Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 248 (всего у книги 337 страниц)

Глава 18

Дела развивались вяло, волочась, будто на привязи. В то время как напротив, у закусочной, уже вскоре после полудня толпились студенты, обступив высокие столики, у Хайнлайна, за исключением старой фрау Дальмайер, за весь день не появилось ни единого клиента, что он – как и всегда – объяснял сияющей летней погодой.

Мысли его то и дело ускользали вниз, в подвал, – не только к холодильной камере и тому, что покоилось в ней за изолированными дверьми, но и к тем двум алюминиевым ящикам. Если Хайнлайну не изменяла память, они были схожи с теми, что он заметил в фургоне инкассации.

Норберт колебался между честью и любопытством. Последнее в конце концов взяло верх, но лишь он протянул руку к связке ключей в ящике под старой кассой, как тут же появился второй клиент за день: благожелательный господин Пайзель – не только частый покупатель, но и чиновник из санитарного ведомства, и сегодня, судя по портфелю в его руке, он вновь явился с внезапной проверкой санитарного состояния лавки.

Хайнлайн приветствовал его как старого друга, подвел к одному из столиков у окна и подал бокал минеральной воды. Господину Пайзелю еще не было сорока, но выглядел он заметно старше: тщедушный человек с модными винтажными очками в темной оправе и аккуратным пробором в волосах.

Хайнлайн опустился рядом с ним, и, пока собеседник тщательно пережевывал, разговор незаметно перешел на погоду (эта удушливая жара, мол, не иначе как очередная причуда климатических сдвигов); господин Пайзель не преминул осыпать похвалами паштет (все так же – поэзия, с восклицанием и прищуром!), а когда Хайнлайн как бы невзначай заметил, что, разумеется, угощает, тот вскинул свои тонкие руки с видом притворного ужаса – театральным, чуть жеманным жестом, достойным провинциальной сцены:

– Ну что вы, прошу вас! – Подмышки его выглаженной рубашки с короткими рукавами были влажны от пота. – Это ведь можно счесть за взятку!

Хайнлайн ответил улыбкой. Он испытывал подлинную симпатию к этому культурному человеку, который напоминал ему его самого только по духу, но и по наружности: тот же орлиный профиль, те же резковатые, будто вырезанные ножом черты. Время от времени Пайзель являлся в сопровождении супруги – пышной особы, возвышавшейся над ним на добрых полголовы и питавшей слабость к изысканным сладостям.

Когда же речь зашла о здоровье досточтимой госпожи Пайзель, лицо чиновника мгновенно омрачилось: выражение стало серьезным, почти траурным…

– Вера опять… – он многозначительно посмотрел на Хайнлайна, – на диете.

– Ах вот как, – с участием кивнул тот. – А у меня как раз вчера пришли бельгийские миндальные пралине…

– Вы с ума сошли? Хотя… – Пайзель прищурился заговорщически. – Может, это ее хоть немного развеселит. Но пралине оплачиваются! – строго добавил он.

– Как пожелаете, – с мягкой усмешкой отозвался Хайнлайн.

– Ну-с… – тяжело вздохнул гость, поднял портфель на колени и перешел на официальный тон. – Долг зовет. У вас-то, разумеется, все это чистейшая формальность, но предписание есть предписание…

– Разумеется. – Хайнлайн указал на маятниковую дверь, ведущую на кухню. – Вы ведь у нас как дома.

Господин Пайзель принадлежал к тому исчезающему типу основательных, почти педантичных служащих, чье существование Норберт Хайнлайн почитал не просто уместным, но необходимым. В эпоху, когда понятия о чистоте и гигиене повсеместно уступали место неряшливому равнодушию, именно такие люди напоминали о том, что порядок следует блюсти не по обязанности – но по достоинству. Сам он, Хайнлайн, неустанно заботился о подобающем санитарном состоянии своей кухни и потому не выразил ни малейшего удивления, когда инспектор – все тот же, как и в прежние годы, – вновь засвидетельствовал безупречную чистоту в зоне кухни. И все же выражение лица господина Пайзеля оставалось напряженным и настороженным – и, как вскоре выяснилось, не без оснований: вытяжная установка над газовыми плитами не обеспечивала необходимой мощности, а следовательно, вся вентиляционная система работала с отступлениями от нормы. Очевидный недосмотр, который, несмотря на явную симпатию к заведению, господин Пайзель не мог позволить себе проигнорировать: его строгость была доброжелательной – но неподкупной.

В многолетней и богатой истории «Лавки деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» еще никогда не находилось повода для упрека. Посему чиновник пошел навстречу, назначив двухнедельный срок на устранение неполадок, оплатил счет банковской картой и покинул магазин – но только после того, как Хайнлайн выдал ему надлежаще оформленный счет за угощение.

Глава 19

За свои неполные шестьдесят лет Норберт Хайнлайн повидал немало ударов судьбы – и принял их с должной стойкостью.

Случившееся не застало его врасплох: он уже давно подметил, что с вентиляцией что-то неладно. Полная замена системы безнадежно вышла бы за рамки допустимого бюджета и потому исключалась, но две недели срока давали надежду – Хайнлайн был достаточно оптимистичен, чтобы верить в возможность решения проблемы.

Он возложил на Марвина попечение о лавке, строго-настрого велев ему не спускать глаз с детской радионяни, с помощью которой наблюдали за его отцом, и направился в подвал. Какой бы святой ни была частная жизнь, ящики Адама Морлока вызывали слишком острое подозрение – теперь пришло время выяснить, что именно они скрывают. А что, если внутри находились незаконные, а то и опасные для здоровья вещества?

Лампа в лестничном пролете подвала не горела. Ссутулившись и на ощупь пробираясь во тьме, Хайнлайн осторожно спустился вниз. Скрипнула дверь – и сразу стало ясно: что-то изменилось.

Он замер на последней ступени. Прислушался. Ожидаемое гудение агрегата замолкло. Из темноты же, напротив, доносился ровный, чуть игривый плеск.

Темнота была полной и густой. Не горела даже крошечная сигнальная лампочка холодильника, и именно это странным образом вывело его из равновесия.

Но и это было лишь прелюдией к веренице неожиданностей. Хайнлайн нащупал выключатель у дверного косяка, и лампочка наверху едва вспыхнула – лишь для того, чтобы в следующий миг взорваться с сухим хрупким треском. Стеклянные осколки обрушились вниз, точно пригоршня песка, брошенного в неподвижную воду.

Хайнлайн заколебался, а потом принял решение, спасшее ему жизнь: развернулся, поднялся обратно, велел Марвину принести фонарик из ящика с инструментами и вновь спустился во мрак.

Луч фонаря прорезал мглу, скользнул колеблющимися волнами по влажному кафелю стен. Ниже, на полу, свет разлился по дрожащим концентрическим кольцам. Подвал был затоплен – вода стояла по щиколотку, темная, неподвижная, с еле уловимой рябью. А у дальней стены, возле холодильной камеры, из лопнувшей под потолком свинцовой трубы струилась тонкая, хитро поблескивающая серебристая нить – струя воды, едва слышная, но непрерывная.

Вода плескалась у него под ногами, ударяясь о порог. Пронизывающий запах озона, раскаленного металла и плавящегося пластика он не ощущал – а потому не мог и предположить, в какой смертельной опасности оказался.

Хайнлайн сделал боязливый шаг вперед, желая получше разглядеть это стихийное бедствие. Полированный носок ботинка из бычьей кожи завис на пару сантиметров над поверхностью… И в этот миг кто-то схватил его за руку – это был Марвин, последовавший за ним и спасший ему жизнь.

Порыв отругать парня за то, что тот оставил кассу без присмотра, так и остался порывом: Марвин с немым ужасом указал на толстый кабель, отходящий от распределительной коробки к холодильнику. Изоляция в одном месте оплавилась, и перебитые оголенные провода погрузились в воду. Только теперь Хайнлайн понял: подвал не только залит водой, но и находится под напряжением.

Он не поддался панике. Немедленно велел Марвину возвращаться наверх – и лишь удостоверившись, что мальчику ничто не угрожает, выбрался сам. Впрочем, передохнуть ему не пришлось.

– Прекратите! Вы его пугаете!

Никлас Роттман стоял в коридоре и, словно вышедший из берегов поток, нависал угрожающе над сжавшимся у стены Марвином.

– Ты никогда его не любил! – рявкнул он. – Где он?

– Как я уже говорил, – попытался вступиться Хайнлайн, – мы держим ухо во…

– ГДЕ ОН?!

Голос Роттмана отразился эхом от стен. Его поднятая рука замерла – Марвин инстинктивно сжался, ожидая удара, но Роттман лишь смахнул с его головы кепку.

– Господин Роттман, не прибегайте к…

– Не трогай меня! – Роттман резко обернулся. Хайнлайн, положивший было руку ему на плечо, побледнел, но не отступил.

– Не лапай меня, дряхлый педик! – процедил тот, натягивая на живот ремень кителя.

– Я вовсе не…

– Где Бертрам?

Он уперся руками в бока. За его спиной Марвин снова поднялся с пола, зажав в пальцах кепку.

– Мы искренне рады были бы вам помочь… – начал Хайнлайн, незаметно подталкивая ногой дверь подвала. – Но, к сожалению, я не вижу возможности, как именно…

– Он там, – сверкнул прищуренными глазами Роттман.

– Уверяю вас, вы не найдете его в подвале.

Хайнлайн спрятал фонарик за спину и попытался другой рукой вставить ключ в скважину замка, но дрожь в пальцах мешала – мелкая дрожь, от которой металл ключа упрямо сопротивлялся отверстию.

– А зачем же вы тогда туда спускались?

Роттман грубо дернул Хайнлайна за руку, развернув его. Связка ключей с лязгом ударилась о старую плитку.

– Я вас не понимаю, – процедил Хайнлайн и вновь повернулся к Марвину: – Загляни, пожалуйста, на кухню. Возможно, придется заказать еще пару банок.

Марвин молча покачал головой. Это был первый случай, когда он ослушался, – и сам факт этого непослушания, продиктованного желанием не оставлять Хайнлайна наедине с беснующимся Роттманом, тронул Норберта – хотя помощи от него, разумеется, ждать не приходилось.

– Мама тоже говорит, что вы в этом как-то замешаны, – пробормотал Роттман.

Он ступил на шаг вперед. Его дыхание ударило в лицо Хайнлайну – и тот впервые искренне обрадовался, что лишен обоняния. Он ощущал, как сердце стучит до самой шеи, но даже теперь не отступил ни на шаг.

– Он там, внизу, – повторил Роттман, уставившись на него.

– Уверяю вас, вы не найдете там вашей собаки.

И это, надо сказать, вполне соответствовало истине.

– А зачем же вы туда спускались?

– Там возникла техническая неисправность, – сухо произнес Хайнлайн, – лампочка…

– Чушь!

Роттман отшвырнул его, как тряпичную куклу, распахнул дверь, втянул влажный запах плесени и заглянул в бездну.

– Бертрам?

– Вам не следует…

– Почему? – Он повернулся. На галстуке у него виднелся запекшийся желтый комок горчицы. – Потому что вы, два ушлепка, украли пса?

– Я не хочу вас обидеть, но боюсь, что вы недостаточно квалифицированы…

– Не гони чушь, ясно?! Бертрам! – Роттман уже сбегал вниз.

– Господин Роттман! – отчаянно закричал Хайнлайн. – В целях техники безопасности…

Снизу донесся резкий сухой хлопок. Затем – всплеск. И – тишина.

Дорогая Лупита,

совсем недавно я писал тебе, как тяжело порой принять верное решение. Сегодня же хочу поведать: иной раз решения принимает сама судьба и проблема разрешается сама собой.

Твой папа Норберт

P. S. Марвин передает тебе сердечнейший привет.

Глава 20

– Ну что ж, Марвин, – прохрипел Хайнлайн, распрямляясь с болезненной тяжестью, – с этим, пожалуй, покончено.

Они стояли в подвале, оба в резиновых сапогах, вооруженные ведрами и швабрами. Щеки их пылали от напряжения: каждый из них не менее десятка раз одолевал крутые ступени, чтобы вылить воду из ведер в мойке на кухне.

– Ты большой молодец, – похвалил Хайнлайн. – Честно говоря, я и не думал, что ты на такое способен.

Марвин не только знал, где находится главный предохранитель, – он сумел также перекрыть воду, отсоединить прогнивший кабель и вкрутить новую лампочку в потолочный патрон.

– Ты уверен, что справишься и с этим? – с некоторым беспокойством осведомился Хайнлайн, указывая на обугленный сгусток расплавленных проводов в распределительном щите у холодильной камеры.

Марвин уже шагал прочь, неся тяжелый чемодан с инструментами. Хайнлайн, воспользовавшись передышкой, поднялся наверх, проведал отца и на обратном пути прихватил одеяло, чтобы набросить его на тело Роттмана. Его взгляд скользнул в сторону тяжелого стеллажа и двух алюминиевых ящиков, о которых он в суматохе совершенно позабыл. Пока Марвин копался в проводке, Хайнлайн приблизился, заметил висящие сбоку навесные замки и решил вернуться к ним позже: были дела и понасущнее.

Парень укоротил кабели и заново соединил жилы, использовав современные клеммные зажимы. Старые фарфоровые предохранители, пояснил он, оказались переброшенными – и потому не разорвали цепь, когда один из проводов отошел.

– Я поставил новые, – сказал он, поднимая индикаторную отвертку. – Шестнадцати ампер вполне достаточно.

– Безусловно, – кивнул Хайнлайн, не понимая ни слова. – Так я и думал.

Инструментальный чемодан Марвина был не только богато укомплектован: очевидно, в центре дневного пребывания он освоил нечто куда более серьезное, чем ремонт радиоприемников. И еще кое-что обратило на себя внимание Хайнлайна: мальчик при этом почти не заикался.

Марвин потянулся к предохранителю. Контрольная лампа вспыхнула, мотор холодильника загрохотал, на миг застопорился, а затем ровно заурчал. Протекающую трубу можно, по словам Марвина, впоследствии запаять: она шла в пустующую квартиру, так что ее вовсе можно было отключить. Что он и сделал, позволив включить подачу воды.

Удивлению Хайнлайна не было предела. Неужели это есть подлинное призвание Марвина?

– Все, можешь идти отдыхать. Ты это честно заслужил, – сказал он. – С остальным я как-нибудь управлюсь.

Понимал ли Марвин, что подразумевалось под «остальным», – неизвестно. Заваливаясь набок под тяжестью чемодана, он прошел мимо трупа Роттмана, будто никакого тела вовсе не было. Ни Марвин, ни Хайнлайн не обмолвились о случившемся ни единым словом.

Из-под небрежно накинутого покрывала торчали ботинки Роттмана – все еще крепко зашнурованные, как и в жизни, – и искривленные пальцы левой руки, заостренные, как когти хищной птицы, застывшие в судорожном жесте. Поскольку тело оставалось на том самом месте, где настигла его смерть, оно покоилось в вязкой луже, впитавшей следы последнего тепла. Позже, когда все немного утихнет, Хайнлайн всем этим займется.

Агрегат монотонно урчал. Марвин, похоже, ничуть не удивился тому, что древняя холодильная камера внезапно пришла в действие. А если и удивился – не подал виду.

* * *

На сей раз ржавый засов поддался легче. Хайнлайн, избегая смотреть внутрь, закончил дело и остался стоять насквозь промокшим в своем выглаженной белой сорочке. Температура в камере отличалась от наружной лишь немного: изоляция, хоть и была толстой, никак не могла сравниться с современной. Сказать, сколько часов агрегат был отключен, было трудно – но очевидно было, что мясные туши, прежде хранившиеся в этих стенах, давно бы уже растаяли и испортились.

Хайнлайн вновь запер дверь и во второй раз за этот короткий срок подумал, что трагическая утрата его обоняния – не такое уж проклятие.

Он отгонял мысль, что на его совести еще одна человеческая смерть. Не только потому, что совесть и без того нестерпимо тяготила его, но и потому, что внимательный анализ показывал: вины его в смерти Роттмана нет. Он предупредил того, как было положено. Но Роттман, как и следовало ожидать, был глух к любым доводам. Такого человека можно было остановить только физической силой – и даже если б Хайнлайн решился на такое, это не изменило бы ничего, разве что дело обернулось бы для него самого (а что еще страшнее, и для Марвина) сломанным носом.

Нет, Никлас Роттман сам обрек себя на такую участь. Его смерть, сколь бы ужасной она ни была, лишь укрепляла в Хайнлайне отвращение ко всякой тирании, произволу и запугиванию. Нельзя было не увидеть здесь иронию судьбы: насилие, которое он распространял на все вокруг, обернулось против него. И все же злорадства Хайнлайн не испытывал. Напротив. Каждая жизнь бесценна. Роттман был молод. Кто мог поручиться, что он не изменился бы со временем?

Уведомлять власти об этом происшествии было немыслимо. Хотя невиновность Хайнлайна легко можно было бы доказать, следствие по делу о несчастном случае неминуемо привело бы к проверке холодильной камеры – и цепь таким образом замкнулась бы.

Это было бы не только проявлением малодушия и трусливым бегством от ответственности – это противоречило бы самому понятию честного торговца. Но Хайнлайн больше не имел права думать только о себе. Он был нужен клиентам. Он не мог бросить Марвина. Он не имел права оставить отца.

Глава 21

– Хоть бы попробовал, – сказал Хайнлайн с легкой укоризной, предлагая угощение.

– Быть может, позже, – отклонил Кеферберг, отводя взгляд. – Сейчас у меня нет ни малейшего аппетита.

Они сидели за тем самым столиком, за которым минутами ранее госпожа Дальмайер поглощала свои трюфеля из утиной печени. Верный своему обычаю, Хайнлайн составил общество своему давнему другу и долголетнему деловому партнеру.

– Начинка из черники – совершенство, – завлекал он его с деликатной настойчивостью. – А корочка из поджаренных миндальных лепестков достойна звания…

– Неоспоримо. Как всегда, ты превзошел самого себя, – перебил его Кеферберг, а в голосе его уже прозвучала нота раздражения. Несмотря на полуденный зной, он, как всегда, щеголял в своей безукоризненной бабочке, в накрахмаленном воротничке и шерстяном жилете, словно вопреки погоде. – Однако все же вынужден отказаться. Только что получил свои выписки по счету, и тут аппетит окончательно оставил меня.

Его ищущий взгляд летел сквозь стекло витрины к зданию банка напротив – тому самому, с лепными гирляндами и барочным фронтоном. Под массивным порталом на каменных ступенях стояла стройная женщина в деловом костюме, украшенном шарфиком в цветах корпоративной эмблемы банка, и прощалась с юношей, бодро направлявшимся к серебристому «Порше». Она заметила Хайнлайна, приветливо помахала ему и, цокая каблуками, скрылась за вращающейся дверью.

– Кровопийцы, – процедил Кеферберг сквозь зубы.

– Фрау Глински? – искренне удивился Хайнлайн. – Она ведь милейшая особа! И вкус у нее отменный – только представь, она постоянно покупает у меня чай…

– Разумеется, она весьма… мила, – оборвал его Кеферберг с неожиданной резкостью. – Ведь она там ничего не решает. Ее дело – стоять у стойки и раскладывать выписки по ячейкам. Настоящие кровососы обитают этажами выше. В увеличении диспо-кредита[271] мне отказали с улыбкой. О новом кредите и слышать не захотели – меня попросту высмеяли в лицо. Но стоит мне вдруг запоздать с выплатой за крышу, вышвырнут на улицу, как старую шляпу, а мою конуру толкнут с молотка.

Он указал на свою гостиницу – крохотный фахверковый домик с крутой черепичной крышей, зажатый между конторами риелторов, адвокатов и налоговых советников, казалось, из последних сил сопротивляющийся давлению каменных гигантов и готовый в любой миг рухнуть под их тяжестью.

– Просто у тебя сейчас затишье, – утешал его Хайнлайн. – Все вновь изменится. Времена нынче тяжкие, нужно просто…

– …нужно просто иметь терпение, терпение, я знаю, – усмехнулся Кеферберг, и усмешка его отдавала горечью. – А ты сам-то как справляешься?

– Сам-то? Как и прежде. – Хайнлайн пожал плечами.

– Раньше ты снабжал полгорода, Норберт. А что сейчас? У тебя остался один-единственный клиент, и это я. Да и тот увяз по уши в долгах и, возможно, скоро останется без света и газа!

– Ты справишься, Иоганн. Мы ведь с тобой честные люди…

– Честные, о да! А заодно последние из могикан, кто еще верит в старую школу торговли, – устало отозвался Кеферберг. – Легко сказать – справишься… Себя-то не обманывай, Норберт!

– Я и не обманываю. Я всерьез.

– Правда? Ты и вправду осмелишься утверждать, что у тебя нет проблем?

– Конечно, есть. Но ведь проблемы даны для того, чтобы их решать.

У Хайнлайна пересохло в горле – в этих словах внезапно прозвучала цитата Адама Морлока. Невольно напрашивалась мысль о нем; подобно тени, она побрела вниз, в подвал. Хотя он и избегал заглядывать внутрь холодильной камеры, но одного лишь представления о ее содержимом было достаточно, чтобы по спине бежал холодок.

Кеферберг что-то пробормотал.

– Я не расслышал тебя, Иоганн. Что ты сказал?

– Я сказал, что собираюсь закрыть заведение.

– Ни в коем случае! – всплеснул руками Хайнлайн, пораженный собственной горячностью. – Прости, я не хотел повышать голос…

– Не бери в голову, – махнул рукой Кеферберг и медленно поднялся. Взгляд его был усталым, отстраненным. – Мы ведь всегда придавали друг другу храбрости, подбадривали… А вот теперь ты боишься остаться последним.

Дверь тихо защелкнулась за его спиной.

Хайнлайн еще долго сидел у витрины, размышляя о том, как легко спутать оптимизм с самообманом. Но он считал себя утешителем по профессии, упорным человеком. Да, его сбережения подходили к концу, но он твердо намеревался содержать лавку до пенсии. А там будь что будет. Если даже закрыть лавку и окончательно разориться, то продажа дома, пусть и ветхого, могла бы обеспечить скромную старость и небольшую сумму для Марвина.

Холодильная камера, безусловно, оставалась камнем преткновения. Но и с этим он справится. Как уже справился – Норберт горько улыбнулся – с утратой вкуса. Врачи говорили ему не терять надежды, но он-то давно смирился…

Являлось ли самообманом постоянно выискивать положительные стороны при всем трагизме положения? Слепота обоняния оказалась не только горем, но и благом. Он не только обрел в себе творческий дар, но получил защиту от всех неприятных воздействий извне. Прощай, запах изо рта Никласа Роттмана, отдающий кислятиной; прощай, смрад псины; прощай, зловоние разложения в холодильной камере, с которым теперь снова боролось починенное агрегатное сердце его ледяной пещеры. И даже более обыденные удары из палитры различных запахов – дешевый одеколон фрау Дальмайер, испарения прогорклого масла в уличном ларьке, запах пеленок его дряхлого отца – все это более не тревожило Норберта.

В тот самый момент, когда мать Никласа Роттмана снова вошла в его лавку, Хайнлайн вспоминал, как в течение многих лет между ними стоял стеной неистребимый табачный душок. Теперь же он наслаждался благословенной немотой сего запаха.

– Может статься, – рассуждал он вслух, – ваш сын ночует у подруги?

– У Никки нет подруги! У него есть я! – взвизгнула фрау Роттман. Ее массивная грудь вздымалась под вытертым нейлоновым фартуком цвета выцветшего неба, сквозь который четко проступал силуэт поношенного бюстгальтера. Пряди рыжевато-бурых волос стягивала дешевая желтая заколка, белесые корни требовали срочной покраски.

– Или у приятеля? – осторожно предположил Хайнлайн. – Молодежь нынче склонна к затяжным пирушкам, разве не так?

– Чушь собачья!

Щеки ее пылали от возмущения и от напряжения, вызванного, вероятно, нелегким спуском по лестнице. Хайнлайн задумчиво подсчитывал, осилит ли она обратный подъем.

– Быть может, он задержался на работе?

И тут же получил отповедь, что это «чушь собачья» и что на предприятие она звонила; сын ее не появлялся там со вчерашнего вечера.

Из кухни доносилось нервное шебуршание.

– Марвин! – окликнул Хайнлайн. – Подойди, пожалуйста.

Юноша возник за распахнувшейся дверью.

– Фрау Роттман ищет своего сына, – объяснил Хайнлайн, намеренно подобрав интонацию так, чтобы избавить парня от необходимости лгать. Ответом было сдержанное:

– Сегодня – нет.

– Этот придурок все равно ничего не замечает, – прорычала Роттман, чья лексика, по всей видимости, передалась сыну вместе с близко посаженными глазами.

– Фрау Роттман, умоляю…

– Тут что-то нечисто, – пробормотала она, окинув лавку подозрительным взглядом. – Сначала пропал Бертрам, теперь – мой Никки…

– Двенадцать, – негромко подметил Марвин.

И вновь скрылся за кухонной дверью.