Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 237 (всего у книги 337 страниц)

13
День благодарения в кругу семьи

Одной из первых к нашей команде присоединилась Дейдре Энрайт, научный руководитель отделения Innоcence Project при юридическом факультете Университета штата Вирджиния. Волевая и напористая Дейдре была убежденной сторонницей реформы уголовного правосудия и отмены смертной казни. У нее были хорошие связи, она умело разрешала проблемы и представляла интересы многих людей, приговоренных к смертной казни в Вирджинии.

– Случай Винса примечателен. Человек не отрицает, что убил своего отца. Этим он отличается от большинства наших клиентов, которые не имели ни малейшего отношения к преступлениям, за которые их посадили, – отметила она в нашем первом разговоре. – Общественная организация Innоcence Project занимается делами незаконно осужденных людей, полностью невиновных во вмененных им преступлениях.

– Да. «Оправдан по причине невменяемости» – совсем не то, что «оправдан», – ответил я.

– Но при этом у него есть права. Главное среди них – право на справедливый суд, – сказала Дейдре. – А я не уверена, что он его получил. То, что никто не посчитал его психически нездоровым ни в момент убийства, ни во время суда, означает, что вся эта история строится на ложной предпосылке о его дееспособности.

Винс не отрицал, что убил отца, поэтому в Innоcence Project не могли взяться за его дело. Но Дейдре сразу же усмотрела в нем явную несправедливость и захотела помочь в поисках юристов, способных вступить в дело. Свою роль она видела в посредничестве при наборе команды.

– Нам нужно продумать план действий. Вам понадобится множество адвокатов и стратегия, которая позволит вытащить его, – заключила она.

Для этого в ноябре 2013 года Дейдре, Дон и я встретились в Ричмонде. В Адвокатской палате Вирджинии узнали о деле Винса от Дейдре, и я получил приглашение сделать доклад на их конференции по проблемам смертной казни. Всю дорогу из Эшвилла я нервничал по поводу предстоящего выступления перед сборищем юристов.

К счастью, на сцене я буду не один. Для участия в докладе из Мэриона приехал доктор Энгликер. Сначала я познакомлю собравшихся с делом Винса и покажу, как когнитивные предустановки участников процесса переросли в пристрастность. А потом доктор Энгликер расскажет о допущенных в этом случае экспертно-криминалистических ошибках.

– Будете выступать у меня на разогреве, – рассудил он, когда мы ждали своей очереди.

Конференция проходила в большом банкетном зале старинного отеля. Я провел немало времени на похожих медицинских конференциях с точно такими же длинными прямоугольными столами, бутылками воды и дрянным кофе. Обычно я с нетерпением ждал окончания докладов, чтобы отправиться поужинать в более привлекательное место.

Но здесь я был в чужой компании. Юристы были в костюмах. Собственно, и я тоже, но свой я купил в 1990 году на похороны дедушки, и других у меня не было. Стоя за кулисами, я нервно поглядывал на аудиторию. Я врач, а не юрист. Мне вспомнился Винс, путавшийся в процессуальных правилах.

Перед выступлением кто-то вручил мне бокал пива. Я вышел к трибуне, сделал глубокий вдох и посмотрел на свои записи.

– Наверное, мне нужно было стать юристом. На медицинских конференциях пиво не подают, – начал я.

Аудитория доброжелательно рассмеялась, я немного успокоился и начал показывать слайды.

На первом была фотография Альберта Швейцера, играющего на органе. Я сказал, что еще со студенческих лет вдохновляюсь его принципом благоговения перед жизнью, который гласит: «Добро – то, что служит сохранению и развитию жизни, зло есть то, что препятствует жизни или уничтожает ее».

– Хочу задать всем собравшимся простой вопрос. Что такое правозащита? – продолжил я.

Сначала наступила тишина. Было слышно, как кто-то водит вилкой по тарелке. Потом кто-то сдавленно кашлянул. Наконец, высказался молодой человек из первого ряда:

– Правозащитник выступает от лица тех, кто лишен голоса.

Я кивнул и показал следующие четыре слайда: моментальный снимок Винса, печально взирающего из-за решетки; панораму кукурузных полей в окрестностях Кэйн-Крик; старинную фотографию больницы Бротон; мое фото в Габоне в окружении пациентов, сделанное 28 июня 2004 года, в день смерти Долтона Гилмера.

Этими образами я хотел показать, как жизненный путь Винса пересекся с моим собственным.

– Впервые узнав о Винсе Гилмере, я пришел в ужас. О том, чтобы защищать его, не могло быть и речи – мне хотелось быть как можно дальше от него, – проговорил я. – Я необъективно судил о том, что и почему совершил этот человек. Как раз в этом и заключается проблема отношения к психически нездоровым людям в судах и тюрьмах нашей страны.

На следующих слайдах цитировались высказывания разных людей, пытавшихся объяснить случившееся в июне 2004 года, – детектива Мартина, доктора Фикса, Николь Прайс, судьи Лоу, доктора Бюи, меня самого и, наконец, Винса.

– Это похоже на фильм «Расёмон». Каждый рассматривает историю под своим углом зрения, и каждому кажется, что он делает свое дело, – заметил я.

Я продемонстрировал это на собственном примере – перечислил несколько десятков возможных диагнозов Винса, а затем стал исключать их один за другим, объясняя, почему они не подходят.

– Со временем мне пришлось оказаться от своего исходного представления о том, что у случившегося с Винсом есть единственное объяснение. В итоге это было все вместе взятое: черепно-мозговая травма, ПТСР и болезнь Хантингтона. Такая вот триада.

Я сказал, что дело Винса стало нагромождением ошибок, вытекавших из изначально предвзятого мнения. Никто не додумался проверить его на наличие болезни Хантингтона, потому что считалось, что он симулянт. По этой причине его признали вменяемым и правоспособным. Поскольку его признали правоспособным, ему разрешили защищать самого себя. А раз он защищал себя сам, то шансов на суде у него было.

– Если такое могло случиться с Винсом, то может случиться и с любым из нас. Всем нам свойственно ошибаться, и, по моему мнению, это означает также, что всем нам нужно ответственно относиться к другим людям и их хрупкому сознанию.

На последнем слайде был еще один портрет Швейцера и цитата, навсегда сохранившаяся в моей памяти:

Я не знаю, как сложится ваша судьба, но одно я знаю точно: только те из вас будут счастливы, кто станет искать и найдет возможность служить другим.

Делайте то, что в ваших силах. Всегда ищите возможность делать доброе дело. Вы должны дать нечто своим собратьям. Пусть это немного, но сделайте хоть что-нибудь для тех, кто нуждается в человеческой помощи, нечто такое, за что вы не получите никакой другой платы, кроме самой привилегии выполнять этот труд.

Прочитав эти слова Швейцера вслух, я осознал, что в этом зале собрались единомышленники. Многие юристы выступают против смертной казни и делают все возможное для ее отмены. А я пытаюсь не дать неизлечимо больному человеку умереть в тюрьме.

Мы не только юристы и врачи. Мы – правозащитники. Все мы стараемся делать нечто большее.

Когда я закончил, к сцене не торопясь пошел доктор Энгликер. Аудитория притихла в ожидании. Раньше судебные психиатры из Службы исполнения наказаний на таких конференциях не выступали. Я представил Колина как многоопытного ветерана пенитенциарной системы, никогда не забывавшего о своем изначальном намерении обеспечивать своим пациентам достойное лечение.

Колин высказался резко и категорично, назвав происшедшее с Винсом судебным фарсом. Он показал, как сочетание пристрастности, предубеждений и небрежности привело к ошибочному выводу о симуляции Винса. Он не искал крайних, но настаивал на том, что государство обязано исправить допущенные ошибки.

– Если в системе произошел сбой, мы обязаны дать этому объективную оценку, – твердо сказал он.

Я думал, что доктор Энгликер выступит с относительно сухим экспертным анализом. Но его речь становилась все более эмоциональной, и под конец он уже метал гром и молнии, вцепившись обеими руками в трибуну.

– Я работаю в пенитенциарной системе больше сорока лет и знаю ее очень хорошо, – гремел Колин. – Винсу с его болезнью там не место, потому что наши тюрьмы терпят крах. Они терпят крах, потому что мы разучились прислушиваться – к заключенным, к больным, друг к другу.

Колин сделал паузу и утер лоб рукой. Он был заметно расстроен. И разгневан.

– Десятилетиями мы относились к психически больным узникам наших тюрем, как к статистическим данным. И это следует изменить. Мы обязаны вспомнить о своем врачебном долге.

Он помолчал, откашлялся и наклонился вперед.

– Мы обязаны относиться к ним, как к больным. А это прежде всего значит не навредить им.

Когда он садился на место, в зале грохотали аплодисменты.

Вечером того же дня доктор Энгликер, Дон, еще один юрист из Университета Вирджинии и я сидели в ресторане в центре Ричмонда. В повестке дня нашего первого совещания был единственный вопрос – план действий по освобождению Винса.

Мы хотели, чтобы Винса перевели из тюрьмы в спецбольницу, дом инвалидов с отделением для психически больных или куда-то еще, где он сможет получать соответствующую медицинскую помощь. По сути, это стало бы формой восстановления справедливости.

Но помимо этого, мы хотели акцентировать внимание судебной системы на главном: если бы у Винса диагностировали болезнь Хантингтона до суда, то он вообще не попал бы в тюрьму. Он получал бы медицинскую помощь, не уволил бы своих адвокатов и не предпринял провальную попытку защищаться самостоятельно. При наличии толкового адвоката присяжные, скорее всего, сочли бы его невиновным по основанию невменяемости. К тому же при постановке диагноза до суда Винсу сторона обвинения лишилась бы возможности говорить о его симуляции.

Мы хотели, чтобы в деле Винса восторжествовала справедливость. Но при этом сделать так, чтобы случившееся с ним никогда не повторилось бы с кем-то другим.

Как решить эти задачи наиболее эффективным образом?

– Смотрите. На суде он много раз говорил, что его мозг неисправен. На пятый день процесса он попросил своего адвоката вернуться в дело. Он умолял о повторном обследовании. Если бы хоть кто-то принял его всерьез, он получил бы правильный диагноз. И это был бы уже совсем другой суд, – сказала Дон.

– Это понятно нам всем, – сказал я. – Винс не получил справедливого судебного разбирательства, но, по-видимому, оно удовлетворяло минимальным требованиям конституционности. На самом деле, вопрос стоит так – помилование или процедура Хабеас корпус?

Процедура Хабеас корпус может занять годы. Для условного помилования потребуется ходатайствовать непосредственно перед губернатором штата. Оно не снимет с Винса судимость, но позволит перевести его в специализированное лечебное учреждение.

– Действительно, вопрос времени налицо, – согласилась Дон. – Как вы думаете, сколько ему осталось, доктор Энгликер?

Доктор Энгликер бы необычно молчалив. В ответ на вопрос он лишь покачал головой:

– Трудно сказать. Пока я только прохожу ликбез по болезни Хантингтона. А что скажет Бенджамин?

– Обычно после острого начала симптомов больной живет еще примерно пятнадцать-двадцать лет. А у него они уже больше десяти, – ответил я.

Я вспомнил, что пару недель назад один из преподавателей Винса в ординатуре рассказал мне, что в конце 1990-х годов тот иногда совершал нелепые поступки. Как-то раз во время дежурства он сорвал со стены внутренний телефон и перерезал провод, потому что ему надоели постоянные звонки. После чего как ни в чем не бывало уселся на свое место.

– То есть мы годами будем заниматься процедурой Хабеас корпус, а он так и умрет в заключении, – подытожила Дон.

Мы колебались. Морально и этически всем нам хотелось, чтобы Винс отстоял свою правоту в суде, и не только ради справедливости для себя, но чтобы показать судебной системе, как исправить допущенные ошибки и не допустить их повторения. Мы опасались, что втянем Винса в длительную, изматывающую и затратную тяжбу, до победы в которой он может не дожить.

– Дженни правильно сказала, что мы должны исчерпать все процессуальные возможности, – сказала Дон. – В нормальной ситуации мы бы так и сделали. Но мы и так уже опаздываем. Винсу осталось не так долго. Помилование – наш лучший шанс вытащить его из тюрьмы живым.

Решение было принято. При согласии Винса мы займемся его помилованием. Пойдем ва-банк.

Пользуясь присутствием опытных юристов, я захотел прояснить один важный момент.

– То есть мы будем просить государство о помиловании? А не требовать справедливости? – спросил я.

– В данном случае помилование и будет справедливостью, – ответила на это Дон.

Но так ли это?

Поздно вечером мне не спалось. Я надел кроссовки и пошел по Брод-стрит к резиденции губернатора штата. Свет еще горел, ворота были открыты, и я вошел на территорию. Поблуждав по саду, я вышел на тропинку, которая вела прямо к заднему фасаду белого здания. Если подойти поближе к окнам, можно было увидеть, что происходит в помещениях. Мне даже было слышно, что внутри работает телевизор. Я удивился, насколько близко сумел подойти, и принялся фантазировать. Вот я стучусь в двери и прошу губернатора переговорить со мной. Будь у меня хотя бы десять минут, я наверняка убедил бы его в том, что Винс заслуживает помилования.

Однако зачем я морочу себе голову? Нынешний обитатель этого особняка – амбициозный республиканец Боб Макдоннелл, известный сторонник жесткой борьбы с преступностью. Он не из тех политиков, которые могут принять среди ночи совершенно неизвестного человека и уж тем более помиловать убийцу, отбывающего пожизненный срок.

В кромешной тьме холодной ноябрьской ночи я смотрел на освещенные окна, и до меня дошло. Дело Винса – не вопрос медицины или морали. Теперь, когда мы решили ходатайствовать о помиловании, это чистая политика.

Зачастую правосудие в Америке вершится именно так – по прихоти политиков и в зависимости от их целей и амбиций. Меня настолько поглотили размышления о медицинских и юридических аспектах дела Винса и об аморальности содержания в тюрьме психически больных людей, что я в упор не замечал главного препятствия в лице политиков.

Срок губернаторских полномочий Макдоннелла приближался к концу. Мы будем ходатайствовать о помиловании перед новым губернатором, Терри Маколиффом, который победил на выборах пару недель назад. Возможно, этот бывший бизнесмен и ветеран Демократической партии отнесется к нашему ходатайству гораздо благосклоннее.

Но почему справедливость должна быть подчинена тому, кто находится у власти?

Мне стало ясно, что решение по делу Винса не будет зависеть от аргументов морали, доказательств несправедливости судебного решения или хрупкости человеческой жизни. Губернатор примет только такое решение, которое не повредит ему политически.

За сотни миль отсюда Винс спит в холодном бетонном помещении. По ту сторону окна губернатор удобно устроился на диване и смотрит вечерние новости. А вот и я, стою в тени, словно сторонний наблюдатель.

Через неделю я ехал в Мэрион с документами, требующими подписи Винса. В нашем минивэне царили веселье и нетерпеливое ожидание.

– Мы уже приехали?

Большую часть пути Кай провел привязанным к своему детскому сиденью, но неподалеку от границы Вирджинии ему удалось вывернуться и расстегнуть ремень безопасности. И сейчас он просунул голову вперед, между мной и Дейдре.

– Уже близко, – ответила ему Дейдре, легонько оттолкнув назад. – Сядь и сиди, милый. И пристегнись, пожалуйста! С сестрой поиграй.

Лея напевала «С днем рождения», уютно завернувшись в свое синее одеяльце. Кай взглянул на нее, но сразу же утратил интерес.

– А почему мы не едем к бабе с дедой? – спросил он уже в пятый раз за день.

– Потому что сегодня мы нужны другому человеку, – объяснил я. – Бабушку и дедушку навестим на следующей неделе. Сегодня вам нужно познакомиться с папиным другом, доктором Винсом. Относитесь к нему как к члену нашей семьи.

Лея кивнула:

– А потом мороженое будет?

– Ну конечно, – ответил я.

Мы съехали с магистрали, и я присматривался к окрестностям, выбирая место, куда можно будет зайти с детьми чуть позже. После одинокой громадины Уолленс-Ридж было как-то странно видеть обычные заведения в двух шагах от тюрьмы – McDonalds, Hardees, TCBY…

Мы ехали по главной улице Мэриона, штат Вирджиния. Это был День благодарения (и день рождения Леи), и семейство Гилмеров собиралось впервые провести его в тюрьме.

После пары дней препирательств мне удалось получить разрешение посетить Винса всей нашей семьей. По тюремным правилам мы не могли привезти с собой индейку, поэтому блюда с этим дивно пахнущим угощением в машине не было. Не было в ней ни гарниров, ни соусов, ни тыквенного пирога. Мы взяли с собой только то, что можно было пронести в тюрьму, – кучу четвертаков для торговых автоматов и документы на подпись Винсу.

– Думаешь, они справятся с этим? – чуть слышно спросила меня Дейдре. Кай и Лея удивленно воззрились на высокие стены тюрьмы.

– Думаю, да, – сказал я.

Как можно проще я уже объяснил Каю, почему моему другу доктору Винсу приходится ютиться одному в маленькой комнатке и почему мне нужно вытащить его оттуда. Я сказал ему, что Винс очень болен и ему нужен врач вроде меня. И еще ему прямо сейчас нужны друзья, проговорил я детям.

Но точно предсказать, как отреагируют дети четырех и шести лет на тюрьму, было невозможно. Равно как и реакцию на них самого Винса. Он испугается? Разволнуется? Они напомнят ему обо всем, что он утратил за последние девять лет?

А как отнесутся дети к решеткам, колючей проволоке, наручникам и кандалам? Как отреагируют на то, что людей сажают в тюрьму пожизненно?

Я не знал. Я понимал лишь то, что Винсу нужна компания. Более того, что ему нужно почувствовать, что у него все же есть близкие люди, которым он небезразличен и которые стараются сделать его жизнь лучше.

«Вы же тоже Гилмер, – сказала мне по телефону мать Винса, когда я рассказал ей о своем плане. – Можете навещать его, когда хотите. Как по мне, вы член нашей семьи.

Настоящие родные Винса были на другом конце страны, безвестно отсутствовали или уже скончались. Глория могла позволить себе приехать из Алабамы только раз в несколько месяцев. Все остальное время Винс был один.

На этот День благодарения к нему приехали мы. Въезжая на огороженную колючей проволокой тюремную парковку, я искренне надеялся, что этого будет достаточно.

– Папочка, подними! – попросила Лея умоляющим голосом в приемной тюрьмы.

Она все еще не очень понимала, почему ее торжественным праздничным выходом стало посещение тюрьмы. Нам не позволили взять с собой наши обычные детские развлечения – книжки, игрушки, снеки, – а ребенок, которому нечем себя занять, быстро становится капризным. Мы с Дейдре делали все возможное, чтобы успокоить дочь. Истерика в тюрьме была бы совсем некстати.

Я поднял Лею, усадил ее к себе на плечи, и она забарабанила ножками по моей груди. К нам подошла надзирательница и потребовала снять обувь для проверки. Каю и Лее это показалось забавным. Потом она велела нам поднять руки для личного обыска. Мы с Дейдре так и сделали, и дети запрыгали от восторга. Им было интересно, весело и, как ни удивительно, совсем не страшно.

Когда мы входили в тюремное здание, Кай сказал, что это похоже на шоколадную фабрику Вилли Вонка. Это меня удивило – высокие металлические заборы и колючая проволока сверкали на солнце, но ничего эксцентричного в этом не было. Впрочем, когда за нами захлопнулись тяжелые стальные двери, настроение Кая изменилось.

– Пап, мне кажется, это не очень приветливое место, – заметил он.

В сопровождении одного из надзирателей мы вошли в зал свиданий. Детишки почувствовали себя немного свободнее, их забавляло, что все вокруг одеты в оранжевые робы. Они изучали украшения на стенах – на одной был изображен пейзаж расположенного поблизости национального парка, на другой гордо красовался орел.

– Папуль, а Винс ходит гулять в этот парк? – спросила Лея.

– Не думаю, детка. Доктору Винсу нельзя отсюда выходить.

Мы объясняли детям, что Винс живет в этой тюрьме, но, видимо, они не совсем поняли, что это значит. Да и Дейдре тоже. Она впервые в жизни посещала тюрьму, и чувствовала себя на удивление незащищенной в этой абсолютно чуждой ей среде.

– Я рад, что сейчас ты со мной рядом, – прошептал я, сжав ее руку.

Двери открылись.

– Это он? – спросила Дейдре.

В дверном проеме показался Винс в сопровождении надзирателя. Увидев нас, он расплылся в улыбке.

– Здравствуйте, доктор Гилмер, – произнес он, запинаясь.

– Здравствуйте, доктор Гилмер, – отозвался я. – Это моя семья: Дейдре, Кай и Лея. Давайте знакомиться.

Сначала я беспокоился, что вид Винса с его седеющей бородой, недостающими зубами и бегающим взглядом может напугать детей. Но назначенный доктором Энгликером антидепрессант снял некоторые самые заметные симптомы, а щербатая улыбка Винса в наш адрес была такой приветливой, что мои опасения быстро прошли.

Винс выпрямился и протянул к нам руки. Дети встревоженно взглянули на меня и слегка отпрянули, поэтому я подошел и обнял его. Следующей была Дейдре, затем отличилась Лея. Кай, как самый стеснительный из нас, нервно улыбнулся, когда Винс сгреб его руками.

– Рад знакомству, – ответил Винс.

– Рад знакомству, – собезьянничал Кай.

– Я рада наконец-то познакомиться с вами лично, – сказала Дейдре. – Столько слышала о вас, теперь вы как член нашей семьи.

Трясущейся рукой Винс смахнул слезу, несколько раз моргнул, и его лицо исказилось. Дети смотрели на это боязливо. Они не понимали, то ли этот человек силится улыбнуться, то ли корчится от боли. Я и сам не очень понимал, что это – радость, печаль или все вместе взятое.

А потом я сообразил: ведь Винс в тюрьме уже почти десять лет. Последний раз он обнимал ребенка в 2004 году, когда принимал своего последнего пациента в Кэйн-Крик.

Заключенные часто рассказывают об одиночестве и изоляции, но они страдают еще и от недостатка человеческих прикосновений. Как правило, они вступают в физический контакт либо при проявлениях агрессии, либо в связи с особенностями тюремного режима – применением наручников и фиксирующих приемов.

Теплые прикосновения случаются куда реже. Обычные скоротечные обнимашки наших детей глубоко тронули Винса. Он потрепал Кая по голове и легонько подтолкнул его в нашу сторону.

– Теперь тебе пора на ту сторону стола, дружок, – сказал он.

Мы поиграли в карты Uno. В первом туре победил Кай, во втором – Дейдре. Винсу не везло, и оба раза он оказывался с кучей карт на руках.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я Винса, когда после второго тура Дейдре и Кай пошли к торговым автоматам.

– Я… я в порядке, мне… мне сильно лучше от СИОЗС. Настроение лучше. Как бы это правильно сказать? Мне не так тревожно.

Действительно, Винс выглядел получше. По сравнению с августом, когда я навещал его в прошлый раз, он немного поправился. Он был аккуратно подстрижен под ежик, видимо, попросил об этом перед нашим визитом. Темные круги под глазами сохранились, но стали менее выраженными, чем прежде.

– Доктор Энгликер говорил мне, что назначенные вам лекарства действительно помогают. С настроением, с треморами, со всем этим, – продолжил я.

– Святая правда. Я как будто прихожу в себя. Но мне все время жарко. Летом был кошмар. Я спал на голом бетонном полу, потому что так было прохладнее. Здесь кондиционеров нет, и с меня пот просто градом лился.

– Что значит, нет кондиционеров? – спросила Лея.

– Это непонятно, дочка, но их здесь так и не установили, – объяснил я.

Дейдре и Кай вернулись от торговых автоматов с охапками всякой всячины.

– Мы набрали доктору Винсу газировки, сникерсов, шкварок, сырных крекеров, чипсов и арахиса в сахаре! – сообщил Кай, вываливая все это на стол.

– Ура! – воскликнула Лея, забираясь ко мне на колени.

Винс, Лея и Кай принялись восторженно уплетать угощение. Винс казался мне совершенно другим, похожим на того большого ребенка, о котором рассказывали в Кэйн-Крик. Глядя на то, как он веселится с моими детьми, я наконец-то инстинктивно понял, о чем говорила мне Глория.

Все мы Гилморы. Винс, Дейдре, Кай, Лея, Глория и я.

Мы одна семья.

В тот день мы пробыли в тюрьме два часа – достаточно для того, чтобы уровень сахара в крови подскочил, снизился и вернулся к норме. После этого Лея уснула на коленях у Дейдре, а Кай сосредоточенно тасовал колоду карт Uno. Дети вели себя прекрасно, а я объяснял Винсу подробности нашего плана с помилованием.

– Мне нужен справедливый суд. И это все, что мне нужно, – проговорил он.

– Мне бы тоже этого хотелось. Но еще больше я хочу, чтобы вы получали необходимый уход, – ответил на это я.

Говорить о том, что жить ему осталось не так долго, было неловко. И все же я так и поступил, предварительно убедившись, что Лея спит, а Кай поглощен своими картами.

– Болезнь будет прогрессировать, Винс, – продолжил я, понизив голос. – Мы потратим годы на подготовку нового суда, а в итоге вы станете…

– Трупом.

– Я хотел сказать – станете недееспособным. Но и это тоже неправильно. Я хочу, чтобы вы снова увидели природу, чтобы за вами был уход, и не в тюремной камере. Лучший вариант для этого – помилование. На должности губернатора будет демократ, наверное, он к нам прислушается. Народ уже работает над этим вопросом…

Но Винс перебил меня:

– Я хочу, чтобы люди знали, что здесь творится, – неожиданно горячо заговорил он. – Я хочу, чтобы люди знали, что меня пытали.

– В смысле? – сказала Дейдре. – Карцер и тому подобные вещи?

Винс кивнул и уперся взглядом в пол.

– Нас избивают. Нас травят слезоточивым газом. Отбирают у нас еду, – начал он и осекся. – В Уолленс-Ридж было хуже, но и здесь случается тоже. Меня больше недели продержали в карцере, потому что надзирателю показалось, будто я обматерил его, когда он меня разбудил и стал шариться в моих вещах. Не думаю, чтобы я действительно обматерил его, но я плохо реагирую на стресс. Я пять дней держал сухую голодовку, пока доктор Энгликер не вернулся из отпуска и не вытащил меня. Не знаю, что бы я делал без этого человека.

Для Винса это был целый монолог. Когда он закончил, мы с Дейдре не знали, что и сказать на это. Наступила неловкая пауза.

Прервал ее Винс.

– Тут полно таких же, как я, – проговорил он.

– С болезнью Хантингтона? – встревоженно спросил я.

Винс покачал головой. Движение было слегка заторможенным, как будто ему что-то мешало слева.

– Психически больных. Людей, у которых с головой не в порядке.

Это было понятно. Мэрион – спецтюрьма, поэтому практически все, с кем Винс там сталкивался, нуждались в той или иной психиатрической помощи. Получали они ее или нет – другой вопрос. Винс сказал, что, на его медицинский взгляд, подавляющее большинство других заключенных страдают тяжелыми психическими расстройствами: клиническими депрессиями, шизофренией, тревожностью, компульсивным поведением, ПТСР.

– Как вы думаете, они поступили в таком состоянии или заболели в заключении? – спросил я.

– И то и другое, – убежденно ответил Винс. – Если у человека что-то было не так и до этого, здесь ему становится только хуже.

– Но ведь теперь вы наконец получаете помощь, – сказал я, имея в виду назначения доктора Энгликера и посещения Мишель, социального работника тюрьмы.

– Это правда, с тех пор как за мной присматривают Мишель и доктор Энгликер, мне лучше. Но уж не знаю, сколько еще я здесь протяну, – ответил Винс.

В пять вечера мы попрощались, пообещав вскоре приехать еще раз. Поскольку день был нерабочий, администрация тюрьмы не разрешила Винсу подписать бумаги и отдать их непосредственно мне в руки. Зато нам разрешили сфотографироваться на память: все Гилмеры на фоне трех торговых автоматов. Кай и Лея встали по бокам от Винса и радостно улыбались вместе с ним. Мгновенное фото сделал надзиратель. Винс торжественно вручил его нам, и с тех пор оно красуется на холодильнике у нас дома. Впоследствии я узнал, что Винсу пришлось заплатить за эту фотографию.

Полтора года назад я боялся, что этот человек узнает, где я живу. А сейчас я приехал к нему в тюрьму, угостил по случаю Дня благодарения и позволил моим детям обниматься с ним и попозировать для семейной фотографии.

Что принесут нам следующие полтора года? Сколько еще раз мне придется приезжать в эту тюрьму, пока не восторжествует справедливость? И что будет с другими психически больными заключенными, за чьи судьбы никто не борется?

По оценке Бюро статистики правосудия, 37 процентов заключенных тюрем страдают серьезными психическими расстройствами. В тот день разговор с Винсом заставил меня в очередной раз задаться вопросом – почему? Если они находятся в местах лишения свободы в том числе потому, что психически нездоровы, то это не только юридическая, а еще и медицинская проблема. Решать ее должны не только суды, но и мы, врачи. Несомненно, медики могли бы справляться со своими обязанностями и получше.

По пути к машине свежий воздух, как и обширное открытое пространство перед входом с неподобающе зеленым для столь мрачного места газоном, явно взбодрил наших детей.

На глазах охранников мои дети с криками побежали по нему, радуясь своей полной и безусловной свободе.

Отъехав, мы какое-то время молчали. Потом тишину нарушил голос Кая:

– Пап, а если доктор Винс так болен, то почему он в тюрьме? Разве он не должен быть в больнице?

– Должен, сынок. Должен, – произнес я.