Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 247 (всего у книги 337 страниц)

Второе блюдо и комплимент от шефа

Глава 14

Норберт Хайнлайн отчаянно пытался собрать разбегающиеся мысли в связное целое.

Ситуация была ясна: Адам Морлок, несомненно, мертв. Это неоспоримо.

Человек с родимым пятном лежал навзничь, ноги его были широко раскинуты, левый ботинок сполз. Коричневый носок в ромбик был изношен, из дырки торчал большой палец. Несколько пуговиц на пиджаке не выдержали предсмертных конвульсий и отлетели; громадный живот вздымался над ремнем, словно кожаный медицинский мяч. Рубашка вылезла из измятых брюк, а в паху темнело пятно. К облегчению Хайнлайна, лицо было скрыто под длинными прядями волос; лишь один остекленевший глаз, глядевший откуда-то из-под родимого пятна, безучастно уставился в пустоту.

Первым порывом Хайнлайна было просто сбежать. Но даже в бегстве он не смог бы укрыться от правды и обличений совести: горло саднило, а на предплечьях отчетливо выступили полумесяцы кровоподтеков – следы от ногтей Морлока.

Итак, Адам Морлок мертв.

Почему, что произошло?

Последняя фраза – «Ты меня своим гребаным паштетом…» – не была окончена. Но в этом и не было нужды. Вопрос заключался в другом: был ли справедлив этот упрек?

Хайнлайн огляделся. Его взгляд скользнул по мискам с маринадами, по бутылочкам с маслами и уксусами на полках, по банкам с пряностями и консервированными фруктами в навесных шкафах. Он судорожно вдохнул, оперся на край рабочего стола и на мгновение закрыл глаза.

В прихожей залаяла собака.

Хайнлайн открыл мусорное ведро, порылся в нем немного и извлек сначала винтовую крышку, а затем – соответствующую банку со следами мяса и жира внутри. Телятина в рассоле – продукт, не продававшийся в оптовых магазинах; Хайнлайн закупал ее напрямую у одной бретонской мануфактуры.

Он покрутил банку в руках. На вычурной этикетке было выведено: La belle Ménagère[267]. Он вытянул шею, сделал вид, будто принюхивается, – и застыл со сжатыми губами.

Бессмысленно.

Он взял крышку. На ощупь она была вздута. Хайнлайн побледнел.

Не это ли оказалось причиной?

Снова лай.

Хайнлайну нужна была безусловная ясность.

Он взял ломтик паштета с разделочной доски, положил его на тарелку, прошел сквозь маятниковую дверь в магазин и отпер внутреннюю дверь, ведущую в прихожую. Собака с радостным повизгиванием и вилянием хвоста бросилась к нему.

– Хороший песик, – подозвал ее Хайнлайн. – Посмотри-ка, что дядя Норберт для тебя припас…

Малое существо претерпело не менее мучительную смерть, чем Адам Морлок. Когда его агония подошла к концу, Хайнлайн стоял на кухне и продолжал свой анализ.

Дело было, со всей очевидностью, в телятине. При герметичном хранении в ней образовались токсичные бактерии – явление редчайшее, но смертельно опасное при употреблении. Телятина же являлась основой паштета, следовательно, концентрация яда была достаточно высокой. Почти полное отсутствие запаха не могло оправдать Хайнлайна – он должен был заметить вздутие крышки, но упустил это из виду.

Без сомнений, он стал причиной гибели человека.

Хайнлайн был готов нести за это ответственность. Он заслуживал наказания.

Но в тюрьме он не смог бы заботиться о своем отце. И что тогда станется с Марвином? А с маленькой Лупитой?

Хайнлайн взглянул на часы. До прихода Марвина оставалось лишь пятнадцать минут. Времени почти не было. Ситуация была проанализирована. Пришла пора действовать.

Дрожащими пальцами он собрал разлетевшиеся осколки и остатки паштета и уложил их вместе с остальными батонами в мусорный мешок. Когда шел к раковине, споткнулся о ногу Морлока и чуть было не рухнул навзничь.

Кухня закружилась у него перед глазами. Он плеснул себе в лицо холодной водой – и разум немного прояснился. Мусорный мешок – дело простое. Но что делать с телом Морлока? И с собакой, что в предсмертной агонии вбежала из магазина на кухню и сдохла в углу, рядом со шкафчиком Марвина?

Взгляд Хайнлайна метнулся к задней части кухни – к старому грузовому лифту.

Как однажды сказал Адам Морлок, еще пребывая среди живых: «Проблемы существуют для того, чтобы их решать…»

Глава 15

– Я не стану оправдываться, – сказал Хайнлайн, усевшись рядом с Марвином на скамью перед лавкой. – Нет тому прощения, что мы обманули ожидания нашей уважаемой клиентуры, и я беру всю ответственность на себя. Да, я вынул паштет из печи всего на минуту позже, чем следовало, но этого оказалось достаточно, чтобы корочка потеряла всякое достоинство.

Он закурил сигару, держа ее дрожащими пальцами, глубоко затянулся и выпустил дым узкой струйкой в теплый утренний воздух сквозь сложенные в трубочку губы. Он скорее желал бы вдохнуть выхлоп от такси, стоявшего через дорогу, – но необходимо было сохранять лицо, держать себя в руках.

– Все, что мы предлагаем, всегда было наивысшего качества, Марвин. И так должно оставаться. Качество – наша первейшая заповедь. Мы обязаны предоставить его нашим покупателям. Ведь именно этого, – голос его чуть повысился, – они от нас и ждут. Лучше не предложить вовсе ничего, чем подать продукт низкой пробы.

Марвин молча прихлебывал яблочный сок. По ту сторону улицы, у закусочной, худощавый человек в белом кителе подметал между стойками окурки сигарет и замасленные бумажки из-под сосисок.

– Я проявил невнимательность, – продолжал Хайнлайн. – Но не отрекаюсь от своей вины. Это важно, Марвин: никогда, слышишь, никогда не уклоняйся от ответственности…

Из подъезда донесся голос Никласа Роттмана, окликавшего свою собаку; послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и он, щурясь, вышел на солнце.

– Кто-нибудь видел Бертрама?

Хайнлайн, выражая сожаление, отрицательно покачал головой; Марвин, поправив очки, тоже молча мотнул головой.

– Но я точно слышал, как он лаял утром, – добавил Хайнлайн.

Роттман окинул двор озадаченным взглядом, почесал затылок и поплелся обратно в дом.

Часы над закусочной показывали без трех минут десять. Хайнлайн раскинул руки по спинке скамьи, откинул голову и стал разглядывать белые борозды на небе, вспахиваемом самолетом, пересекавшие синеву и постепенно растворявшиеся над гостиницей Кеферберга. Изнутри вновь донесся приглушенный голос: «Бе-ер-тра-ам?..»

– Какой чудесный день, – произнес Хайнлайн рассеянно. – Ты так не считаешь?

– Да.

– Ну, тогда… – он по-дружески обнял Марвина за плечи и слегка прижал к себе, – пора за дело, мой мальчик.

С усилием поднялся, потер поясницу и, слегка сутулясь, пошел по ступеням к входу в прилавок. Там еще раз обернулся, пояснил, что, видимо, немного перенапрягся, и великодушно позволил Марвину, который едва скрывал радость, на этот раз самому открыть ставни.

* * *

Когда они вечером закрыли лавку, Хайнлайн попросил Марвина заглянуть наверх – проведать отца. Сам же направился в подвал.

Его опасения, будто грузовой подъемник откажется повиноваться после стольких лет бездействия, поначалу, казалось, оправдывались. Стальные тяги заскрипели, словно пробуждаясь от затянувшегося сна десятилетий, и медленно, рывками, пришли в движение, чтобы затем внезапно на полпути замереть. В шахте что-то гулко грохнуло, и в тот страшный протяжный миг Хайнлайн был убежден, что кабину заклинило в направляющих рельсах. Но спустя несколько ударов и замираний механизм вновь ожил, и подъемник с чугунным скрежетом все же добрался до нижнего уровня.

Боль в спине, мучившая его весь день, заметным образом утихла, уступив место тупому, но терпимому покалыванию. С этим он мог смириться. В конце концов, Адам Морлок даже по ту сторону смерти оставался человеком весьма внушительного веса. Утром, спеша, Хайнлайн едва справился с задачей – перетащить тело наверх, на кухню, и погрузить его в подъемник. Приложив лишь предельное усилие, ему удалось втиснуть туда же и собаку, и мусорный мешок, и он был искренне благодарен судьбе за то, что при этом не защемил нерв и не обзавелся межпозвоночной грыжей.

Внизу, в подвале, таких сложностей уже не возникало. Кабина останавливалась в углу, у дальней стены. В противоположном углу стояла старая холодильная камера. Между ними было всего лишь несколько шагов. Толстостенная, обшитая изнутри утеплителем, камера была установлена еще при жизни деда Хайнлайна. В свое время в ней хранились целые свиные туши и десятки говяжьих половин – места в ней было в избытке.

Однако теперь Норберту Хайнлайну предстояло столкнуться с новыми препятствиями. Тяжелые железные засовы поддавались с большим трудом. Двустворчатая дверь с внутренней изоляцией заклинила, и, чтобы открыть ее, пришлось налечь плечом. Когда же наконец она поддалась и с хриплым лязгом открылась, из петель сыпанула ржавчина.

После того как Хайнлайн втащил в камеру тело Морлока, собаку и мешок с отходами, лицо его было залито потом. Уже собираясь захлопнуть дверь, он вдруг вспомнил об одной мелочи: вернулся, вынул из подъемника туфлю Морлока и его сумочку, отнес их внутрь, укорил себя за невнимательность и, втянув воздух сквозь сжатые зубы, снова с трудом затворил тяжелую дверь, задвинув засовы.

Он тяжело дышал, едва переводя дух, однако отдыхать было некогда. Подъемник, несмотря на десятилетия простоя, все еще работал – но как насчет холодильной установки? Взгляд его скользнул по толстой силовой линии, терявшейся за паутиной и тянувшейся к допотопному распределительному щиту. От него был проложен кабель к боковой стене холодильной камеры. Защитная крышка отвалилась, и взору открылся хаос: хрупкие, ломкие провода, окислившиеся зажимы и запыленные фарфоровые предохранители торчали вперемешку, словно внутренности старого организма, давно утратившего былую цельность.

Хайнлайн, беззвучно взмолившись, взялся за увесистый поворотный тумблер, соединенный с распределением. Раздался резкий щелчок, вспыхнули искры, и он отпрянул в испуге. Под тумблером затеплилась контрольная лампа. Из распределительного ящика потянулось тонкое облачко дыма, но при этом агрегаты с тяжелым гулом ожили.

Облегченно смахнув пот со лба, Хайнлайн уже собирался покинуть подвал, но тут заметил на полке две алюминиевые коробки. Обе были примерно вдвое больше обувной, снабженные складными ручками по бокам и надежными щеколдами.

Щелкнуло реле – холодильник перешел на повышенную мощность. Стены задрожали, металлическая дверь, ведущая от камеры и подъемника к более глубоким слоям подвала, задребезжала в петлях.

Адам Морлок был мертв. Он лежал там, за исцарапанной двустворчатой дверью. Краска облупилась, края были изъедены ржавчиной, из щелей выглядывали волокна старой теплоизоляции. Под поворотным тумблером на плитке пола расползалась лужа – вода сочилась из потрескавшейся свинцовой трубы под потолком.

Разумеется, Хайнлайн еще долго будет мучиться угрызениями совести. Ему будет не хватать бесед с Адамом Морлоком. Он никогда не интересовался тем, что именно Морлок хранил здесь, в подвале, и, поскольку неделями не заглядывал туда, увидел эти ящики впервые. В нем заколыхалось вполне объяснимое любопытство, но Хайнлайн помнил и об ответственности. Он знал: в гибели Морлока виноват он сам. Это было необратимо. И все же, как человек порядочный, как честный торговец, он чувствовал, что обязан хотя бы сохранить частную тайну покойного.

Хайнлайн погасил свет и начал подниматься по истертым ступеням. За его спиной сгущалась кромешная тьма. Лишь красная контрольная лампа под тумблером дрожала в этой мгле, как воспаленный глаз, исподтишка следящий за ним.

Глава 16

– И ты действительно не хочешь есть, папа?

– Сколько раз еще я должен повторять? – огрызнулся старик.

Они сидели за столом, освещенным мягким колеблющимся светом свечи. На сей раз вместо паштета Норберт Хайнлайн подал на сервировочном подносе фаршированные яйца, черную икру и разнообразные бутерброды – что, однако, не вызвало у его отца ни малейшего интереса. Но у того ныне был один из так называемых «лучших дней» – становившихся все реже, – и пока он не выкрикивал, стоя нагим на балконе, гневные тирады или не разводил в прихожей костер из книг, которые изредка сносил с полок, Хайнлайн был готов смиренно переносить сварливость старика.

Тот потянулся за бокалом, сделал глоток и нахмурился:

– Вишневый сок?

– Да, папа.

– А почему не вино?

– Ты не переносишь алкоголь.

– Эх!

– Из-за таблеток, – напомнил Хайнлайн.

– Выглядит как вино, – сказал отец и поднес хрустальный бокал к свету, вращая его в узловатых пальцах. – Что скажешь? Итальянец или француз?

– Итальянец, – отозвался Хайнлайн, склоняясь ближе. – «Бароло», я бы сказал.

– Ты помнишь? – Старческое лицо прояснилось. – Тот день рождения этого деятеля из районного управления? Как же его звали…

– Фельфе, – отозвался сын.

Да, даже в ГДР «Лавка деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» славилась далеко за пределами своего квартала. После того как дед Хайнлайна положил основу своему делу, отец развил его, распространил о себе слух, пустив корни в самых высоких партийных кругах, ибо, будучи проворным коммерсантом, он умудрялся даже в эпоху тотального дефицита доставлять редчайшие деликатесы.

– Никто не догадался, ни один из них, – хихикнул старик, и его глаза, затуманенные возрастом, на миг прояснились и вспыхнули живым весельем свечи. – Они думали, будто пьют «Бароло Монфаллетто» шестьдесят девятого года – бутылка почти за семьдесят западных марок! А между тем…

Смех сотрясал его хрупкое тело. Это был тот самый живой и искренний смех, который Хайнлайн помнил с детства, когда они вдвоем, отец и сын, сидели за этим самым столом и подтрунивали над неотесанностью партийных шишек.

– «Розенталер Кадарка»[268], – фыркнул старик. – Вот было дешевое пойло, хуже не сыщешь.

Он поменял этикетки. А затем, уже держа настоящий бокал «Бароло», прошелся по залу, рассуждая с партийными важными птицами о глинистых почвах в Южной Италии и лигурийских сортах винограда, будто был сомелье в пятом поколении. Хайнлайн-младший, тогда еще ученик, восторгался его бесстрашием. И еще больше – его невозмутимостью.

– Это было довольно дерзко, папа, – улыбнулся он.

– Они это заслужили. Эти кретины не смогли бы отличить пармскую ветчину от просоленной бараньей ляжки. Они чуть не перегрызли друг другу глотки из-за простой ухи, потому что я назвал ее буйабесом[269].

– Ты прав. Еще как заслужили.

– Они хотели, чтобы их обманывали! – с жаром вскрикнул старик. – Я дал то, что им было по сердцу! Я… А это еще что такое?

– Что? – спросил Хайнлайн.

– Вот! – Он мотнул небритым подбородком в сторону приоткрытой двери, откуда в комнату проникал треугольник света. – Ты не думаешь иногда о счетах за электричество?

Хайнлайн извинился, вышел в прихожую и выключил лампу. Когда он вернулся к столу, в его голове молниеносно пронеслась мысль о подвале. О том старом холодильном агрегате. Камера была размером с треть гаража, а счетчик наверняка вращался теперь с адским воем. На этом фоне свечение сорокаваттной лампочки казалось ничтожным.

– Я думал, что мне удалось воспитать из тебя настоящего коммерсанта, – проворчал отец.

– Ты не ошибся, папа.

– Так следи же за расходами! Не может же быть, чтобы…

Фраза оборвалась. Старик закашлялся. Хайнлайн поднес ему бокал.

– Вишневый сок? – переспросил тот.

– Ты не должен пить красное, папа. Таблетки.

– Но выглядит как красное. И, пожалуй, как… – Он прищурился. – Что думаешь? Француз или итальянец?

* * *

Ночь для Хайнлайна оказалась бессонной. Он ворочался в своей узкой постели, раздираемый совестью. Перед его мысленным взором снова и снова вставал образ Адама Морлока, искаженного болью в момент смерти.

Не было и не могло быть тому оправдания. Он бы отдал что угодно, даже свою жизнь, чтобы вернуться к началу трагедии и все исправить. Но повернуть время вспять было невозможно. Он принял действительность. Он действовал. Он выбрал то, что казалось ему единственно верным.

Может ли послужить утешением та мысль, что смерть Морлока спасла другого? Может ли это вообще называться утешением? Ведь паштет, по традиции, сначала пробовал Марвин. И если б Морлок не пришел в ту раннюю пору, жертвой стал бы он, мальчик… Хайнлайн даже не хотел представлять себе такого исхода и как это могло бы его сломать.

Когда бессонница окончательно вывела его из себя, он включил лампу, сел за старый письменный стол, тот самый, за которым в детстве выполнял домашние задания, достал плотную бумагу и перьевую ручку и стал писать.

Дорогая Лупита,

жизнь – это постоянное чередование подъемов и падений. Взобравшись на один утес, ты вдруг оказываешься на краю пропасти. И чем безнадежнее кажется ситуация, тем труднее принять верное решение.

Я тоже однажды оказался перед таким выбором. Долго, очень долго я колебался – пока наконец не задал себе один вопрос: «Что мною движет – по-настоящему? Делаю ли я это ради себя? Из эгоизма? Или ради других?»

Если верно второе, то знай, Лупита: тебе нечего бояться. Эгоизм – это всегда ложный путь. Мир и без того холоден и жесток.

И никто – никто! – не свободен от вины. И ты, Лупита, однажды познаешь это. Но если будешь помнить мои слова – однажды, спустя годы, в кругу любимых, ты сможешь закрыть глаза и сказать: «Да, я была виновата. Но тот поступок я совершила ради тех, кого любила».

Сердечно твой, папа Норберт

P. S. Привет и наилучшие пожелания маме с папой.

P. P. S. А Марвин, как всегда, передает тебе теплейший привет.

Глава 17

– Арабика, – пробормотал Хайнлайн, – из Бразилии. Но не только.

Он стоял с Кефербергом у входа в пансион напротив площади, и оба держали в руках по дымящейся фарфоровой чашке. Хайнлайн доставил ящик с заказом Кеферберга, и тот пригласил его выпить эспрессо.

– И еще Эфиопия, – продолжил он, пригубил, зажмурился от удовольствия и подставил лицо утреннему солнцу. – И…

Кеферберг взглянул на него вопросительно:

– Ну?

– Индия, – произнес Хайнлайн с легкой торжественностью.

– Ты прав, – с усмешкой признал Кеферберг. – Прав, как всегда.

– Очень красивый шоколадный аромат, – похвалил Хайнлайн, который краем глаза заметил упаковку с кофейными зернами у эспрессо-машины. Вкуса он, быть может, лишился, но память его не подвела. – Лично для меня он чуть-чуть горчит, – сказал он, наклоняясь над чашкой. – Что и неудивительно: обжарка-то триестская. И все же – великолепный эспрессо.

Они стояли на широких гранитных ступенях, ведущих от пансиона вниз, на площадь. Хайнлайн знал тут каждый клен, каждую скамью, каждое окно фасадов; он мог бы описать с закрытыми глазами каждую трещинку на штукатурке. Но отсюда, с противоположной стороны, открывался новый, непривычный ракурс. Импозантное здание в стиле модерн, что стояло на углу напротив его лавки, тянулось ввысь, угрожающе и властно, в безоблачное небо. Парк, ограничивающий площадь слева, казался отсюда уже, деревья ниже. Старая кирпичная трансформаторная подстанция с полукруглым стеклянным фасадом WURST & MORE выдвигалась, как чудовищный язык. Хайнлайн разглядел птичий помет на неоновых буквах и выцветшие зонтики, заметил трещины в ткани, мусор между стойками, пятна на мостовой – следы жира, кетчупа и разлитого пива, разбросанные бумажные стаканчики в затертых клумбах.

Кеферберг, уловив его взгляд, покачал головой:

– Как вообще можно там обедать?

– Мы живем в свободной стране. – Хайнлайн пожал плечами.

– Мы – уходящее поколение, – пробормотал Кеферберг. – Динозавры.

– Мы предлагаем качество, Иоганн. – Хайнлайн выпрямился. – Если это делает нас динозаврами – пусть будет так. Я согласен. Даже рад.

Трамвай просвистел через перекресток в юго-восточном углу площади. У светофора перед зданием в стиле модерн скапливались машины; солнце поблескивало в изогнутых окнах, на позолоченных лепных украшениях, эркерах, карнизах.

– А эти уже вымерли, – указал Кеферберг на первый этаж. – Меховой магазин старика Ваймана, рядом – парфюмерия Таушеля. Самые престижные адреса в городе. И что теперь с ними стало? Парикмахерская да фитнес-клуб. Все остальное пустует. А ведь на реставрацию миллионы угрохали…

На зеркальном остеклении второго этажа выцветший от солнца шрифт извещал, что эксклюзивные офисные и торговые помещения сдаются в аренду. И все же Хайнлайн считал добрым знаком, что этот великолепный фасад был спасен от разрухи. На этом фоне его собственный дом казался крошечным, случайно попавшим на перекресток, словно чужак в этом месте.

Из лавки вышла тонкая фигура в белой шапочке – Марвин в развевающемся халате нес пустую винную коробку к мусорным бакам.

Кеферберг указал на дом слева от лавки:

– Жаль все-таки антикварную лавку…

– Теперь там копировальный салон. И что же тут ужасного?

Марвин стоял на открытом пространстве между двумя зданиями, перед мусорными контейнерами, и разрывал картон – дело, которое в иных руках завершилось бы в два счета. Но только не у Марвина. Его движения казались вялыми и медлительными. Однако в каждом жесте ощущалась продуманность: он тщательно прикидывал размер, прежде чем со всей точностью сложить картон по краю.

– Когда, напомни, закрылось туристическое бюро госпожи Венке? Больше двух лет назад, не так ли?

Палец Кеферберга двигался вдоль фасада, от одной пустующей витрины к другой. Страховая контора, бутик модных детских товаров по запредельным ценам, мастерская по ремонту велосипедов – все это возникло совсем недавно.

– Мне пора, – сказал Хайнлайн. – Паштет еще в духовке. Не хотелось бы снова испортить корочку.

Марвин закончил свое задание с коробкой, аккуратно закрыл контейнер, бросил взгляд на старенький «Рено» на стоянке и, возвращаясь в лавку, остановился у молодого каштана – чтобы проинспектировать ветви и листву.

– Не беспокойся из-за счетов. – Хайнлайн хлопнул Кеферберга по плечу. – У тебя неограниченный кредит.

– К слову, – тот прокашлялся, – та пармская ветчина, что ты мне прислал… Я ведь ее не…

– Знаю. Ты не заказывал. И я не возьму за нее ни цента. У меня она испортилась бы.

– У меня тоже, Норберт, – серьезно сказал Кеферберг. – У меня один-единственный постоялец. И даже он – господин Морлок – кажется, сегодня пропустил завтрак.

Хайнлайн отвернулся, чтобы скрыть свое побледневшее лицо:

– Может… он совсем простыл… может, он еще спит…

– Сомневаюсь, – сказал Кеферберг и ткнул пальцем за спину. – Старое здание, слышно все. А его номер как раз над моей квартирой. Вчера вечером его не было слышно.

– Наверное, ночевал где-то в другом месте, – отмахнулся Хайнлайн нарочито небрежно. – Он часто бывает в разъездах.

– Тоже верно… – Кеферберг пожал плечами. – Но далеко он уйти не мог.

– Что… что ты хочешь этим сказать?

– Его машина на месте, – сказал Кеферберг, указывая на парковку перед лавкой. Под слепящим солнцем поблескивал хромированный спойлер роскошного автомобиля Морлока, стоящего рядом с обшарпанным «Фиатом Панда». – Значит, он где-то поблизости.

– Вполне возможно.

Хайнлайн, вымучив улыбку и прощально махнув рукой, направился обратно к Марвину. И на душе у него было так убого и тоскливо, как никогда.

* * *

– Ну как? – спросил Хайнлайн. – Каково оно? Проглоти сперва, – предостерег он, заметив, что Марвин собирается ответить, не дождавшись, пока справится с жеванием. – С полным ртом не говорят.

Марвин послушно подчинился.

– Ну?

– Вкусно, – ответил тот.

Хайнлайн удовлетворенно кивнул. Несмотря на то что повторение трагического происшествия казалось почти невероятным, он все же первым отломил кусочек еще теплого пирога и попробовал, дабы удостовериться, что ни малейшего вреда здоровью новое блюдо причинить не может. Теперь, в лице Марвина, вторая контрольная инстанция подтвердила правильность примененных ингредиентов.

– Начинка, – пояснил Хайнлайн, – представляет собой смесь рубленого куриного и свиного мяса, цветков бузины, фисташек и…

– Пять, – заметил Марвин.

– Верно, – подхватил Хайнлайн, – в середине – пятиконечная звезда.

С эстетической точки зрения результат, правда, оставлял желать лучшего. Звезда, которую Хайнлайн вылепил из фарша с черемшой, оказалась смещенной ближе к краю, нежели к центру; да и колористическая игра на разрезе не оправдала надежд. Не чета она была вчерашнему подсолнуху – пусть и смертельно опасному, но все же, как успел перед смертью заметить Адам Морлок, подлинному произведению кулинарного искусства.

– Мы слегка запаздываем, – проговорил Хайнлайн, взглянув на часы. – Через полчаса надо открываться. Я быстро наведу порядок здесь, на кухне, а ты будь добр…

В этот момент из торгового зала раздался скрип двери, ведущей в домовой коридор; раздались гулкие шаги в сапогах, и вот уже в следующий миг створку маятниковой двери распахнул Никлас Роттман.

– Бертрам все еще не вернулся!

Хайнлайн, выразив сожаление, тактично попросил Роттмана покинуть кухню и проследовал за ним через маятниковую дверь вниз – три ступени, – в торговый зал, дабы продолжить разговор за пределами санитарной зоны.

– Я искал его повсюду, – проворчал Роттман. Очевидно, он только что вернулся с ночной смены: поясной ремень сидел наискосок поверх форменной куртки, верхняя пуговица рубашки была расстегнута, а сапоги покрыты пылью. – Он ведь не мог испариться! Просто взять и исчезнуть…

Через улицу, у тротуара перед закусочной, стоял инкассаторский фургон. Он, по-видимому, был пуст, ибо задние двери его были открыты настежь. Коллега Роттмана, прислонившись спиной к бамперу, держал в руках дымящуюся чашку кофе. За его спиной в открытом кузове на металлических полках высились ящики, которые Хайнлайн, как ему показалось, уже где-то видел.

– Может быть, – предположил он, – стоило бы поспрашивать соседей…

– Чушь! – перебил Роттман.

По его словам, Бертрам беспрекословно слушался и его, и его мать и мысль о бегстве казалась ему совершенно чуждой. Даже если б он и попытался сбежать – то каким образом? В конце концов, чертова дверь в подъезд постоянно закрыта!

– Нет-нет, – пробормотал Роттман, с недоверием окинув взглядом помещение. – Он где-то поблизости, я в этом уверен.

Хайнлайн, которому всего несколько минут назад довелось услышать эти же слова из уст Кеферберга, ощутил, как к горлу подступает тяжелый комок. Он откашлялся и заверил, что добрый пес наверняка скоро отыщется.

– Мы с Марвином будем держать ухо востро.

– Да уж конечно, эта слепая змеюка[270] его точно отыщет, – буркнул Роттман.

Марвин стоял наверху, за маятниковой дверью. Его взгляд, скрытый за толстыми линзами очков, был направлен в сторону зала, но, как всегда, невозможно было с уверенностью сказать, куда именно он смотрит.

Роттман резко развернулся на каблуках, дверь с грохотом захлопнулась за ним, и вскоре в коридоре разнеслись его призывные крики: «Бертрам? Иди ко мне, малыш!» – за которыми последовал резкий, сиплый голос его матери с верхнего этажа: та требовала свои сигареты.

– Не принимай его слова близко к сердцу, Марвин, – сказал Хайнлайн. – Господин Роттман не со зла. Он просто волнуется за своего пса.

– За пса, – повторил Марвин.

– Именно, за того, который пропал.

Марвин долго думал, потом наконец произнес:

– Пропал.

И улыбнулся.