Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении
Текущая страница: 281 (всего у книги 337 страниц)
Глава 36
Глубокие вдохи раскрыли легкие, постепенно ослабляя давление на грудь.
Его выдернули из сна, но мара еще не ушла.
– Просто дыши, папа. Медленно и глубоко.
Сэм? Он хотел произнести это вслух, но губы не двигались. Свои семена, малышка, он сажает глубоко в лощине. Голос Рояла Блейкли. Наряженный Пугалом, он гнался за ней по кукурузному полю и наконец поймал. Я – початок. Листопад. Урожай. Малыш мне рад. А ты моя, Крошка Джейн.
Миллз моргнул, подвигал челюстью и увидел над собой парящий силуэт Сэм, ощутил ее руку у себя на щеке. Тяжесть мары исчезла, рассеялась, как утренний туман.
– Он заставил ее смотреть. – Теперь он уже мог нормально разглядеть лицо Сэм, почувствовать, как ее рука сжимает его. – Заставил смотреть, как он кромсает их тела.
На плафон потолочного светильника присел мотылек.
Миллз закрыл глаза и увидел окровавленный топор Рояла Блейкли, разрубленные на куски трупы и залитые кровью стены. Даже мимолетное воспоминание о кошмаре Эми Питерсон взбодрило его так, как не могли сделать кофе и таблетки, и резкий выброс адреналина подхлестнул его сесть в постели прежде, чем присутствующие успели уложить его обратно.
– Я был в коконе.
Миллз свесил ноги с кровати и замер, когда от этого движения у него закружилась голова. Вряд ли ему удалось проспать долго до того, как его разбудили. В палате, кроме Сэм, находились отец Фрэнк, медсестра, что привела его сюда, и врач, которого он прежде не видел.
– Он тащил ее до сарая по траве. Уже зашитую в кокон. И разговаривал с ней. Словно это была прогулка по парку. – Миллз схватился за голову, борясь с подступающей головной болью.
Уши были крепкими. Темно-коричневыми и гладкими на ощупь, словно шелк.
– Эдвард Крич.
– Да. Эдвард Крич. – Блу положила руки ему на плечи, заставив посмотреть на нее. – Ты выкрикивал его имя, когда мы тебя будили. Кто такой этот Эдвард Крич?
– Крикун. Он сказал девочке, что она следующая. Что Крикун похитит ее из больницы, как сделал в конце книги.
– Ее охраняют наши люди, – сказала Блу. – Никто не сможет ее забрать.
Миллз пристально посмотрел на Блу.
– Но он настоящий, Сэм. И он где-то там, снаружи.
Ранее
С момента исчезновения Девона прошло уже две недели, когда достигший на днях восемнадцатилетия Бен застал отца плачущим у окна гостиной – его кресло было придвинуто так близко к стеклу, что колени касались подоконника.
В лежавшей на бедре левой руке отец держал стакан, наполовину наполненный бурбоном. Судя по покрасневшим глазам, это была уже не первая порция. Его правая нога тряслась, каблук ботинка двигался вверх-вниз, как поршень, – очередной его способ справиться с тревогой.
Два месяца назад детский кошмар Майкла Букмена – тот самый, от которого Роберт избавил сына в десять лет, – внезапно вернулся, и это добавило Блэквуду проблем еще до момента пропажи Девона.
Майкл Букмен смотрел на залитый лунным светом лес.
– Иди сюда, Бенджамин.
Сердце Бена подпрыгнуло. Он считал, что ему удалось остаться незамеченным, подсматривая за отцом из коридора. Приблизившись, Бен взглянул на лицо Майкла, наполовину освещенное светом от камина. На нем застыло стоическое выражение, по щекам струились мокрые дорожки, а густая борода выглядела так, словно служила единственной цели – ловить текущие в этот момент из глаз слезы.
– Однажды ночью, когда я был ребенком, – голос отца дрогнул, – мне приснился особенно страшный кошмар. Крики были такими громкими, что прибежавшие к моей постели родители увидели, как у меня из ушей идет кровь. – Он дотронулся до правого уха четырехпалой правой рукой. – Я так сильно зажимал уши и сопротивлялся шуму, что у меня лопнули барабанные перепонки.
Бен вспомнил висевшую у них в подвале картину. Репродукцию полотна Эдварда Мунка под названием «Крик». В очередной раз пытаясь объяснить ему странности Майкла, Роберт рассказал, почему эту картину теперь хранили внизу. Раньше она висела в коридоре, ведущем в атриум, – именно там ее разместил в 1917 году Бернард Букмен, большой поклонник этого норвежского художника. Но когда Майкл в детстве впервые ее увидел, то решил, что изображенное на ней лысое, уродливое, пугающее лицо смотрит именно на него. Наблюдает за ним. Кричит на него. В ту же ночь ему приснился кошмар о фигуре на картине, о том, как она зажимает уши, будто испытывая боль. Тогда Роберт объяснил сыну, что полотно символизирует отчаяние. На самом деле, Майкл, человек на картине не кричит. Крик звучит вокруг него, по всему Осло. После этого кошмар стал повторяться. Являвшееся к Майклу существо получило прозвание «Крикун». Однако в его снах у Крикуна не было рта. Он издавал звуки, которые могли слышать только дети, и они приходили к нему в лес, где Крикун их и съедал.
Бен спросил дедушку Роберта:
– Как же он их ест, если у него нет рта?
– Об этом тебе лучше спросить своего отца. Это же его кошмар.
Страшные сны преследовали Майкла на протяжении двух месяцев, пока Роберт наконец его от них не избавил. Пока не запер этот кошмар в одной из своих книг. И тот спокойно стоял на полке, пока однажды ночью его не выпустили. Специально, как был уверен Майкл. И он даже знал, кто это сделал.
Потягивая бурбон и не отрывая взгляда от окна, Майкл сказал Бенджамину:
– В Германии картина известна под названием Der Schrei der Natur.
«Крик природы». Бен и так это знал. Ему объяснил Роберт.
– В Норвегии ее знают просто как Skrik.
«Крик».
Майкл сделал очередной глоток, на этот раз такой большой, что стакан в его гротескной четырехпалой руке почти опустел. При рождении природа наделила Майкла Букмена не только заячьей верхней губой, но и шестью пальцами на левой руке, в дополнение к лишь четырем на правой. Лишний мизинец, по всей видимости, должен был быть справа. Оставшиеся на месте двух отсутствующих пальцев на левой руке шишки каждый раз притягивали взгляд Бена. Толстые наросты рубцовой ткани на них напоминали годовые кольца на спиле дерева. Устав от издевательств в школе, двенадцатилетний Майкл однажды вернулся домой после уроков, взял из подставки мясницкий топорик и отрубил оба мизинца на левой руке. Отцу он тогда сказал, что теперь его руки одинаковые. По четыре пальца на каждой.
– Он там. – Майкл Букмен кивнул в сторону окна.
– Кто? Девон?
– Нет. Крикун.
– Дедушка Роберт сказал, что кошмары…
– Он лжет. Кошмары становятся явью. И мой сейчас прямо там. Не верь ему, Бенджамин.
– Ты просто ему завидуешь, – сказал отцу Бен. – И мне тоже. Что у нас так много общего. Ты всегда был таким. – Он чуть было не назвал его папой, но произнести это слово искренне у него никогда не получалось, оно всегда звучало вынужденно, торопливо, словно треск ударившегося о гранит стекла. – Ты всегда ревновал нас.
Годами это оставалось невысказанным, и теперь, когда Бен наконец озвучил свои мысли, ему показалось, будто с сердца свалился огромный груз.
Отец, однако, никак не отреагировал на сказанное – лишь допил одним махом свой бурбон, так и не оторвав взгляда от темной ночи за окном.
– Можешь любить его сколько влезет, Бенджамин. Но никогда ему не доверяй.
Бен стоял рядом и мечтал поскорее сбежать из комнаты, пусть даже это получится так же неловко, как было с его приходом сюда несколько минут назад. Но уйти не вышло.
– Он кричит из леса, – сказал Майкл. – И его крик могут слышать только дети. Самые любопытные идут на звук. – Он вытер слезу с правой щеки. – А Девон всегда был любопытным.
Глава 37
Имя Бри эхом разносилось по всему дому – его выкрикивали сразу три испуганных голоса.
Бен уже проверил каждый закуток, щелочку и шкаф на третьем этаже – даже в бывшей комнате Девона – и как раз спускался на второй, когда столкнулся на лестничной площадке с Амандой.
– Где она, Бен? – выкрикнула она и потом повторила еще громче: – Где она?
– Не знаю. Но она точно здесь. Где-то здесь… Бри! – позвал он. Войдя в первую попавшуюся комнату на втором этаже, он распахнул дверцу шкафа с такой силой, что старое хрупкое дерево вокруг петель треснуло. – Бри!
– Я тут все уже проверила, – донесся с лестничной площадки голос жены. – На этом этаже ее нет.
Бен вышел в коридор, схватил Аманду за руку и потянул за собой вниз по изогнутой лестнице, в вестибюль.
– Бри! Брианна! – продолжали кричать они хором.
– Пожалуйста, Бен, скажи, что она не вышла на улицу. Боже! Не надо нам было сюда приезжать.
– Не знаю. – Сердце Бена бешено колотилось, взбудораженное не только поисками, но и тем, что сестра начала рассказывать ему на кухне о дедушке Роберте.
Голос Эмили донесся из гостиной, а затем из кабинета:
– Брианна!
Со стороны кухни по коридору потянуло легким ветерком. Такой же Бен ощутил и в коридоре, ведущем в атриум. В доме ведь распахнуты все окна. Он замер и умолк. Блэквуд наполнялся голосами, стоило открыть в нем окна. Раньше, живя здесь летом, они с Девоном часто использовали эту особенность для шуток над Эмили. Притворялись, будто по дому гуляют призраки. Стоявшая рядом Аманда снова выкрикнула имя дочери. Бен нежно коснулся ее руки и приложил палец к губам, призывая ее замолчать. Прислушаться. Из-за угла вывернула Эмили – на растерянном лице застыло выражение паники. Бен снова приложил палец к губам. Сестра затаила дыхание, вместе с ними вслушиваясь в гуляющий по дому сквозняк.
И они сразу это услышали.
– Я здесь. – Тоненький голосок. Им оставалось только надеяться, что это кричала Бри. – Мама! Я здесь.
– Где – здесь?
Бен попытался определить, с какой стороны доносится голос дочери. Аманда, похоже, сориентировалась лучше, чем он. Она уже исчезла в главном коридоре, миновала кухню и добралась до места, где проход разветвлялся на две части – с комнатами, полными книг, по обе стороны каждой. Повернув налево, Аманда спустилась по лестнице, ведущей вправо, и оказалась еще в одном коридоре. Бен не был здесь уже целую вечность. Этот проход вел к башне – сооружению, построенному в тридцатые-сороковые годы специально для спятившего Генри Букмена, чтобы изолировать его от тех, кому бы он мог причинить вред. Сколько Бен себя помнил, вход в башню был наглухо закрыт и заперт на висящий на цепях замок.
Голос Бри теперь звучал громче, ближе.
Вместе со следовавшей за ним по пятам Эмили Бен припустил за Амандой вниз по лестнице и миновал множество поворотов, пока коридор не уперся в тупик с тяжелой деревянной дверью в конце. По сравнению с этой дверью, которая, как он помнил с детства, была настолько тяжелой, что никто из маленьких Букменов не смог бы открыть ее без помощи взрослых, стоявшая перед ней Бри казалась совсем крошечной. Бен обогнул Аманду и бросился к дочери, не зная, обнять ли ее или сначала отругать за то, что она вот так исчезла.
Аманда остановилась – дыхание сбилось от пережитого ужаса и необходимости носить такой большой живот.
– Бри, мы же просили тебя не убегать. Что ты…
– Вы разве не слышите? – спросила Бри. – Я услышала ее, как только вышла из туалета.
Бен перевел взгляд с дочери на дверь башни.
Из-за толстого деревянного полотна донесся голос маленькой девочки.
– Помогите мне. Кто-нибудь, пожалуйста, помогите.
Бри взглянула на него снизу вверх.
– Теперь слышишь?
– Я принесу ключи. – Эмили поспешила к лестнице.
Бри отошла от Бена и приложила к двери правую руку.
– Как тебя зовут?
– Блэр, – послышался изнутри испуганный голос. – Блэр Атчинсон.
– Боже! – Аманда вскинула руку ко рту.
Бросив взгляд на жену, Бен одними губами произнес: «Она жива».
– Ты чувствуешь мою ладонь? – спросила Бри.
– Нет, – ответил голос по ту сторону двери. – Кто ты?
– Я Бри. Это сокращенное от Брианна. Давай поиграем в зеркало. Я положила на дверь правую руку. Теперь ты положи на нее левую. – Она подождала немного. – Видишь? Дверь превратилась в зеркало.
Бен услышал, что Эмили уже возвращается с ключами. Немного повозившись, она быстро открыла замок. Цепи упали на пол с тяжелым стуком, словно с корабля бросили якорь.
– Блэр, мы сейчас войдем, – сказал в дверь Бен. – Ты в безопасности.
– Он ушел? – спросила девочка.
Бен оглянулся на Аманду, не зная, что ответить.
– Ушел, милая, – сказала Аманда. – Мы сейчас войдем к тебе.
Эмили потянула дверь, но в одиночку с ней не справилась. Тяжелая, она казалась средневековой, как и вся башня. Тогда Бен взялся за ручку вместе с сестрой и дернул ее на себя.
Наружу хлынул сырой зловонный воздух, словно они сломали древнюю печать.
Находившаяся внутри Блэр вскрикнула и заплакала.
– Все в порядке, детка, – шагнула к ней Аманда, которая больше остальных рвалась поскорее подойти к ребенку.
Бен застопорил дверь, положив перед ней тяжелые цепи. Последнее, что им сейчас нужно – это чтобы она ненароком захлопнулась, заперев их внутри. Включив на телефоне фонарик, он осмотрелся. Камни под ногами были скользкими от годами проникавших сюда дождей и сырости. Трещины в брусчатке заросли мхом. Сверху капала вода. На мокрых стенах сидели мотыльки. Голуби порхали туда-сюда, мелькая в лучах солнечного света, проникавшего сквозь слуховые окна тремя этажами выше, рядом с балконом.
Блэр отбежала к дальней стене, как только они вошли, и Аманда прикладывала немало усилий, чтобы выманить ее из тени. На девочке было розовое платье, которое ее мать описала полиции после исчезновения дочери несколько недель назад. То самое платье, в котором ее запечатлели на фотографии – снимок разошелся по всей стране, после того как Блэр объявили в розыск. Теперь оно было грязным и порванным, доходивший до колен истрепанный подол покрылся пятнами и намок от дождя. Волосы Блэр превратились в спутанное воронье гнездо. Она дрожала, обхватив себя руками. Широко распахнутые глаза моргали достаточно часто, чтобы предположить, что она осознает происходящее.
– Теперь все будет хорошо, Блэр, – сказала Аманда.
Блэр по-прежнему держалась поближе к дальней стене, едва не касаясь покрытых лишайником камней и холодных теней.
– Ко мне она подойдет, – Бри двинулась по направлению к девочке.
Они были примерно одного возраста. На Бри поверх красной блузки была надета джинсовая куртка. Подойдя ближе, она сняла ее и протянула Блэр. Та поколебалась, а потом шагнула навстречу, наткнувшись на куртку и теплые объятия. Бри обняла ее и погладила по волосам, словно родитель, успокаивающий впавшего в истерику ребенка.
– Как долго ты здесь находишься, Блэр? – мягко спросил Бен, но в ответ получил лишь молчание. – Ты жила в этой башне с тех пор, как тебя увели из дома?
Она кивнула, уткнувшись в плечо Бри.
– Ты Бен?
Его словно приморозило к месту.
– Да. Как ты узнала?
– Человек, который забрал меня. Он сказал, что ты придешь.
Глава 38
Отцу Фрэнку понадобилось некоторое время, чтобы осознать произнесенное детективами имя Эдварда Крича, но как только до него дошло, колени священника подогнулись.
Вернувшаяся в этот момент в вестибюль больницы после звонка шефу Гивенсу Сэм успела подхватить его под локоть.
– С вами все нормально, святой отец?
– Он в Освальде, – ответил тот. – Эдвард Крич сейчас в психиатрической лечебнице.
Миллз поправил наплечную кобуру.
– Этого не может быть.
– Есть подтверждение, – сказала Сэм. – Я только что звонила доктору Трэвису Ноулзу. Крич – его пациент уже почти четыре года.
– А что с ним было раньше?
– Это нам еще предстоит выяснить. – Она направилась через парковку к своему автомобилю. – Мы не исключаем, что он тот, кто нам нужен, но если это так…
– Тогда кто похитил Блэр Атчинсон?
Миллз в напряжении замер на пассажирском сиденье, наблюдая, как Блу ведет машину. Та, хотя и бросала время от времени короткие взгляды в зеркало заднего вида на сидевшего позади отца Фрэнка, в основном не сводила глаз с длинной прямой дороги, ведущей к психиатрической лечебнице Освальд.
– Раньше мне не доводилось возить в одной машине отца и святого отца. – Сказанного хватило, чтобы разрядить обстановку. Блу снова посмотрела в зеркало заднего вида. – Откуда вы знаете Эдварда Крича, святой отец?
– Лично мы с ним не встречались. Но я дважды разговаривал с его матерью. О нем. В первый раз она подошла ко мне в церкви и рассказала, что боится, что ее Эдвард сошел с ума. Как-то утром он испугал ее, спустившись к завтраку. Сел за стол, и она увидела, что сын начисто сбрил все волосы. Даже брови. В первую секунду она даже приняла его за проникшего в дом грабителя. Потом обратилась к нему по имени, а он ответил, что Эдварда здесь нет.
– Это он. – Миллз с трудом боролся с так и норовящими отяжелеть веками и вялостью, вызванной тем, что его разбудили раньше, чем действие снотворного закончилось.
Миллз не сводил глаз с приближавшегося леса, который со всех сторон окружал Блэквуд. Лечебница Освальд располагалась у подножия холма, откуда открывался вид на глубокое ущелье, известное как Блэквудская лощина.
– И что было дальше, святой отец? С матерью Крича и ее странным сынком?
– Я предложил привести его ко мне. Но она этого так и не сделала. Связалась со мной лишь годы спустя, по телефону, и попросила приехать к ней домой.
– Сколько лет прошло с ее первого прихода? – спросил Миллз, держа в голове момент, когда начались похищения детей.
– Восемь, если я ничего не путаю.
– Это он. Черт возьми, это точно он, Сэм. Давай-ка, поддай газу.
– Он никуда не денется.
– А вы продолжайте, святой отец. Что произошло, когда вы приехали к ним домой?
– Она проводила меня на чердак. Ее сын постоянно жил там. Играл там на скрипке. Он был вундеркиндом, но вел затворнический образ жизни. Хотя она предполагала, что Эдвард тайком уходит из дома по ночам.
– Надолго?
– Этого она не знала. – Отец Фрэнк ослабил колоратку и расстегнул воротник своего священнического облачения. Затем выудил из-под рубашки цепочку с крестиком и поцеловал его. – Боже милосердный. Если бы я только мог повернуть все вспять. Я же не мог тогда знать. Да и она, насколько мне известно, ничего не знала. Думала лишь, что сын сошел с ума.
– Но почему она решила вам позвонить? Столько лет прошло с вашего прошлого разговора. Что же он такого натворил, что она надумала вновь с вами связаться?
– Он… он зашил себе рот. Нитками.
Неужели полное превращение в Крикуна заняло у него столько лет?
Блу остановила машину на маленькой, обсаженной деревьями парковке возле лечебницы Освальд.
– К тому времени, как я приехал, Крич заперся на чердаке, – продолжил святой отец. – Я пытался уговорить его выйти, но он не отвечал. По крайней мере, словами. Только играл на скрипке самую леденящую душу мелодию из всех, что я слышал. А пока играл, топал и смеялся по ту сторону двери, словно сам дьявол. Я так его и не увидел. Но почувствовал его присутствие. В этой скрипичной музыке. В этих неистовых звуках.
– И что потом?
– Я уехал. Раз ее сын не хотел меня впускать, больше я ничего сделать не мог. Посоветовал ей обратиться к психиатру. Еще несколько недель думал о произошедшем, но потом, как это часто бывает с воспоминаниями, оно выветрилось у меня из памяти. В следующий раз я услышал это имя, когда ты, Винчестер, выкрикнул его во время своего кошмара.
За годы службы Миллз бывал в психиатрической лечебнице Освальд бессчетное количество раз, однако в подвал ему раньше спускаться не доводилось. Внизу было холодно и царил полумрак.
В центре помещения гудели обогреватели. С подвесного потолка, которому явно не помешал бы ремонт, свисали лампочки – по одной над каждой из четырех угловых камер.
– После смерти доктора Букмена наши фонды почти иссякли, – пояснил доктор Ноулз, мужчина средних лет, чьи волосы были уже совсем седыми. – Очень некстати, если учесть, что лечебница сейчас переполнена как никогда.
Миллз лично поймал и арестовал по меньшей мере шестерых из нынешних здешних обитателей. Последними стали Брюс Бэгвелл и Салли Пратчетт. Бугимен и Зубная Фея. Их имена он уже записал у себя дома на стене.
– В настоящее время у нас на лечении находится пятьдесят два пациента, – поведал им доктор Ноулз. – На двенадцать больше, чем мы в состоянии принять. Отсюда и необходимость использования подвала.
Не став больше тянуть время, он указал на камеру в дальнем правом углу.
– А вот и он. Эдвард Крич. Могу вас заверить: он не покидал этих стен с тех пор, как поступил сюда четыре года назад. Предпочитает темноту. Как и все остальные размещенные здесь, внизу. Мы называем их нашими ночными совами.
Ноулз указал на зарешеченную камеру в двадцати футах слева от той, в которой содержался Эдвард Крич.
– А там ваш Бугимен, детектив Миллз. Брюс Бэгвелл.
Миллз подошел ближе. Им так и не удалось сшить Бугимену хоть что-то, кроме взлома с проникновением. Он никогда ничего не крал и никому не причинял вреда. Просто влезал тайком в чужие дома, прятался в шкафу или под кроватью, а когда наступал подходящий момент, выскакивал оттуда с громкими криками.
– Он что, спит?
– Да. Как я уже сказал, пик их активности приходится на ночь. Мы каждый день даем им успокоительные. Иначе они легко возбуждаются. – Бэгвелл, похоже, действительно спал на своей койке. – С его стороны было правильно обратиться к нам. Порой он плачет до тех пор, пока не уснет. Все из-за голосов, которые он слышит.
– После ареста я как-то спросил его, почему ему так нравится пугать детей, – сказал Миллз. – А он смерил меня взглядом и с абсолютно серьезным лицом ответил: потому что именно этим занимаются Бугимены.
– Подумать только, а ведь раньше он был обычным сантехником, – вздохнул доктор Ноулз.
Блу направилась к камере Эдварда Крича, отец Фрэнк последовал за ней.
Крич сидел на краю кровати, одетый в голубую форму пациента лечебницы. Упирался локтями в колени так, что его длинные запястья свисали вниз, словно резиновые. Волосы на голове отросли. Темные и растрепанные, они полностью скрывали опущенное вниз лицо.
– Эдвард Крич, – позвала Блу.
– Почему вы так долго? – прохрипел Эдвард. Пальцы на ногах у него были почти той же длины, что на руках.
Миллз извинился перед доктором Ноулзом и подошел к Сэм.
– Мистер Крич, вы не могли бы поднять взгляд от пола?
– Крич ушел. Он уже довольно давно здесь не появлялся.
У стены рядом с его кроватью стояла скрипка, а рядом с ней пюпитр и несколько разных смычков.
– Но он ведь не совсем ушел, правда? – спросил Миллз. – Он все еще играет на скрипке.
Доктор Ноулз приблизился и встал позади них.
– Он играет каждый вечер. Так ведь, Эдвард? Другим пациентам это нравится. А если он немного… перевозбуждается, мы его успокаиваем.
– Я играю, как Паганини, – произнес Крич, не отрывая глаз от пола.
– Ты его поклонник? – спросил Миллз.
– Вы верите в реинкарнацию?
– Нет.
– У них обоих синдром Марфана[295], – тихо сказал доктор Ноулз. – У него и у Паганини. – А потом повысил голос: – Эдвард, посмотри, пожалуйста, на нас. Эдвард!
Крич медленно поднял голову и длинными мозолистыми пальцами убрал со лба волосы. Его лицо было вытянутым, как и прочие части тела. Щеки впалые, глаза темные, кожа очень бледная. После зашивания рта прошло много лет, но попавшая тогда под кожу инфекция сделала свое дело – вокруг тонких губ остались шрамы, похожие на стежки на бейсбольном мяче.
– Некоторые считали Паганини дьяволом, – сказал Крич. – Они называли его дьявольским скрипачом.
– Так ты, значит, дьявол? – спросил Миллз.
Крич улыбнулся – похоже, это причинило ему боль, а потому длилось недолго.
– Конечно, мне доводилось совершать дьявольские поступки, детектив. Но больше я не буду.
Миллз достал из кармана рубашки список и поднес его к решетке.
– Ты умеешь читать?
– А вы умеете играть на скрипке? – спросил Крич.
Миллз схватился за решетку.
– Ты можешь просто ответить на мой вопрос?
Ладонь отца Фрэнка легла Миллзу на плечо.
– Держи себя в руках, Винчестер.
– Я умею читать, – сказал Крич.
Миллз просунул список через решетку. Крич сместился по кровати в сторону стены, стараясь быть подальше от его руки, будто Миллз держал горящий факел, а не лист бумаги.
– Это ты убил всех этих детей?
Они не сообщили доктору Ноулзу, зачем хотят поговорить с его пациентом. Тот внимательно наблюдал за происходящим, а когда его осенило, прошептал:
– Нет…
Глаза Крича нашли стоявшего за спиной Миллза отца Фрэнка.
– Мы с вами знакомы?
– Да, мы как-то разговаривали. – Голос отца Фрэнка дрогнул. – Ответь на вопрос, Эдвард.
– Как вы их нашли? – спросил Миллза Крич. – От них уже давно должны были остаться только кости.
– Так это ты убил тех детей?
– Я спрятал их глубоко в лощине, детектив. Там, где растут семена кошмара.
Миллз стукнул кулаком по решетке. Крич подпрыгнул и прижался к спинке кровати.
– Я делал то, что он мне велел.
– Он?
Крич умолк и провел рукой по волосам.
Миллз представил, как обритый наголо Крич шел по лесу тринадцать лет назад, когда Майкл и Кристина Букмены съехали с дороги и разбились насмерть.
– Это ты похитил Девона Букмена? Тринадцать лет назад?
Крич ухмыльнулся. Во рту у него не хватало зубов, а те, что остались, выглядели заостренными и были в таких пятнах, что Миллзу почудилось, будто это кровь.
– Да. Тогда все и началось.
Доктор Ноулз присел на корточки, опустив голову между колен, в попытке осознать, что человек, которого разыскивали за похищение детей в Крукед Три, последние четыре года находился у него на лечении, но никто об этом не знал.
– Кто похитил Блэр Атчинсон? – прошипел Миллз, просунув лицо между прутьями.
– Я не знаю, – сказал Крич.
– Кто прислал ту коробку с пропавшей кроссовкой Девона Букмена? – спросила Блу.
Крич уставился на них обоих. На лице застыло искреннее недоумение.
– Кто похитил Блэр Атчинсон? – загромыхал решеткой Миллз.
На этот раз его плеча коснулась Блу, мягко отстранив его от камеры.
– Эдвард, – продолжила она, – давай поговорим о книгах. Крикун в них – это выдумка. Городская легенда, которую дети пересказывают друг другу во время ночевки. Вымышленное чудище без рта. Так почему ты зашил себе рот, Эдвард? Ты обрил голову тринадцать лет назад. Зачем было ждать так долго, прежде чем зашить себе рот? Почему не завершить эту трансформацию раньше?
Глаза Эдварда наполнились слезами.
На лестнице появился уборщик. На его бежевой рубашке виднелась нашивка с именем «Натан». Не обращая ни на кого внимания, он принялся выгребать мусор из бачков, стоявших рядом с камерами, форменная кепка была низко надвинута на лоб.
– Не сейчас, Натаниэль. – Доктор Ноулз выпрямился, как и детективы заметив, что приход в подвал уборщика пробудил к жизни всех четырех находившихся здесь пациентов.
Брюс Бэгвелл теперь сидел на кровати. Женщина в дальнем углу придвинулась к решетке и, вжавшись в нее лицом, наблюдала, как извинившийся уборщик начал подниматься по лестнице, неся в руках пакет с собранным мусором. Пациент, скрытый во тьме другого угла, расхохотался и, чем дольше он смеялся, тем громче это делал. Крич вскочил на ноги – голова не доставала до потолка всего какой-то фут. Схватив скрипку, он начал играть. Поначалу медленно, а потом все яростнее и напористее, набирая обороты с каждым новым движением смычка.
– Тише там! – крикнул доктор Ноулз в сторону самой темной камеры.
– Эдвард, положи скрипку! – грозно сказал он Кричу.
И, наконец, сказал прижавшейся лицом к решетке женщине с сальными волосами:
– Салли, отодвинься от прутьев!
Салли? Салли Пратчетт?
Тут Миллза осенило. Зуб в коробке с кроссовкой Девона Букмена.
Это Зубная Фея. Монета – это Джулия. А птичий коготь похож на тот, которым Брюс Бэгвелл любил царапать изнутри дверцу шкафа.
Миллз оглядел все камеры.
– Он построил это место для них.
– Тишина! – заорал доктор Ноулз.
С первого этажа к ним вниз уже спешили двое санитаров с чем-то вроде газовых баллончиков в руках.
Блу достала из кармана сотовый, посмотрела на экран и бросила на Миллза взгляд, означающий: «Я должна ответить».
Скрипка Крича играла все громче, неистовее, будто в нее теперь вселился сам дьявол. Брюс Бэгвелл захлопал в ладоши и принялся скакать по своей камере.
– Детектив, – позвала Миллза Салли Пратчетт, и он обернулся на ее голос. – Ингрид Флинт была младшей из пяти детей. Единственной дочерью. Братья рассказывали ей истории о Зубной Фее. Мысль о том, что кто-то может ночью проникнуть в ее спальню и тайком забрать из-под подушки выпавший зуб, приводила бедняжку Ингрид в ужас.
– Салли! – прикрикнул на нее доктор Ноулз. – Хватит!
Санитар брызнул ей чем-то в глаза. Салли отскочила от решетки, вытирая лицо теми же руками, которыми успела вырвать зубы у маленького сына своей соседки и еще у четырех живших поблизости детей, прежде чем ее поймали.
– Один из братьев, – выкрикнула Салли, пока Брюс продолжал хлопать в ладоши, а Крич – играть на скрипке, – сказал ей: «Если ты не веришь в Зубную Фею, то она сама заберет зуб у тебя изо рта. Вырвет его ногтями. Прямо из десен». – Салли притворилась, будто собирается выдрать себе зуб, а потом прокричала: – И это стало ее ночным кошмаром.
Она снова схватилась за решетку и продолжила:
– В августе 1937 года Ингрид с родителями приехала из Айдахо, чтобы попасть на прием к дочери Бернарда Букмена, доктору Амелии Букмен. Из Блэквуда Ингрид вышла излечившейся.
Миллз подошел к Салли Пратчетт, но женщина сразу от него попятилась. Съежившись в углу камеры, она тоже начала хохотать.
Теперь в помещении стоял такой громкий шум, что отец Фрэнк зажал уши.
Санитары взялись успокаивать Бэгвелла, а доктор Ноулз влетел в камеру Крича, угрожая наказанием, если тот немедленно не отложит скрипку. Впрочем, это не помогло, а лишь подстегнуло его заиграть еще громче и яростнее.
Блу вернулась в подвал с каменным лицом.
– Что случилось? – спросил Миллз.
– Блэр Атчинсон жива. Она в Блэквуде. Была там все это время.
Эдвард Крич наконец прервал игру, чтобы проорать в сторону Блу:
– Я зашил рот, чтобы больше не есть их, детектив. Человек-кошмар всегда заставлял меня их есть.
Ранее
В Блэквуде стояло теплое солнечное утро.
Девону накануне исполнилось восемь, и дедушка Роберт подарил ему новую удочку. Бен пообещал взять его с собой на рыбалку, но только после того, как Девон позавтракает.
Сам Бен уже съел два тоста с маслом, намазанных клубничным джемом, приготовленным из ягод, совсем недавно собранных в саду Блэквуда. Нарезанные им для Девона дольки яблока остались на тарелке нетронутыми – рядом со шлепком арахисового масла, которое Бен плюхнул туда ложкой.
– Я могу просидеть здесь весь день, – сказал он младшему брату.
Девон обмакнул ломтик яблока в арахисовое масло и целиком отправил его в рот.
– Закрывай рот, когда жуешь, Девон.
Тот пытался, но кусок оказался слишком большим.
На кухню зашла мать, одетая лишь в прозрачную белую ночную сорочку, в какой ей точно не стоило разгуливать по всему дому. Даже не пожелав им доброго утра, она прошлепала босыми ногами по деревянному полу к раковине. Украшенный оборками низ сорочки едва прикрывал длинные бедра.
– Не пялься, – прошептал Девону Бен.
– Мама и папа больше не спят в одной комнате, – тоже шепотом ответил Девон.
– Ешь лучше, – сказал ему Бен.
Посмотрев на часы, он бросил взгляд в сторону раковины и, когда мать повернулась к ним, вытирая мокрый рот, случайно заметил сквозь просвечивающую на солнце ткань сосок. Из пучка на макушке выбивались пряди растрепанных светлых волос. Проходя мимо, мать легко коснулась плеча Бена.
– Я собираюсь вернуться в постель, – сказала она им.
После нее рядом с раковиной осталась открытая упаковка «Адвила». Обычно она принимала его, чтобы справиться с похмельем.
За то короткое время, что их мать была на кухне, Девон успел съесть еще два кусочка яблока. Бен внимательно осмотрел пол, чтобы убедиться, что Девон не скинул их туда, пока он не видел.
– Давай еще дольку, и мы пойдем.
Девон снова запихнул в рот весь ломтик целиком и вскочил со стула с удочкой в руке еще до того, как закончил жевать. С трудом проглотив, он обратился к Бену:
– А что будет, если мы сегодня поймаем кусок тела?
– Чего?
– Сегодня, на пруду. Что, если вместо рыбы мы выловим часть тела? Например, руку? Или голову, или еще что? Или даже мертвого маленького мальчика.
– Вряд ли. – Бен не сводил глаз с младшего брата. – У тебя на подбородке арахисовое масло.
По дороге к пруду, пока они плечом к плечу шли под нависающими ветвями, таща с собой удочки и коробки со снастями, Бен бросил на Девона очередной взгляд и спросил:
– Почему ты сказал такое?
– Сказал что?
– О том, что мы выловим из пруда части тела.
Девон пожал плечами.
– Просто стало интересно. А еще я узнал, чего папа боится больше всего на свете.
– Угу, и чего же?
– Быть похищенным.
– Но он ведь уже не ребенок. А взрослых не похищают.
Девон посмотрел на него снизу вверх, как на идиота.
– Мы всегда остаемся детьми. Хотя бы немного.
Тут его мысли, как это часто бывало, резко сменили направление – настолько его заворожили ветви деревьев, пока они шли под ними. Черные, тянущиеся к земле и словно обладающие собственным разумом ветки казались живыми, но были начисто лишены всякой зелени, даже мха на коре. Дедушка Роберт называл их марьими деревьями. Девон бродил между ними с видом, который показался Бену одновременно впечатленным и настороженным. Стоило Девону взмахнуть руками, как солнечный свет отражался от напяленных на худой бицепс часов «ролекс». Ему приходилось придерживать их, прижимая к себе локтем, чтобы они не сползали, ведь часы были слишком велики для его запястья.
– Зачем ты таскаешь дедушкины часы?
– Он подарил их мне.
Но это ведь были те самые часы, которые дедушка держал в ящике письменного стола в атриуме и сам надевал очень редко.
– Девон, ты снова заходил в ту комнату?
Брат не ответил. Над их головами порхала темная бабочка. Это был мотылек. Девон протянул к нему руку. Бен попросил его не трогать насекомое, сказав, что это плохая примета, но Девон все равно попытался до него дотронуться. Мотылек опустился на его палец, трепеща крылышками, словно в такт биению сердца. Через несколько секунд к нему присоединился второй, а затем на запястье присел и третий.
Бен махнул рукой и прогнал их прочь.
– Ну зачем ты? – разозлился Девон.
– Говорю же: плохая примета.
– Но если бы ты не трогал их, они бы покрыли всю мою руку. Как дерево в той комнате.
Мотыльки перелетели на соседнее дерево и теперь сидели на коре.
– Смотри, они пьют.
– Мотыльки не умеют пить, – возразил Бен, хотя и не был в этом уверен. То, что они делали на дереве в атриуме, было очень похоже.
– Дедушка называет их ночными бабочками, – сказал Девон.
– Угу. И что?
– Сейчас день.
Девон перекинул удочку через плечо и направился к пруду.
