом «В руки Твои, Господи, предаю дух мой»[276] должна была послужить поэтической подпоркой всей легенде. Вряд ли она, правда, сохранит читаемость после погружения в канал. Но вреда от нее тоже не было.
Главное было иное: не упустить ни одной детали.
А этого, увы, никак нельзя было исключить – напротив. То, что он, к примеру, и мысли не допустил, что Иоганн Кеферберг заявит на Адама Морлока как на обманщика, было непростительным промахом, свидетельством вопиющей опрометчивости. Лавина, вызванная этим проступком, едва не накрыла его самого и была остановлена лишь в последний миг, но главным образом ему просто повезло. А везение – редкая птица, особенно для такого, как Норберт Хайнлайн, прожившего на земле уже более полувека и не имевшего особых оснований и впредь полагаться на капризную улыбку судьбы, что было бы верхом безрассудства.
Опять щелчок. Агрегаты вновь ожили.
Хайнлайн наклонился, опустил чемодан на пол, расстегнул молнию, раскрыл крышку.
Рыться в чужом кошельке неприятно, а перебирать чужое белье – вдвойне. Стиснув зубы, Хайнлайн разложил рядом с чемоданом полдюжины рубашек, несколько пар брюк, груду галстуков. Следом появились войлочные тапочки, пижама в полоску – и, наконец, полиэтиленовый пакет, прикоснуться к которому он дерзнул лишь кончиками пальцев: его содержимое, увы, не оставляло сомнений в том, что нижнее белье в нем было ношеным.
Если Норберт Хайнлайн и питал надежду пролить свет на происхождение загадочных алюминиевых ящиков, то эта надежда быстро растворилась. Чемодан хранил гробовую тайну. Все, что находил он среди тщательно отглаженного гардероба, было лишь немудреными дорожными аксессуарами: сшитая вручную косметичка из добротной бычьей кожи, бритвенный футляр в том же благородном оттенке, борсетка, неизменно сопровождавшая Адама Морлока, и – словно в насмешку – обложка от планшета, вырезанная из того же самого материала, будто весь этот кожаный ансамбль был вызовом скромному пуританству Хайнлайна.
Норберт, человек в технических делах совершенно несведущий, сумел нащупать кнопку включения сбоку устройства, но ничуть не удивился, когда экран остался темным. Видимо, аккумулятор давно разрядился. Возиться с ним сейчас значило бы попусту тратить силы. Пожав плечами, он положил планшет обратно к остальным вещам и уже потянулся было закрыть чемодан, как вдруг…
Глухой металлический звон. Где-то внутри крышки.
Хайнлайн замер. Внутренний порыв, давно ему чуждый, вдруг овладел им – этот стыдливый азарт доморощенного детектива.
Он провел ладонью по внутренней стороне обивки: ни застежек, ни скрытых карманов. Нахмурившись, склонил голову, поднеся ухо к чемодану, и встряхнул его. Предмет внутри откликнулся еле слышным стуком. Лезвия у Хайнлайна при себе не было. Тогда он, вооружившись обычной шариковой ручкой, осторожно проковырял небольшую дырку в подкладке. Палец скользнул внутрь, подцепил ткань – и, приложив усилие, он разорвал ее.
Подкладка оторвалась, открыв тонкий слой картона, легко поддающегося ногтю. Вскоре и картон был вынут. Между пластиковой оболочкой и хлипкой обивкой приютился тайник.
Тайник с ответами.
Утверждение Хайнлайна о том, что Морлок звонил из Дубая, оказалось не столь уж беспочвенным. Документы, аккуратно припрятанные в этом потайном кармане, раскрывали прошлое: среди них обнаружился иорданский паспорт. В одном из первых их разговоров Морлок небрежно обмолвился, что «немного поездил по свету» – и это было явным преуменьшением. Судя по штампам, человек с родимым пятном, впоследствии назвавшийся Адамом Морлоком (если только это было его настоящее имя), оказался не просто скромным путешественником – он представлял собой подвижную тень, скользящую от одной границы к другой под маской все новых и новых имен. Судя по штампам, этот человек – кем бы он ни был на самом деле – вел свои дела от имени гражданина Чехии, Австрии или Польши, в качестве аргентинского дипломата, центральноафриканского специального атташе, а то и вовсе мальтийского посла.
Детективное чутье Хайнлайна было вознаграждено еще одним открытием. Ответ на вопрос, чем прельстил столь мобильного субъекта дремучий провинциальный городок в Средней Германии, все еще ускользал от него, но вот предположения о том, что потрепанные купюры, заботливо припрятанные в алюминиевых ящиках, были нечисты не только снаружи, крепли с каждой минутой.
Когда-то, в пору их мимолетного знакомства, Хайнлайн попытался осторожно выяснить, в чем же заключаются торговые интересы господина Морлока; тот расплывчато пробормотал что-то об «импорте и экспорте» и с подчеркнутой серьезностью заверил, что ни запрещенными веществами, ни тем более оружием не промышляет. Как же он тогда выразился? «Это вопрос коммерческой чести…»
То, что Хайнлайн теперь обнаружил в скрытом боковом кармашке, вступало в вопиющее противоречие с этим заверением и представало перед Хайнлайном в зримом, ощутимом виде. В скрытом боковом кармане он нащупал нечто тяжелое и холодное.
«Беретта». Девятимиллиметровая, со старательно спиленными серийными номерами. Хайнлайн не знал, заряжена ли она. Да и знать не желал.
Кобура – несомненно, ручная работа – скорее всего, была выполнена на заказ и изготовлена из той же благородной кожи, что и весь остальной галантерейный инвентарь Морлока. Ремни ее были потерты, иссохли, от времени утратили былую мягкость. Все говорило о том, что владелец часто и охотно носил оружие при себе. Возможно, сидя за столиком и наслаждаясь паштетом, в то время как под пиджаком тяжело дремала подруга, готовая проснуться от щелчка взводимого курка…
