Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении
Текущая страница: 229 (всего у книги 337 страниц)
В чем еще выражалось чувство юмора Винса Гилмора? Или же, что гораздо более важно, как он понимал добро и зло? Что думал о мщении? Что же это был за человек?
Сидя перед горой бумаг на моем столе, я твердо решил на следующем приеме задать Терри более прямые вопросы о жизни в Кэйн-Крик до и после убийства.
Мне нужно было получить более полное представление об этом человеке. Возможность взглянуть на Винса Гилмера после убийства я получил, когда уже собрался уезжать домой. Одной из последних бумаг в стопке была зернистая, нечеткая фотография из газеты The Charlotte Observer. На ней был изображен печальный бритоголовый мужчина в оранжевой тюремной робе, обеими руками схватившийся за железные прутья тюремной решетки.
Беррис сказал, что я похож на Винса Гилмера. Но мне так не показалось. Действительно, у него была бледная кожа, как и у меня. Было нетрудно представить себе, что мы унаследовали ее от каких-нибудь общих предков в северошотландском клане Гилморов. Но сходство этим и ограничивалось. Винс был крупным кряжистым футболистом, а я высоким жилистым теннисистом. У него была совершенно лысая макушка, я же сохранил свою шевелюру, пусть и седеющую. На этом фото Винсу было сорок два, а я впервые посмотрел на него в сорок и был поражен тем, насколько этот человек старше меня на вид. Тюрьма состарила его не по годам.
И все же, несмотря на оковы и измученный внешний вид, у этого человека был на удивление живой взгляд. Вопреки всему, он выглядел добрым, эмпатичным и любознательным.
Так почему же я его так испугался?
Человеческий разум не терпит неизвестности. И, поскольку исходной информации было относительно немного, я придумывал разные невероятные сценарии. Большую часть той весны каждый шорох ветвей за окном спальни говорил мне о том, что по двору крадется Винс Гилмер. Это он сидел у меня на хвосте в серебристом пикапе, когда я ехал на работу в Кэйн-Крик. А в детской больнице он прикинулся бритоголовым педиатром.
Разумеется, все эти страхи были совершенно нелогичными. Я знал, что другой доктор Гилмер отбывает пожизненный срок, причем без права на УДО. Беррис сообщил мне не более чем слухи. Наверное, его одолевала легкая форма старческого слабоумия. Я понимал, что с практической точки зрения мне едва ли что-то угрожает.
И все же той весной я испытывал, можно сказать, экзистенциальную тревогу. После напряженной суеты первых полутора лет в Кэйн-Крик я отчасти внутренне смирился с тем, что мне досталась практика убийцы и моя фамилия будет неразрывно связана с ним. Чем больше я узнавал о другом докторе Гилмере, тем более реальными выглядели его поступки. Они вплотную приближались к моей собственной жизни.
Казалось, я старался не утонуть. Меня захлестывали волны всего нового, но я держался на плаву и быстро осваивался. А когда волнение спало и я наконец-то увидел горизонт, оказалось, что до берега еще очень и очень далеко.
Меня бросало в дрожь при мысли о том, что я принимаю пациентов другого доктора Гилмера в оборудованных им помещениях. Разговаривать с людьми, которые его знали, было и любопытно, и тревожно. Я все время боялся, что кто-нибудь еще скажет, что моего предшественника выпускают на свободу и он вот-вот вернется за своей прежней жизнью. И за мной.
Я был вымотан и рассеян.
– Вы были на вызовах ночью? У вас такой вид, как будто вообще не спали, – удивленно спрашивала Робин.
– Живу с двумя неугомонными детишками, – врал я.
Домашняя жизнь тоже становилась все напряженнее. Вдобавок к стрессу на работе на ней начинала сказываться моя одержимость историей Винса. Другой доктор Гилмер проникал в нашу супружескую жизнь.
– Ты стал другим человеком! – выкрикнула однажды вечером Дейдре. Мы купали детей перед сном. Она стояла на коленях перед ванной, забрызганная каплями детского шампуня, и мыла рыдающую Лею. Кай вцепился в мою ногу, а я вытирал полотенцем его волосы.
– Как это? Как это другим? – спросил я.
– Вот так, – сказала Дейдре, показав рукой на свой лоб. – Ты не в себе. Сейчас ты не тот мужчина, за которого я выходила замуж.
– Я все тот же, – ответил я, подхватывая Кая на руки.
– Человек, за которого я выходила замуж, не сидел на оружейных сайтах. О чем ты только думаешь, Бенджамин? – воскликнула она.
Меня бросило в краску. В начале недели мне не спалось, и среди ночи я погрузился в изыскания на ноутбуке Дейдре. Для начала я загуглил Винс Гилмера и перечитал давно знакомые репортажи: «Местный врач зверски убил отца», «Терапевту из Флетчера дали пожизненное». Затем я побродил по сайтам производителей огнестрельного оружия, подбирая себе пистолет. Все это время я мысленно слышал слова моего отца: «Оружие не решает проблему. Оно ее создает».
– Не знаю. Ты права. Я не знаю, – тихо сказал я.
– Ты должен что-то с этим делать. Ты не можешь так жить. Мы не можем так жить, – убеждала Дейдре, когда я повел Кая в его спальню.
И что же я сделал? Я неукоснительно просматривал записи с домашних камер видеонаблюдения. Я пообещал Дейдре, что не буду покупать себе пистолет, но спросил у брата, не одолжит ли он мне свою охотничью винтовку. Я заверил ее, что перестану зацикливаться на другом докторе Гилмере, поскольку понятно, что он за решеткой, но прикидывал, какие вопросы задам Терри, когда она придет на следующий прием.
Как-то в субботу я покупал в универмаге новую палатку и наткнулся на какой-то перцовый спрей от медведей.
– Насколько полезна эта штука? – спросил я кассира.
– Медведей отгоняет. А человека может ослепить, если хорошенько прицелиться.
– Возьму два, – решил я и расплатился.
Сев в машину, я засунул один в бардачок, а другой положил в рюкзак. На всякий случай.
Медвежий спрей от Медведя. Эта горькая ирония даже не заставила меня улыбнуться.
Ничто из этого не заставило меня почувствовать себя лучше. На самом деле мне стало только хуже.
Это было похоже на заколачивание окон дома перед бурей. Ты понимаешь, что от этого внутри будет безопаснее, но, закончив работу, только и ждешь первых капель дождя.
Мне было ясно, что я успокоюсь, только узнав как можно больше о другом докторе Гилмере. И работа в Кэйн-Крик давала уникальную возможность это сделать. Проблема была в том, что большинству моих пациентов было тоже непонятно, что произошло. Люди вроде Упрямца или Терри не помнили человека, способного на убийство. Они не могли ответить на изводивший меня вопрос: «Как этот добрый доктор превратился в хладнокровного убийцу?»
Я видел в этом какой-то парадокс. Мне было страшно, я чувствовал себя опустошенным и не понимал, к кому обратиться.
А потом я познакомился с Томми Ледбеттером.
5
Серотонин
В один из апрельских субботних дней после ночного дежурства я оказался у края фермерского рынка Эшвилла с коляской, в которой сидел непоседливый Кай. Дердри с Леей пошла за овощами, чтобы мне не пришлось проталкиваться с коляской через толпу. Я видел, что она остановилась у палатки, торговавшей свежей выпечкой, и подумал, что нужно позвонить ей и попросить купить булочек с шоколадом. Но у палатки выстроилась длинная очередь, а утром мы повздорили, так что я решил оставить ее в покое.
Фермерский рынок полностью отвечает репутации Эшвилла как города самого вкусного. Под разноцветными зонтиками располагаются многочисленные палатки и прилавки, в которых торгуют органическими овощами и фруктами, свежими фермерскими продуктами и всякой всячиной. Мы с Дейдре старались закупаться там едой на всю предстоящую неделю. Но главное, с самого начала мы полюбили получать впечатления от похода на рынок. Это напоминало мне Францию и давало возможность поближе узнать жизнь здешних мест. Нам нравилось знакомиться с соседями, оставаться на связи с городом и поддерживать местных сельхозпроизводителей. Со стаканчиками кофе в руках мы бродили между прилавками с незамысловатыми пеньковыми сандалиями и любовно выращенными помидорами в толпе, похожей на срез общества западной части Северной Каролины. Здесь были и стареющие хиппи с Черной Горы, и музыканты с гитарами и губными гармошками, и молодые профессионалы вроде нас самих. Наблюдать за людьми было прекрасно, а любоваться на собак еще лучше.
В ту субботу шум толпы казался мне оглушительным. Я не высыпался уже несколько недель, а голова была забита мыслями о Винсе. Прошлой ночью я вообще не сомкнул глаз. Мое дежурство оказалось печальным: один из пациентов, известный местный художник, скончался от спонтанного кровоизлияния в мозг. Перед ужином он рассказывал мне о своих стальных скульптурах, а когда я вернулся из короткой отлучки домой, куда ездил перекусить и уложить всех спать, он уже умер. Он не имел никакого представления о том, что поступил к нам, практически лишившись тромбоцитов, и уж тем более о причинах этого. Сильное кровотечение мгновенно поразило его головной мозг.
Рынок был порталом возвращения к жизни и семье. Я был рад просто постоять на солнышке. Но Кай становился беспокойным. Чтобы убить время и развлечь его, я начал пробовать товары в ближайших к нам палатках. В одной торговали сырами, в другой – домашними джемами.
– Ваш малиновый – просто объедение, – сказал я стоявшему за прилавком длинноволосому мужчине лет сорока с небольшим. На нем была обычная повседневная форма одежды селян: потертые джинсы, нечищеные сапоги и потрепанная соломенная ковбойская шляпа.
– Спасибо, – поблагодарил он. – Попробуйте из ягодной смеси. Мне больше всех нравится.
Попробовав, я понял почему и купил четыре банки. Дожидаясь возвращения Дейдре, я стал расспрашивать мужчину, которого звали Томми, об истории его бизнеса. Почему парень в возрасте за сорок зарабатывает на жизнь изготовлением конфитюров?
– Раньше я фельдшером был. Все время в четырех стенах, и это мне не нравилось, – сказал он.
Чтобы бывать на воздухе после работы и извлечь пользу из зарослей ежевики и голубики на придомовом участке, Томми начал варить джемы. Иногда он приносил банки в клинику, где работал, и один из врачей был настолько впечатлен, что одолжил Томми денег на организацию бизнеса.
– Хороший человек. А где вы работали? – спросил я.
– В сельской местности. Небольшая клиника рядом с Кэйн-Крик, – ответил он.
– Не может быть! – удивился я, почувствовав, что мой перманентный страх возвращается. – Я как раз там и работаю.
Томми внимательно посмотрел на меня – уж не разыгрываю ли я его?
Только чтобы нарушить молчание, я спросил, как звали врача, одолжившего ему деньги. Впрочем, ответ я уже знал.
Называть Томми мою фамилию было не нужно. На мне все еще был медицинский костюм, и, к своему стыду, я даже не снял именной бейджик. Было видно, что Томми буквально вперился в него взглядом. Прочитав мое имя, он побелел как полотно.
– Я все думал, когда же на вас наткнусь, – пробормотал он.
Пару недель спустя я встретился с Томми за завтраком в моем любимом кафе. Я хотел узнать побольше о его дружбе с Винсом Гилмером и, в частности, о поведении доктора в предшествовавшие убийству недели.
А еще я был рад возможности позавтракать без необходимости пичкать оладьями трехлетнего ребенка.
Это кафе было в числе главных оптовых покупателей Томми. В их меню был его знаменитый «Ягодный взрыв» – джем из смеси ежевики, малины и голубики. Я увидел, как Томми просиял от гордости, когда ему принесли бисквит, обильно смазанный этим джемом характерного лилового цвета.
– Итак, каким был Винс Гилмер? В смысле, как врач? – спросил я.
Я уже ответил на вопросы Томми о клинике и о том, как получилось, что я в ней работаю. Он с интересом выслушал мой рассказ и удивился, что после случившегося эту клинику взял в свое ведение медицинский центр в Эшвилле.
– Винс был отличным парнем, – сказал Томми. – Дружелюбный, очень порядочный. Прекрасный врач. Иногда после работы мы тусили, пропускали по паре кружек пива. По выходным вместе бывали у друзей, играли музыку, наслаждались природой. Я рассказал ему про свой джем и про то, что подумываю сделать из этого бизнес, а он с ходу предложил мне деньги на стартовый капитал. Мне и просить не пришлось, да это мне даже в голову не приходило.
Томми замолчал и аккуратно откусил кусочек бисквита.
– Понимаешь, теперь-то я знаю, что он был не в том положении, чтобы деньги мне давать. Он по уши сидел в долгах на тот момент.
– А откуда ты знаешь?
– Ну, первые-то два года он и зарплату себе не платил, и прибыль у них с Кэти образовалась только на третьем году работы клиники, – сказал Томми.
Кэти была женой Винса. Я знал, что она помогала ему запускать эту клинику, но где она сейчас, было неизвестно. Никто так и не смог рассказать мне о ней побольше.
– А как ты думаешь, почему он предложил тебе денег? – продолжил я допрос, мысленно отметив, что надо поплотнее заняться поисками координат Кэти.
– Уж такой это был человек, – ответил Томми. Казалось, он вот-вот скажет что-то еще, но повисла пауза.
– Так что же?
– Ну, той весной с ним вроде как творилось что-то… не то, – заметил Томми.
Я наклонился вперед, готовый слушать продолжение. Но Томми замолчал. Он разрезал сосиску напополам, а потом на четвертинки и осьмушки, которые сложил в кучку на краю своей тарелки.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я наконец.
– Он был… Импульсивнее, чем обычно, что ли.
Томми открыл пакетик сахара и высыпал его в свой кофе, после чего сложил коричневую бумажку аккуратным квадратиком.
Он не спешил выговориться, и мне показалось, что это делается намеренно. Конечно, он меня не знал, но мог бы оценить, каково мне приходится в этой клинике в качестве второго пришествия доктора Гилмера.
Я легонько надавил.
– Да нет, никакого помешательства там и близко не было, – отмахнулся Томми. – Просто в декабре они с Кэти расстались, и после этого он стал много пить. Заходил в местный бар даже в будни. Всякие совсем нехарактерные для него истории рассказывал вроде нового внедорожника или хождения по бабам. Ну, слушайте, после сорока у всех бывает кризис среднего возраста. Просто у него он проходил острее.
После этого мы немного помолчали. Я попросил еще чашку кофе и счет. Когда его принесли, Томми вытащил бумажник, но я замахал рукой.
– Когда ты видел его в последний раз?
Он не смотрел мне в глаза, и я заметил, что его лицо постепенно краснеет.
– В последний раз я видел его на суде, – ответил он.
Я прикинул. Примерно шесть лет назад.
Мне хотелось узнать побольше, но как раз, когда я собрался задать следующий вопрос («Каким был Винс в дни до и после убийства?»), подошла официантка с кассовым чеком. Я на какие-то секунды отвел взгляд, чтобы расписаться и оставить чаевые, а когда снова поднял глаза, Томми уже стоял у стола и готовился уходить. Он любезно поблагодарил меня, но казался немного разволновавшимся. Я спросил, можно ли будет встретиться еще раз.
– Да, буду рад, – заверил он.
Но по выражению лица было невозможно определить, так ли это на самом деле.
Итак, я вернулся в интернет. Из газетных статей я узнал, что Винс Гилмер удавил отца веревкой и отрезал ему пальцы садовым секатором. Я узнал, что еще несколько дней после убийства он работал в клинике, пока его не поместили под домашний арест. И еще я узнал, что Долтона лечили в хорошо знакомой мне психиатрической больнице, где я проходил свою первую клиническую практику и куда ко мне приехала Дейдре.
Больница Бротон снискала дурную славу. Ее построили в 1875 году по настоянию Дороти Дикс, заложившей основы защиты прав психически больных людей, и изначально она была одним из самых прогрессивных заведений подобного рода в стране. Здания больницы, разместившейся на трехстах акрах у подножия хребта Смоки-Маунтиз, походили на великолепные шато в викторианском и неогреческом стиле. В начале двадцатого века больница была практически на самоокупаемости: пациенты выращивали овощи, строили дороги и работали на молочной ферме. Условия содержания больных были необычно благоприятными для тех времен.
За следующие сто лет больница постепенно превратилась в одну из самых страшных в Северной Каролине. После Второй мировой войны количество пациентов резко возросло, а уровень медицинской помощи снизился. Теплицы пришли в упадок, молочная ферма заброшена. После войны Бротон стал конечной остановкой для тяжелых психических больных, и многие пациенты опасались, что останутся там навсегда.
Когда студентом-третьекурсником я приехал туда в 2003 году, эта больница остановилась где-то между своим славным прошлым и крайним упадком. Я мечтал пройти свою первую клиническую практику в отделении реанимации, а оказался в психиатрической больнице. Нам с Дейдре выделили служебное жилье на территории – квартирку на втором этаже, похожую на привет из 1972 года. Грязный линолеум на полу, потрескавшийся пластик кухонного стола и обветшавшие окна, из которых вечно дуло. Зато это был наш первый общий дом.
Каждое утро мы с Дердри шли по обсаженной деревьями аллее к подростковому отделению, где меня дожидались мои пациентки – тринадцать очень эмоциональных, психически неуравновешенных девочек. За свою короткую жизнь они пережили больше невзгод, чем я мог себе представить, и скопили целую кучу диагнозов. Как новичок в психиатрии, я называл их «неблагополучными».
Что же касается меня, то я целиком и полностью верил всем их рассказам.
Эти истории все еще живы в моей памяти. Девушка, а скорее девочка, почти полжизни состоявшая в лос-анджелесской уличной банде и признавшаяся мне в убийстве мужчины. Девушка из Чикаго, над которой надругались три четы приемных родителей. Девочка из Шарлотта, похожая на восьмиклассницу-отличницу, которая угрожала убийством собственной матери.
Они были симпатичными, но психически неуравновешенными. Биполярное расстройство и физические и эмоциональные травмы были для этих детей нормой жизни, и практически ежедневно кого-то из них приходилось обездвиживать из-за вспышек агрессии. Им была свойственна выученная беспомощность, совершенно незнакомая мне, хорошо воспитанному мальчику из обеспеченной семьи. Они получали свои первые психиатрические диагнозы в том же возрасте, в котором я собирал открытки с портретами знаменитых бейсболистов. Их детские годы были полны тревог и опасностей, и они сознавали, что в будущем их ждет то же самое. Они понимали, что за этой больницей последует колония для несовершеннолетних, и мысленно уже согласились – жизнь для них проиграна. Их рассказы ранили меня.
В течение дня я проводил первичные психологические консультации. Сначала моими основными медицинскими инструментами были сероквель, зипрекса, арипипразол, галоперидол и лоразепам. Но со временем девочки стали доверять мне, а я понял, что выслушать человека бывает полезнее, чем назначить ему лекарство. У большинства моих пациенток никогда не было врача, готового слушать их рассказы с таким же неподдельным интересом. Разумеется, я еще не был полноценным практикующим врачом, но оказалось, что если позволить себе быть естественным и восприимчивым, то они видят во мне союзника, а не очередное авторитетное лицо, которому нельзя доверять. А посмотрев, как мастерски Дейдре занимается с ними йогой, я понял, что подходить к лечению психиатрических заболеваний можно по-разному. Как нейробиолог я знал, что многие проблемы моих пациенток обусловлены химическими процессами головного мозга. А как начинающий терапевт я понимал, что исцеление зависит далеко не только от нейротрансмиттеров и гормонов.
Жизнь измотала моих пациенток, и вместо того, чтобы пичкать их таблетками, я хотел помочь им вырваться из сложившихся реалий. Они не нуждались ни во мне, ни в лекарствах – они нуждались в родителях и спокойной домашней жизни. Им нужно был вспомнить, как предаются мечтам.
В их возрасте я мечтал о полетах. Возможно, поэтому на последней неделе моей практики в Бротоне я велел всем моим подопечным выглянуть из окон их общежития ровно в 14:30. Вылазка к близлежащей горе Берк была бы лучшим способом продемонстрировать этим девочкам восторг полета. Но никто не разрешил бы мне привезти в горное ущелье девочек подросткового возраста с суицидальными наклонностями. Поэтому я решил, что покажу им, как взлетаю с горы на моем ярко-желтом параплане.
План состоял в том, чтобы выбраться на утес рядом с пиком, поймать восходящий поток воздуха, пролететь над территорией Бротона и приземлиться на примыкающем к ней поле. Это был откровенно символический акт, и я понимал, что со стороны он покажется безумием. За такого рода вещи можно было и самому угодить в Бротон. Поэтому я не стал рассказывать об этом своему руководителю практики, а просто приехал к вершине горы с парапланом.
Я предвкушал великолепное зрелище: вот я взлетаю ввысь над зеленеющей долиной, а затем медленно снижаюсь величавыми виражами под желтым крылом параплана, сияющим в лучах солнца. И мои пациентки видят, что даже их чопорный доктор-практикант не чужд сумасшествия и готов рискнуть жизнью, чтобы вызывать улыбки на их лицах.
Однако ничего получилось. Как и во многих других случаях, сказочной концовки эти девочки не дождались. Пока я распаковывал и проверял параплан, небо покрылось грозными кучевыми облаками и начался сильный боковой ветер. Взлетать было слишком опасно, да и невозможно. Половина третьего давно миновала, а я все еще торчал под деревом на вершине горы, представляя, как мои подопечные всматриваются в небо через испещренные каплями дождя окна. Еще одно разочарование в долгой череде таких же.
Почти десять лет спустя казалось закономерным, что мы с Винсом пересекаемся в еще одном плане. Дело в том, что Долтон был пациентом Бротона, когда я проходил там клиническую практику, а не только непосредственно перед гибелью.
Засидевшись допоздна в офисе за чтением старых газетных статей, я невольно спрашивал себя: были ли мы знакомы? Я помнил гериатрическое отделение Бротона во всех мельчайших деталях и в свое время побеседовал чуть ли не со всеми пациентами с деменцией. Но лицо, смотревшее на меня со страниц газет, я не узнавал.
От Терри я знал, что Долтон поступил в Бротон в 2002 году, когда Винс больше не мог ухаживать за ним дома. Долтон страдал от галлюцинаций, скорее всего, отягощенных самолечением. Его поведение часто бывало импульсивным и непредсказуемым. Врачи в Бротоне считали, что у него некая форма шизофрении на фоне прогрессирующего слабоумия. Я вновь спросил себя, почему Винс решил покататься с ним на байдарке, вместо того чтобы немедленно доставить туда, где ему оказывали бы столь необходимую медицинскую помощь.
Примерно в половине седьмого вечера, когда я уже заканчивал с графиками и электронными письмами, в дверь кабинета неуверенно постучали.
– Входите, – сказал я не поднимая головы.
– Вы еще здесь, – смущенно сказала Лора. На ее плече висела сумочка, а в руках она держала еще одну стопку скрепленных степлером бумаг. – Я обнаружила кое-что еще. Вы должны это видеть, – сказала она, вручая мне стопку.
Страницы представляли собой перечень имен, городов и стран, сопровождавшийся краткими, часто пугающими комментариями: «убита жена», «убита сестра», «убит отец».
Вверху первой страницы была фотография мальчика и деда с крупными рыбинами (похоже, окунями) в руках и радостными улыбками. Текст под ней заставлял посерьезнеть:
Кристофер Питтман, 12 лет (паксил, затем золофт)
В семье звали «дедушкина тень», всегда был очень близок со своим дедом. Вскоре после назначения золофта застрелил дедушку и бабушку и поджег дом. В течение трех лет дожидался судебного процесса в заключении, после чего его судили как взрослого, что допускается американским законодательством. Защита заявляла о непреднамеренной интоксикации. Юристы компании – производителя препарата ожидали связывания склонности к убийству с приемом золофта и с самого начала выступали на стороне обвинения. Присяжные сделали выбор в пользу преднамеренного убийства. Поданная апелляция на приговор находится на рассмотрении.
– Что это? – спросил я, пролистывая страницы дальше.
– Это список людей, совершивших насильственные преступления после начала или прекращения приема селективного ингибитора обратного захвата серотонина (СИОЗС). Именно этим другой доктор Гилмер объяснял убийство своего отца, – пояснила Лора.
Я нахмурился:
– Что-то не помню, чтобы на медицинском факультете был курс по медикаментам-убийцам.
Эти материалы собрала женщина из Великобритании, утверждавшая о наличии связи между синдромом отмены СИОЗС и насилием. В многостраничном списке были убийства и самоубийства. Люди всех возрастов, от двенадцати до семидесяти пяти. Множество различных видов СИОЗС, самых распространенных антидепрессантов на рынке. Одни акты насилия совершали люди, только начавшие прием этих препаратов, другие после его приостановки. Матери, убившие своих младенцев; молодые люди, бессистемно нападавшие на незнакомцев; насильственные действия, совершенные людьми, никогда прежде не делавшими ничего подобного.
Мне стало интересно, можно ли верифицировать эти истории, есть ли у этого перечня какая-то валидность. Кое-где были ссылки на другие источники, но в большинстве случаев подкрепляющие доказательства отсутствовали.
А потом на четвертой странице я прочитал:
Винс Гилмер, 42 года, из Флетчера, штат С. Каролина
(отмена антидепрессанта).
Удавил своего отца и обезобразил труп. Не смог противиться порыву убивать вследствие прекращения приема антидепрессанта.
Я продолжал листать, и мне попалось на глаза другое имя. Эта история была знакома мне уже давно: отец моего приятеля, успешный врач, был осужден за покушение на убийство собственной жены. Я знал, что она выжила, и, более того, был знаком с ней. Но не знал, что отец приятеля действительно сел в тюрьму, а потом успешно сослался на состояние аффекта, обусловленное синдромом отмены СИОЗС, и его приговор сократили всего до двух лет лишения свободы.
Знакомые имена в списке немного смягчили мой скепсис. Возможно, все действительно так, и агрессия Винса отчасти объясняется синдромом отмены СИОЗС.
Лора кашлянула.
– Послушайте, доктор Гилмер. Я знаю, что это так и есть, – сказала она. – Когда я была маленькой, моя мама попала в Мексике в серьезную катастрофу. Ее машину переехал поезд. Слава богу, она осталась жива, но получила черепно-мозговую травму, и ее пришлось посадить на таблетки, чтобы сдерживать безумные смены настроений. В том числе она принимала СИОЗС. Все мое детство я следила за тем, чтобы она глотала свои пилюли. И каждый раз, когда они вдруг заканчивалось, она словно…
Она замолчала, и я увидел, что ее глаза наполнились слезами.
– Она словно становилась другим человеком, – закончила Лора.
Лора уехала домой, а я еще долго перечитывал материалы об ужасных последствиях синдрома отмены СИОЗС. Потом я вернулся к одному из репоражей в Bristol Herald Courier. Мне бросилась в глаза одна строчка:
«У меня серотониновый мозг. В голове как будто медуза электричеством бьет», – сказал Винс.
Начиная с вечера своего ареста он говорил полицейским, что у него плохо с головой именно потому, что он прекратил принимать ципралекс. Он также заявлял о необычных физических симптомах, которые иногда были заметны на записях с тюремных камер видеонаблюдения: лицевые тики, сутулость и неуклюжая шаркающая походка. Но, судя по тону статей, которые я прочитал, в то время ему никто не поверил. Ни во время предварительного заключения, ни на суде, ни после него, в федеральной тюрьме.
Однако как нейробиолог я знал, что антидепрессанты изменяют химические процессы головного мозга. А как терапевт я понимал, что слезать с них бывает непросто. Я убеждался в этом множество раз на примере моих пациентов.
Поддержание функциональности головного мозга требует удивительной физиологической эквилибристики. По сути дела, наша способность функционировать, наше сознание и наши настроения целиком и полностью зависят от простых аминокислот, управляющих сложными процессами взаимодействия миллиардов нервных клеток человеческого организма. Это так называемые нейротрансмиттеры, которые обеспечивают передачу сообщений от одного нейрона к другому через синапсы. Нейротрансмиттеры – мессенджеры нервной системы, позволяющие головному мозгу и организму коммуницировать. Одни из них предназначены для передачи нервного возбуждения, а другие для его подавления. Подобно включающимся и отключающимся компьютерным микросхемам, наши нейроны скачут между этими противоположными состояниями возбуждения и торможения. Это простой бинарный код и в то же время сложнейшее явление природы.
Одним из самых известных (и неверно понимаемых) нейротрансмиттеров является серотонин. Он помогает регулировать такие жизненные функции, как сон, зрение и болевые ощущения, но предметом фармацевтических исследований последних десятилетий он стал благодаря связи с ощущениями благополучия и счастья. Психотропные средства для борьбы с депрессией, избирательно повышающие уровень серотонина в головном мозге, разрабатывались с начала 1970-х годов. Первым из таких селективных ингибиторов обратного захвата серотонина (СИОЗС) стал прозак, поступивший в оборот в 1986 году. В наши дни какой-то вид СИОЗС ежедневно принимает каждый шестой американец[242], и в подавляющем большинстве эти люди почти не испытывают вредных побочных эффектов.
Обычно серотонин распадается сразу после того, как выполняет свою главную работу – стимуляцию соседнего нейрона. Поскольку СИОЗС препятствует этому распаду и способствует накоплению дополнительных количеств серотонина, психическое состояние человека улучшается.
Однако все не так просто, как может показаться.
Дело в том, что изменение синаптических концентраций нейротрансмиттеров может быть палкой о двух концах. Нервные клетки обязаны включаться и выключаться очень быстро, чтобы не выгорать. Именно поэтому так опасны психостимуляторы: производя избыточные количества дофамина, другого возбуждающего нейротрансмиттера, они подавляют способность клеток к саморегуляции и могут даже разрушать их. При излишней стимуляции нейронов чувство любви и ощущение благополучия могут превратиться в агрессию и тревожность.
Аномально высокий уровень нейротрансмиттеров может оказаться губительным. В то же время нет ничего хорошего и в низких уровнях серотонина и дофамина, как бывает при болезни Паркинсона и некоторых формах деменции. Химия нервных процессов – тонкий баланс. Несмотря на замечательные успехи нейробиологии, управление им с помощью лекарств не является точной наукой, и в этом плане мы остаемся пещерными людьми с самыми незамысловатыми инструментами.
В моей практике я наблюдал весь спектр клинических реакций на психотропные вещества. Я видел, как некоторые препараты ряда СИОЗС избавляют людей от глубочайших депрессий, но в то же время – как они усугубляют тревожность, бессонницу, возбуждение, маниакальные эпизоды и даже суицидальные мысли.
