Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Моя дорогая Лупита,

спустя долгое время я наконец-то вновь решился дать тебе о себе знать. Это уже второе письмо, которое я тебе пишу; первое, признаюсь, я так и не закончил – и, оглядываясь назад, должен сказать: к счастью. Ибо прежние мои строки были проникнуты отчаянием, столь беспросветным, что они вряд ли могли бы обнадежить, а ведь моя обязанность перед тобой – не только поддерживать тебя материально, но и вселять в твое сердце бодрость и надежду.

Трудные времена еще не миновали, но я осмеливаюсь надеяться на лучшее. НАДЕЖДА, Лупита, – это дар, одно из величайших отличий человека от животного, и потому мы не должны ее терять! Да, я уже потерял ее, когда, запутывая все глубже в хитросплетениях рока, против воли оказался лицом к лицу с врагом, который был тем более страшен, потому что был невидимкой.

Я потерял мужество. Но Марвин (который, как всегда, передает тебе сердечный привет) вернул мне ЕЕ – и с нею вновь вселил в меня волю вырваться из тех сетей, в которые я – позволь мне подчеркнуть это еще раз, Лупита – попал не по своей вине.

Жизнь есть борьба, Лупита. Человек ДОЛЖЕН бороться. Но не за себя, а за тех, кто ему дорог, – только тогда эта борьба во имя добра.

Пишет тебе с новыми силами

твой папа Норберт

P. S. Я, по крайней мере, постараюсь – ибо не знаю, выиграю ли эту битву.

P. P. S. Ты бы только видела эти куриные паштетные пирожки, которые я только что достал из холодильника! Ах, Лупита! Ах, Лупита, КАКАЯ РАДОСТЬ ДЛЯ ГЛАЗ!

«Да, так», – подумал Хайнлайн, пристально всматриваясь в противни, что покоились на рабочей столешнице. Это с полным правом можно было назвать настоящим кулинарным чудом. Смесь измельченных тыквенных семечек, тертого миндаля, морской соли и алой остроты красного перца, в которой он бережно обвалял мясное тесто, искрилась всеми мыслимыми оттенками, словно на поверхности этих крошечных шариков рассыпался звездный прах, затерялись драгоценные камни и хрупкие алмазные кристаллы.

И казалось, что вся эта пряная россыпь хранила в себе тайну, оживлявшую ее изнутри, подобно тому, как древние алхимики верили в магическую силу своих порошков, скрывавших под сыпучей коркой все домостроительство космоса древнего демиурга.

В былые времена Хайнлайн без раздумий приготовил бы как минимум с полдюжины противней этих изысканных яств, но на сей раз их оказалось всего два. И все же оставался вопрос, будет ли все продано: теперь, казалось, даже самые безотказные покупатели, словно устроившие против него заговор, обходили его лавку стороной. Но сдаваться явно не входило в его планы – не теперь, не сейчас. «Борьба, – писал он своей подопечной из Сомали, – продолжается».

Хайнлайн не впервые оказывался на грани капитуляции, и, как это уже не раз бывало, тревога за Марвина каждый раз возвращала ему силы. Теперь же именно мальчик стал для него тем живым примером стойкости, что заставил Норберта пересмотреть свои сомнения.

Как всегда, прежде чем выставить результаты своего труда в стеклянной витрине, он предложил Марвину попробовать первый кусочек – своего рода ритуал, утверждавший доверие к мальчику и к собственному мастерству. Не было никаких оснований сомневаться в его суждениях – ни в отношении мясных пралине (с его сдержанным, но выразительным «г-гуд»), ни относительно содержимого ящиков. Мальчик обладал поистине исключительной наблюдательностью, и если он утверждал, что деньги подлинные, Хайнлайн не колебался ни мгновения – даже если и не мог найти этому вразумительного объяснения. Ведь не подлежало сомнению, что еще совсем недавно эти деньги были фальшивыми.

Марвин наскоро починил надломанную крышку, и тогда Хайнлайн, не без внутреннего содрогания, отнес ящик обратно в подвал, где, заново осмотрев содержимое, с удивлением убедился, что зрением, несмотря на утраченные вкусовые чувства, он все еще обладает в полной мере, и это дарило ему утешение, что хотя бы этот орган уцелел среди многочисленных потерь.

Следы ржавчины, которые он заметил у порога холодильной камеры, действительно были свежими. И насчет измененного угла дверной задвижки Хайнлайн не ошибался. Он все верно заметил, но сделал из этого неверные выводы.

Никаких ночных выходов, по всей вероятности, не было – ни у Никласа Роттмана, ни у его матери. Бедняга господин Пайзель также оставался на своем месте, как и отец Хайнлайна, Адам Морлок и (не напоследок) собака. Никто из них не покидал холодильную камеру.

Кто-то вошел туда. Не призрак, а Марвин.

Юноша не раз поражал Хайнлайна своими неожиданными способностями, и потому тот лишь слегка удивился, когда Марвин без особого труда запустил планшет Адама Морлока. То, что он сумел подобрать код, Хайнлайн объяснял себе исключительно некоей сверхъестественной способностью, но все оказалось куда прозаичнее – в соответствии со своей натурой парень следовал логике и действовал строго рационально.

Он ухаживал за Хайнлайном, охваченным лихорадкой, и не оставлял без внимания лавку, в которой находил свой скромный приют. По вечерам терпеливо ждал, пока минутная стрелка старинных часов, висящих над стойкой закусочной, достигнет своей строгой отметины, – и тогда с точностью, достойной хронометра, опускал тяжелые железные решетки витрин, будто запирая этот лубочный мир на ночь. После этого садился на обветшавшую скамью и неспешно пил свой яблочный сок, глядя на улицу с видом человека, который знает цену каждому мгновению.

Когда торговый зал и кухня сияли безукоризненной чистотой, он, как всегда, брал в руки планшет. И тут его взгляд упал на сканер отпечатка пальца. Тогда, не колеблясь, он взял один из японских ножей Хайнлайна – лезвие тонкое, изящное, почти поэтичное в своей смертоносной красоте – и спустился в подвал. Там, в полумраке, он выполнил и эту задачу, как и все прочие, которые ставила перед ним судьба.

Все это Хайнлайн был вынужден воссоздавать в своем воображении, собирать по осколкам, словно мозаику, ибо Марвин по своей натуре был не особо словоохотлив. Тот факт, что он, с присущей ему педантичной аккуратностью, уложил палец Морлока в морозильную камеру сразу после разблокировки, лишь подтверждал его врожденное чувство порядка. Это было почти логично. Следом парень установил код – но вот почему он ввел номерной знак «Мерседеса» Морлока, оставалось лишь догадываться. На немой вопрос Хайнлайна последовала его обескураживающая реплика:

– А… а почему бы и нет?

«Палец, значит, не был посланием, – размышлял Хайнлайн, перенося пустые противни обратно на кухню, – а в каком-то смысле даже являлся доброй вестью». Обстановка слегка разрядилась, но, конечно, поводов для спокойствия еще не было.

– П-почему бы и нет?

Убийство Кеферберга, разумеется, всколыхнуло всю округу; шокирующее кровавое побоище, обрушившееся на безвинного обывателя, уже несколько дней не сходило со страниц желтой прессы. Очевидно, полиция не спешила делиться с журналистами подробностями, так что статьи ограничивались дикими спекуляциями о клановой преступности, международных бандах и подпольных сделках («ВЕЛ ЛИ ИОГАНН К. ДВОЙНУЮ ИГРУ?»).

Хайнлайн бережно опустил противни в раковину и медленно открыл кран. Вода, струясь, запела своим вечным горловым напевом, и в этом звуке было что-то древнее и успокаивающее, словно сама природа приходила в движение. Сквозь качающуюся дверь он взглянул на витрину в дальнем конце опустевшего торгового зала – за стеклом простирался другой мир, полный угроз и возможных опасностей.

Кто бы ни стоял за убийством Кеферберга, они могли появиться в любую минуту – словно бесплотные тени, не знающие ни сна, ни устали. Не наблюдают ли они уже за ним? Не попал ли он уже в чей-то невидимый прицел? Возможностей было предостаточно – Норберт ощущал это кожей: отныне любая из сотен возможностей стала пугающей и реальной. В каждом окне домов, что теснились слева и справа от опустевшей гостиницы Кеферберга, мог притаиться хищный снайпер; в густой тени старого дерева, что одиноко высилось напротив в парке, тоже могла затаиться угроза.

И нельзя было забывать про стопку ящиков у самого входа в закусочную – за ними легко спрятаться, точно за баррикадой; а еще про инкассаторский фургон, что стоял у тротуара, отливающий сталью и мраком, готовый в любой миг приютить за своей спиной того, кто замыслил убийство.

А может быть, они действовали совсем иначе? А если они вовсе и не пытались скрыться, а лишь ловко замаскировались?

Молодая женщина на парковой скамье, казалось бы целиком поглощенная затасканным дешевым романом и лениво покачивающая ногой коляску, – разве не могла она всего лишь притворяться заботливой матерью, дожидаясь того мгновения, когда из-под одеяла внезапно блеснет дуло спрятанного автомата?

А эти двое почтальонов у стойки напротив – с какой нарочитой скукой они жевали свои унылые сосиски! Разве один из них, то и дело косясь, не поглядывал сюда, точно ястреб, поджидающий свою добычу? И ведь под курткой у него вполне могло притаиться оружие, тусклое и предательское в своей обыденности…

Марвин, считавший мелочь у кассы с каким-то трогательным усердием, находился прямо на линии огня – он, Хайнлайн, понимал…

Звонок двери заставил Норберта вздрогнуть, но вместо широкоплечего киллера в полосатом костюме, с низко надвинутой на лоб шляпой и оружием наготове, вошел молодой человек с острой козлиной бородкой Пана, который, не удостоив Хайнлайна и взглядом, с обычным равнодушием прошел к своему привычному месту, неся под мышкой аккуратно сложенную газету. Марвин, стоявший за кассой, бросил в сторону Хайнлайна вопросительный взгляд из-за распашной двери кухни, и тот кивнул ему в знак того, что юноше дозволено обслужить гостя.

Пока Марвин готовил кофе с молоком, Хайнлайн взял щетку для мытья посуды и начал оттирать противни. Размышлять о возможных угрозах было делом бесполезным. Более того, попросту безрассудным, если при этом забывать о реальных проблемах. Следуя заветам Адама Морлока, ситуацию следовало сначала проанализировать, прежде чем принимать решение. Но как поступить, если сталкиваешься с загадкой?

То, что Марвин побывал в холодильной камере, объясняло многое, но не все. Следы, которые Хайнлайн заметил утром после грозы, принадлежали не ему. Значит, там побывал кто-то еще.

Хайнлайн расставил противни на металлическом каркасе для сушки и, словно освобождая душу от тягостных капель, дал воде стечь, слыша, как она с тихим плеском исчезает в недрах раковины. Он отчаянно пытался отогнать от себя назойливую мысль, но она, словно навязчивая муха, возвращалась вновь и вновь в щель сознания, и Норберт уже не мог не предаваться мучительным догадкам о той самой, другой возможности.

Чтобы развеять мрак своих подозрений, ему следовало бы войти в холодильную камеру – но это было слишком. На это он не решился. Можно было бы обратиться к Марвину, но… что бы он сказал ему? «Когда ты отрезал палец Адаму Морлоку – как это вообще произнести? – не заметил ли чего-то необычного? Были ли следы того, что дверь холодильной камеры была открыта изнутри? Всё ли на своих местах?»

Он закрыл глаза и услышал собственный голос, дрожащий и бестелесный, точно шепот призрака:

– Знаешь, мне приснилось, что мой отец танцует бешеный вальс с искривленной госпожой Роттман. Глупости, конечно, но… есть признаки того, что Никлас Роттман мог все-таки выбраться из подвала. Он ведь пытался, я видел царапины на стенах, следы его кровавых ногтей… Может быть, позже ему это удалось, как ты думаешь?

Хайнлайн чувствовал, как ледяная когтистая рука сжимает ему сердце, оставляя на нем борозды одиночества и стыда.

Бульканье убывающей воды вырвало Хайнлайна из густого оцепенения мыслей. И, словно в ответ на его внутренние тревоги, за перегородкой раздалось шипение: Марвин, стоя у кофемашины, взбивал молоко для капучино тому самому гостю, который только что отложил в сторону свою затасканную газету и теперь склонился над экраном телефона, поглощенный перепиской своих фантомов.

Хайнлайн тщательно вытер руки – даже влажное полотенце, казалось, холодило ему сердце. Должно же быть другое, простое и внятное объяснение, убеждал он себя. Только когда это объяснение будет найдено, он сможет приблизиться к разгадке. Но где его искать? Нужна была хоть какая-то зацепка…

Он взял планшет Морлока с кухонной столешницы и ввел код. Экран засветился; Хайнлайн коснулся голубого значка, чтобы открыть мессенджер. Две загадочных строки чисел исчезли. Говорили, что такие мессенджеры популярны не только из-за шифрования, но и благодаря функции, позволяющей сообщениям автоматически исчезать через определенный срок, что, видимо, и произошло с полным чатом. Но у полиции, конечно, имелись специалисты, способные хотя бы частично восстановить удаленные данные и, быть может, выйти на след.

Норберт Хайнлайн не мог этого сделать. На Марвина рассчитывать тоже не приходилось – при всей его убежденности в уникальности мальчика, к сверхъестественным способностям тот все же не имел отношения да и вряд ли окажется скрытым компьютерным гением.

Хайнлайн вновь оказался наедине с самим собой, отрезанный от помощи и поддержки, словно узник в клетке собственных мыслей. Он понимал, что не может предпринять ничего решительного. Но тут его осенило: одно, пожалуй, он все-таки мог. Пусть он не в состоянии отследить путь, но разве нельзя проложить новый след? След, что, казалось бы, вел к нему – но при этом не представлял для него никакой угрозы?

В это время Марвин поставил на стол перед гостем чашку с кофе, слегка поправил хрустальную вазу с одинокой розой и так же бесшумно удалился. Молодой человек с острой бородкой сидел у окна, залитый мягким светом полуденного солнца, и не выказывал ни малейшего признака интереса к происходящему.

Хайнлайн ткнул пальцем в экран. В нижней части дисплея открылось узкое окошко: «Написать сообщение». Он вздохнул. Попытка стоила того, чтобы ее сделать, – а вдруг? Но что именно он должен был написать? Последнее сообщение состояло всего лишь из восьми загадочных цифр.

Набравшись смелости, Хайнлайн наугад ввел еще восемь цифр, надеясь, что эта выдуманная наспех комбинация сможет спровоцировать ответ и дать ему наконец хоть какую-то подсказку. А если ничего не произойдет… Ну что ж, он хотя бы попытался.

Хайнлайн приготовился к долгому ожиданию, осознавая, что в таких делах торопливость редко приносит плоды. И все же, едва его палец коснулся кнопки «Отправить», не прошло и полсекунды, как в пустом торговом зале раздался пронзительный сигнал – знакомый звук мобильного телефона, предвещающий входящее сообщение. Этот звук был полон тревоги и обещания.

Гость, который еще мгновение назад казался погруженным в свое безмятежное безразличие, вскочил с места, словно подстреленный, и, не удосужившись сделать даже глотка из своей чашки, стремглав покинул магазин.

Ровно через тридцать две минуты после того, как Хайнлайн отправил свое сообщение, на планшет Морлока пришел ответ – от пользователя, назвавшегося «красный». И хотя на сей раз это не были загадочные цифры, а всего лишь восемь одинаковых знаков вопроса, они в точности отражали состояние души самого Хайнлайна: «????????»

На этом нить оборвалась, и Норберт понял, что в этом направлении ему больше не продвинуться. Но была и другая мысль. То, что телефон молодого человека отозвался столь быстро, могло, конечно, быть всего лишь совпадением. Однако этот субъект с его вульгарными татуировками, небрежной одеждой и не в последнюю очередь отвратительными манерами с самого начала казался Хайнлайну подозрительным – словно персонаж из дурного сна, где все кажется слишком очевидным, чтобы быть лишь случайностью.

Поскольку на следующий день молодой человек так и не появился, Хайнлайн решил повторить свой эксперимент через день, но на сей раз безуспешно: ответа не последовало. Он не считал это опровержением своей догадки, ибо телефон молодого человека не лежал на мраморном столике; он мог быть переведен в беззвучный режим в одном из карманов его джинсов, а может, его и вовсе не было с хозяином.

Хайнлайн твердо решил не спускать с него глаз. И вот, когда спустя еще три дня молодой человек, все-таки явившись, покидал лавку, он, вопреки обыкновению, не свернул налево, а пошел направо, в сторону оперного театра. Хайнлайн, не выказывая ни малейшего волнения, тихо последовал за ним, скрываясь в тени улицы, и с немым любопытством наблюдал, как молодой человек скрылся в дверях копировального салона Бритты Лакберг.

Детективный инстинкт Хайнлайна пробудился. Когда отправитель под именем «зеленый» прислал на планшет Морлока очередную числовую комбинацию – 29 080 400, – он даже не пытался понять ее смысл.

У него появилась иная зацепка.

– Прекрасное филе дикого лосося! – воскликнул Хайнлайн, стараясь перекричать треск и шум работающих копировальных машин. На кончиках пальцев правой руки он виртуозно балансировал фарфоровой тарелкой, а затем с ловкостью настоящего метрдотеля поставил ее на прилавок Бритты Лакберг. – С хрустящей корочкой из пармезана и с нежнейшим…

– Разрешишь? – Она с трудом протиснулась мимо него с охапкой бумаги для копира, которая с глухим стуком приземлилась возле аппарата. – Минуточку…

– …с нежнейшим кремом из смородины и хрена, – не потеряв равновесия, завершил Хайнлайн и протянул ей тщательно завернутый в салфетку комплект столовых приборов. – Рецепт достался мне от деда.

– Выглядит восхитительно, – промолвила Бритта Лакберг, осторожно разворачивая приборы, и, наколов на вилку кусочек паштета, отправила его в рот с видом гастрономического знатока. – И вкус превосходный, – проговорила она с набитым ртом.

– Спасибо, – кивнул Хайнлайн.

– Нет, это тебе спасибо! – ответила она с мягкой улыбкой, в которой светились искорки неподкупной благодарности.

Так же как Хайнлайн давно воспринимал Марвина почти как сына, Бритта для него стала кем-то вроде дочери. Норберт не только любил ее общество, но и наслаждался видом того, как она ест. Он с интересом следил за каждым ее движением – как она жевала, как глотала, как с каждым прикрытием глаз словно смаковала каждый оттенок изысканного букета ароматов, который он когда-то был способен различать до мельчайших нюансов. Ему это было теперь недоступно. Так было и сейчас. Но он пришел к Бритте Лакберг по другой причине.

Воздух в тесном помещении был удушливым, стены были заставлены до последнего сантиметра копировальными аппаратами всех размеров; повсюду царил запах горячего пластика, жесткого ковра и свежей офсетной бумаги. Между ними громоздились картонные коробки, рулоны бумаги и плакаты до самого потолка. Немногие свободные места на стенах были завешаны афишами (Мы печатаем ЛЮБУЮ футболку!), объявлениями (50 % скидка студентам – только при предъявлении студенческого билета) и предупреждениями (НЕ ПОЛЬЗУЙТЕСЬ САМОСТОЯТЕЛЬНО ЦВЕТНЫМ ПРИНТЕРОМ!!!).

– Похоже, у тебя здесь работы невпроворот, – начал Хайнлайн, стараясь не сразу перейти к делу. – Опять задерживаешься допоздна?

Диссертация, пояснила Бритта между двумя уколами вилки, которую должны забрать завтра утром.

– Десять экземпляров, почти двести страниц. Я предложила спиральный переплет. – Она не спеша откинула со лба непокорную прядь волос – это движение Хайнлайн уже начинал воспринимать как особую, почти интимную черту ее облика, едва ли не его любимую. – Но нет, – продолжила Бритта с легким оттенком иронии, – он непременно хочет клееный переплет. Ах, эти люди… – сказала она, и в ее голосе прозвучала усталость.

– Клиент сам определяет, чего он хочет, – заметил Хайнлайн, позволив себе наставнический тон, который при всей своей строгости вполне соответствовал его возрасту и многолетнему опыту. – Наша задача – предложить ему качество.

– Качество? – фыркнула Бритта, откинув голову с легкой досадой, словно услышав банальность, слишком часто повторяемую. – Тут все решает цена, Норберт! В интернете полно контор, где все это можно заказать онлайн в два счета! Они не только быстрее, но и дешевле. Я еще радуюсь, что хоть кто-то до меня доходит…

– Потому что ты предлагаешь личную консультацию, Бритта. Это со временем обязательно даст свои плоды. Ведь, кроме качества, самое важное – непосредственный контакт с клиентом…

– У тебя может быть, – отрезала она, устало закатывая глаза.

– И у тебя тоже, – настаивал Хайнлайн, в глубине души видя перед собой логотип своего нового конкурента с усатым поваром, чья улыбка все больше напоминала издевательский оскал. – Конкуренция – двигатель торговли, – произнес он, чувствуя, как это лукавое лицо из мира рекламы превращается в насмешливую маску тролля.

– Ну, как знаешь, – вздохнула Бритта и соскребла последние крошки с тарелки, потом облизала вилку. – Спасибо еще раз! Ну что ж… мне снова пора за работу. – С этими словами она обреченно вскинула руки, словно сдаваясь перед усталостью, и посмотрела на него с утомленной улыбкой, в которой светилась не горечь, но тихое, почти родственное понимание.

– Только не переусердствуй, – наставительно заметил Хайнлайн, наконец переходя к главной причине своего визита. У него было два часа, чтобы обдумать свою легенду, которая, увы, держалась на кучке безобидной лжи. Но это было простительно: расскажи он Бритте всю правду – и тем самым поставил бы ее под угрозу.

Норберт принялся непринужденно рассказывать о якобы забытом бумажнике одного клиента (первая ложь). Хайнлайн выбежал за ним на улицу (правда), чтобы вернуть бумажник (ложь), и заметил, как клиент вошел в лавку Бритты (правда). Потом появилась новая клиентка (ложь), и Хайнлайн не смог сразу выйти (ложь), а занялся этим только после закрытия магазина (правда – по крайней мере частично).

– Лет двадцать пять, рубашка в цветочек, джинсы и белые кроссовки.

Бритта взглянула на него с недоумением. Не показалось ли ему, или ее глаза затуманились? Не стала ли она вдруг бледнее обычного?

– Короткие светлые волосы и вот здесь, – Хайнлайн провел указательным пальцем по подбородку, – маленькая козлиная бородка.

– Да, – припомнила она после короткой паузы. – Пару часов назад заходил молодой человек, который подходит под это описание.

Но на вопрос Хайнлайна о том, зачем он приходил (визитки), последовала пауза.

– Отлично! – обрадовался Норберт. – Тогда у нас есть не только имя, но и адрес, куда я смогу отправить бумажник!

– Он лишь осведомился о цене, взял каталог и ушел.

Теперь уже Бритта солгала Хайнлайну. Она избегала его взгляда, неловко трогая воротник футболки, а пальцы другой руки сжимали салфетку.

– Тут уж ничего не поделаешь, – вздохнул Хайнлайн. – Но он наверняка еще вернется…

– Да, наверняка… – прошептала Бритта.

Внутри у Хайнлайна что-то дрогнуло, оформилось – и было осознано.

– Он тебе угрожал? – спросил он.

– Угрожал? Глупости!

– Чего ты боишься, Бритта?

Она опустила голову и сделала вид, что не поняла, о чем речь.

– Ты можешь мне доверять, – сказал Хайнлайн, протягивая руку через прилавок к ее руке и замечая бледный след вокруг ее запястья. – Если тебя что-то тревожит, ты можешь…

Он выжидающе взглянул на нее, словно предлагая последнюю возможность для откровенности. Ритмичный треск копировальных машин смолк, уступив место ровному, но безучастному шелесту большого напольного вентилятора у двери магазина. Аппарат работал на предельной мощности, но его унылое дуновение не приносило желанной прохлады и, казалось, не могло победить резкий запах типографских красок, все еще витающий в воздухе, как тень воспоминания, впитавшаяся в каждую трещину и занозу этого ветхого пространства.

Бритта поблагодарила за предложение помощи, заверив, что, кроме небольшой передышки, ей в данный момент ничего не нужно.

– Как знаешь, – произнес Хайнлайн и, чуть наклонив голову, указал в сторону открытой площадки, где Марвин с усердием разравнивал гравий вокруг мусорных баков. – Если вдруг что-то понадобится… ты ведь знаешь, я всегда рядом.

– Я знаю, Норберт, – тихо ответила она, и в ее голосе звучало тепло, смешанное с горьковатой усталостью.

– Проблемы существуют для того, чтобы их решать, – сказал Хайнлайн и улыбнулся ей на прощание ободряющей улыбкой.

Что же до собственных проблем, то тут он не сдвинулся ни на шаг. Но это было неважно, потому что теперь, когда у Бритты появились свои беды, он вдруг понял, как много она для него значит, – пусть и не так много, как Марвин, но все же она постепенно входила в его воображаемую семью. Что их с Марвином ничего не связывало – они никогда не говорили друг с другом, – не имело значения; в мечтах Хайнлайна они разговаривали, и даже маленькая Лупита жила не на другом конце света, а была частью этой крошечной семьи, главой которой был он сам – любимый, уважаемый и почитаемый.

Конечно, все это были лишь воздушные замки, фантазии, не имеющие под собой твердой почвы, – но разве не имеет каждый человек право, пусть лишь на краткий миг, вырваться из тягостной хватки реальности и укрыться в спасительном мираже грез? Эта семья, быть может, существовала лишь в воображении наивного мечтателя, но силы, которые Хайнлайн, подобно любому отцу, мобилизовал ради защиты своих воображаемых домочадцев, были подлинны и вызывали к жизни такие скрытые стороны его натуры, о которых он прежде и не подозревал: мужество, решимость, стойкость в бою – качества, что словно затаились в его душе, ожидая своего часа.

Забота о Бритте возложила на его плечи еще одну ношу, но Хайнлайн не воспринимал ее как бремя; напротив, она стала для него вызовом, побуждением к действию, напоминанием о том, что он все еще способен не только терпеть, но и сражаться.

Что же касается актерского дара, который он недавно открыл в себе, то Бритта таким талантом, увы, не обладала. Она пыталась скрыть свои чувства, но Хайнлайн не дал себя обмануть. И в отношении юнца с козлиной бородкой его подозрения теперь подтверждались – пусть и в совершенно ином, неожиданном направлении. Множество вопросов все еще оставались без ответа, но на один он теперь все-таки знал ответ.

Хайнлайн теперь догадывался, зачем этот молодой человек так часто наведывался именно за тот столик, на котором прежде сидел Адам Морлок. Это не было случайностью: с того места прекрасно просматривался копировальный салон. Очевидно, он больше не довольствовался лишь наблюдением за Бриттой издали, а отслеживал ее прямо до дверей ее собственной лавки.

Что же удивительного было в том, что она боялась? Что могла противопоставить столь хрупкая фигурка такому типу? И вот теперь, размышляя об этом, Хайнлайн готов был поклясться, что за безразличным взглядом скрывалась смутная, но настороженная агрессия, готовая в любой момент прорваться наружу в форме насилия. Быть может, это уже произошло и полоса на запястье Бритты, которую он заметил, была синяком? Возможно, речь шла об одном из тех прежних ухажеров, что не могли смириться с отпором. Так как Хайнлайну с трудом представлялась возможность, что они могли быть парой, ему казалось куда более правдоподобным, что Бритта подвергалась домогательствам отвергнутого любовника.

Настоящую правду он узнает лишь тогда, когда Бритта сама посвятит его в свои тайны. А пока что, решил Хайнлайн, ломать голову дальше по поводу чужих сношений не имеет смысла. Так он рассудил, войдя в коридор и прикрыв за собой расшатавшуюся входную дверь. Проходя мимо двери в подвал, подумал и о своих собственных делах, которые по-прежнему ждали своего решения где-то там, внизу…

Всем этим загадкам – пропавшим и вновь появившимся алюминиевым ящикам, фальшивым купюрам, что вдруг оказались настоящими, таинственным следам обуви на пыльном полу, зашифрованным сообщениям в мессенджере с их странными числовыми ребусами на планшете мертвеца, а также невесть откуда возникающим роскошным лимузинам – он собирался посвятить свое внимание в свое время. Некоторые вещи все равно изменить нельзя – например, деловые проблемы (и вновь перед его мысленным взором возникал ухмыляющийся усач-кулинар, чей лик напоминал нечто среднее между масками шута и демона). А также и случайное или неслучайное появление мстительного киллера, что мог вынырнуть из тени, как песчаная гадюка. В конце концов, если кому-то понадобилось его настичь, то преследователь все равно отыщет добычу, сколько бы та ни пряталась, и потому не имело смысла вести себя как дрожащий кролик, что тщетно пытается спрятаться в своей тесной норе.

Пока электрооборудование в холодильной камере продолжало работать, непосредственной угрозы в этом смысле не существовало. Оставалось лишь одно дело. Каждая клеточка его тела противилась этому, но факты следовало принять, а это означало, что Хайнлайн должен был встретить своих противников – кем бы они ни были – во всеоружии. Подобно тому, как когда-то и Никлас Роттман вряд ли рассчитывал убедить их одними лишь словами, так и теперь Хайнлайн, несмотря на глубочайшее отвращение ко всякому насилию, мог лишь надеяться, что сумеет заслужить хотя бы малую толику уважения.

Ему стало заметно легче, когда он достал из нижнего отделения чемодана пистолет Адама Морлока и, осторожно захлопнув за собой дверь подвала, провел кончиками пальцев по шероховатому, иссеченному временем дереву, наслаждаясь мыслью, что по крайней мере в ближайшее время ему не придется снова открывать эту дверь. Хайнлайн тщательно запер ее.

Он и предположить не мог, что совсем скоро снова окажется в подвале…