Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 242 (всего у книги 337 страниц)

А теперь Винс застрял внутри этого сюжета. Я предлагал безоблачную развзязку, но со временем ему становилось все труднее и труднее представить себе что-то еще кроме тюремной камеры, угасающего рассудка и унизительной смерти.

Винс был достоин лучшей развязки.

А мы были преисполнены решимости даровать это ему.

После знакомства с Винсом Гилмером я часто задавался простым вопросом – почему?

Почему произошло это сопадение?

Почему я оказался в горах Северной Каролины и работаю в сельской клинике?

Почему эта история выбрала меня?

В отличие от Глории, матери Винса, я не очень верю в божий промысел. Зато я уверен в том, что вселенная может тайно благоволить человеку, если смиренно следовать знакам и быть внимательным. Я верю в то, что жизнь способна ставить людей в ситуации, требующие высочайшего мужества, собранности и сострадательности, и в то, что мы обязаны выказывать благоговение перед жизнью.

Я понимаю, что эти идеи отнюдь не новы. Очень многие люди учили меня ценить и любить дарованную мне жизнь и делать это даже в самых тяжелых случаях. Только лицом к лицу с жизнью во всех ее проявлениях можно научиться жить самому и улучшать жизнь других людей. Для построения более справедливого мира требуется посмотреть на окружающую действительность ясными глазами, с честностью и состраданием.

Я занимался делом Винса именно так. Стремление к благоговению перед жизнью потребовало от меня не обращать внимания на веревку и садовый секатор, на истерики в зале суда и на пугающие слухи. Увидеть за диагнозами и моими собственными внутренними барьерами, что на самом деле представляет собой этот человек. Тем, кто лишь поверхностно представляет, что такое потеря контроля, чей разум всю жизнь пребывал в покое и безопасности, трудно понять все несовершенство человеческого сознания.

Теперь мне понятно, что моя слепота символизирует общественную слепоту в широком смысле слова. Под гнетом своих эмоциональных, психологических и неврологических травм люди в подавляющем большинстве своем не замечают общечеловеческие проблемы. Мы стали в лучшем случае близоруки. Наше чувство общности атрофировалось.

Увязая в беспомощности, мы не замечаем, что это наша общая беспомощность.

Благоговение перед жизнью подразумевает, что бороться за выживание Винса Гилмера следует как за свое собственное. Потому что Швейцер призывал нас – всех нас, не только врачей, – действовать: славить волю к жизни и помогать людям. Вести их за собой, если требуется.

История Винса Гилмера выбрала меня не потому, что нуждалась во мне, а потому что я нуждался в ней.

Ведь в конечном счете, именно желание понять этого другого доктора Гилмера и познакомиться с ним без первоначальной предвзятости заставило меня заглянуть внутрь себя.

Что я за человек?

Каким врачом я хочу быть?

Чему я могу научиться у человека, которого государство считает убийцей? У человека, который носит мою фамилию.

Эпилог

Разумеется, достойное завершение истории Винса подразумевало новое ходатайство о помиловании. Но, кроме этого, нужно было продолжать во всеуслышание ратовать за его освобождение.

– Ты мог бы написать об этом книгу, – сказала как-то раз Дейдре.

Мы гуляли в горах с детьми. Кай и Лея убежали вперед по тропинке вместе с нашим новым питомцем – щенком по кличке Принц.

Мысли о том, чтобы написать об опыте общения с Винсом, посещали меня все эти годы. Несколько раз я даже усаживался перед стопкой бумаги с ручкой в руке. Но дальше пары страниц дело не заходило. Сама мысль о том, чтобы написать целую книгу, казалась обескураживающей.

– Я не писатель. Я врач, – заметил я.

– Какая разница? Эту историю нужно рассказать обязательно, – ответила Дейдре.

– Ей не хватает концовки.

– Вот ты и напишешь, – убедила Дейдре.

Я размышлял об этом несколько недель и воодушевлялся все больше и больше.

Если я напишу такую книгу, она может стать инструментом убеждения. Губернатор Нортхэм получит не инсценировку CNN, а реальную историю о Винсе, его покаянии, болезни и надеждах на исцеление.

Эта реальная история не уместилась ни в часовую радиопередачу, ни в 20-минутный телесюжет. Эта реальная история была медицинским детективом, юридическим триллером и душераздирающей сагой о межпоколенческом насилии и погубленной болезнью в семье. Это было нечто большее, чем просто рассказ о Винсе и Долтоне. И большее, чем рассказ обо мне.

Это история о правде, справедливости и системах, призванных обеспечивать и одно, и другое. О преступлении и наказании. О необходимости признать, что человеческий разум несовершенен, а людям свойственно ошибаться. О жизни и смерти, о болезни и здоровье и нашей общей обязанности исцелять друг друга. О двух мужчинах-однофамильцах, каким-то образом сумевших найти друг друга.

Уверенности в том, что я смогу осилить столь масштабное повествование, у меня не было. Но я понимал, что придется взяться за эту работу. И еще я понимал, что мне понадобится помощь Винса. Ведь это рассказ и о нем тоже.

Поэтому спустя месяц я снова оказался в Мэрионе с дополнительными вопросами и доверенностями, которые нужно было подписать у Винса.

– Очень рад вас видеть, – сказал он, когда мы уселись за стол.

– Эта – для Уэйна Остина. Эта для доктора Скиара, а эта для вашего адвоката, Стива Линдсея. Таким образом мы сможем получить информацию о вашем самом первом психиатрическом освидетельствовании, – объяснил я. Материалов доктора Скиара мы пока не видели, но он выразил готовность сотрудничать[257], если Винс не будет возражать.

Винс вздохнул. Выглядел он похуже. Не совсем ужасно, но явно уставшим и измученным.

– Как вы в целом? – спросил я.

Я подумал, что безутешность Винса можно понять. Все его надежды рухнули. Бесцеремонный отказ в ответ на его мольбу о милосердии неизмеримо угнетал и меня самого, а уж каково было Винсу, не хотелось и думать.

– Я в порядке, – начал он. – Я… как это сказать…

Действительно, как это сказать? Как можно описать надежду на свободу, оборванную лязгом двери тюремной камеры?

– Опустошен, – закончил Винс, судорожно махнув рукой.

Я подробно рассказал ему о планах, которые мы с Дон и Джери уже начали разрабатывать. За два года, которые оставались до подачи нового ходатайства, можно сделать очень многое. Мы привлечем побольше специалистов по болезни Хантингтона. Заручимся поддержкой неврологов, что будет полезно с учетом профессии губернатора Нортхэма. Я посоветуюсь с Брайаном Стивенсоном относительно кампании на общенациональном уровне. Мы сделаем все возможное, чтобы об этой истории узнало как можно больше людей.

Это привело меня к главному вопросу.

– И вот еще что, Винс. Я хочу написать книгу о вашей истории, – сказал я.

Винс рассеянно разглядывал свои ладони, но при этих словах он поднял взгляд на меня:

– Книгу?

Я кивнул:

– Это такая многогранная история. Ее невозможно передать во всей полноте в юридическом документе или на телеэкране. Я хочу, чтобы люди узнали о вас, услышали ваш голос и поняли, через что вы прошли, – объяснил я.

– Могу я помогать… писать? – спросил он.

– Конечно. Это же ваша история.

Было заметно, что он польщен.

– А когда начинать?

– Прямо сейчас.

– А закончим когда?

– Когда у нас будет развязка, – ответил я.

Мы все еще ждем этой развязки. Но, думаю, совместными усилиями мы обретем ее. Надеюсь, так и будет.

Перед отъездом я спросил у Винса, какие самые главные вещи должна сказать эта книга.

Вот что я услышал:

Тюрьма – это пытка.

Сексуальное надругательство безвозвратно меняет человека.

Каждый человек – заложник своего разума.

Слушать – значит исцелять.

Винс обнял меня, как всегда. Сказал, что признателен за то, что я прислушался к нему. А я напомнил ему, что однажды он будет свободен.

Защищая интересы Винса, я стал задумываться о людях, помогавших государству упрятать его за решетку, – присяжных, юристах, полицейских. Мне было интересно, не изменил ли кто-то из них точку зрения и не усомнился ли в своих первоначальных представлениях о правосудии и психическом здоровье. В частности, из головы у меня не шел судебный психолог доктор Джеффри Фикс, который обследовал Винса и засвидетельствовал в суде, что он симулянт. Теперь он был главным судмедэкспертом штата Теннесси и отвечал за системные изменения для защиты интересов душевнобольных. Я без труда нашел его номер телефона и позвонил.

К моему удивлению, доктор Фикс согласился встретиться в одной из кофеен Нэшвилла. Статный мужчина с резкими чертами лица протянул мне руку с настороженной улыбкой.

– Рад, что мы наконец-то встретились, – начал я.

Мы нашли столик поспокойнее и заказали завтрак. Сначала было неловко. Я выпрямился на стуле и спросил:

– Что вы думаете о суде над Винсом теперь?

– Если бы было известно о его болезни Хантингтона, а я разобрался бы более основательно, то к обследованию привлекли бы еще невролога и психиатра. Вероятно, его все равно признали бы правоспособным, но ярлык симулянта он не получил бы. Я не судья, но, наверное, исход процесса был бы иным.

Я уже много лет был сердит на доктора Фикса, считая его человеком, неспособным выйти за рамки своих субъективных представлений. Но теперь, встретившись с ним лично, я увидел, что ошибался и на протяжении семи лет был в плену собственных предубеждений.

Действительно, у доктора Фикса был свой взгляд на Винса. Он по-прежнему считал, что на суде Винс пытался манипулировать и был не вполне правдив. Он был уверен, что Винс преувеличивал часть своих симптомов. Но доктор Фикс был искренне смущен тем, что упустил нечто из виду, хотя винить его в том, что он не заметил признаков болезни Хантингтона, не стоило – это очень редкое заболевание.

Через несколько минут я спросил его без обиняков:

– Должен ли Винс Гилмер находиться в тюрьме?

Ответ последовал незамедлительно:

– Нет. Психически больным не место в тюрьмах. Он должен находиться в лечебном учреждении. Если бы тогда я знал о его болезни, там бы он и оказался.

Я улыбнулся. Больше всего на свете мне захотелось, чтобы Винс был рядом и услышал эти слова доктора Фикса. Я даже представил себе на секунду, что он пьет латте вместе с нами, вспоминает свой провал на суде и прощает человека, чье неумение распознать психическую болезнь поспособствовало его попаданию в Уолленс-Ридж.

При этом мне было ясно, что об этом стоит забыть. Доктор Фикс искренне сожалел о случившемся с Винсом и к тому же вот уже несколько лет старался улучшить положение психически нездоровых людей в пенитенциарной системе. Так, он рассказал мне о специальном подходе, направленном на выявление связи преступления и психической болезни. Благодаря этому подходу многие психически нездоровые преступники были направлены на лечение, а не в места лишения свободы.

Я поделился с доктором Фиксом моими мыслями об исцелении преступности.

– Что это будет означать на практике? – уточнил он.

– Давайте разбираться, – сказал я.

И следующие два часа мы не копались в прошлом, а обсуждали будущие реформы.

Исцеление преступности будет означать более высокую степень интеграции правоохранительных органов, системы уголовного правосудия и практикующих врачей. У медиков, социальных работников, полицейских, адвокатов и судей должно сложиться общее представление о справедливости. Судебной системе нужно будет признать, что к психически больным людям следует относиться иначе. Ветхозаветный подход к психиатрическому освидетельствованию одним-единственным клиницистом должен уступить место консилиумам с участием психиатров, психологов, врачей общей практики и узких специалистов. Если это делается для больных раком мозга перед операцией или химиотерапией, то почему не поступать так же с обвиняемыми в тяжких преступлениях? Ко всему прочему, это может сократить многомиллионные затраты на содержание мест лишения свободы.

До моего знакомства с Винсом Гилмером я счел бы, что эти масштабные замыслы относятся к компетенции политиков, стратегов и губернаторов. Однако для решения многих других общественных проблем этим людям потребовались десятилетия. И сколько еще десятилетий понадобится, чтобы они признали несправедливость содержания в тюрьмах психически больных людей?

В конце концов я оторвался от своих записей. Близилось обеденное время. Доктора Фикса ждала работа, а мне предстояла долгая поездка обратно в Эшвилл.

– Спасибо за эту встречу. Спасибо за вашу непредубежденность. Мне очень помог этот разговор, – сказал я.

– Мне тоже, – улыбнулся в ответ доктор Фикс.

В ходе работы над этой книгой я обращался к некоторым участникам этой истории, чтобы узнать, не изменилось ли их отношение к Винсу за минувшие годы. Судья Лоу отказался разговаривать со мной. Прокурор Николь Прайс по-прежнему уверена, что суд над Винсом был справедливым и беспристрастным.

Однако доктор Фикс укрепил мою уверенность в том, что в пенитенциарной системе есть люди, которые стараются усовершенствовать ее. А детектив Мартин, который по-прежнему считает Винса симулянтом, все же признался мне в конце встречи, что мы с ним едины во мнении о том, что ни правоохранительные органы, ни врачи не могут решать такие проблемы самостоятельно. «Мы нужны друг другу», – заметил он.

Мнения этих людей стали для меня свидетельством эволюции устаревших методов работы и постепенного отказа от устоявшихся предубеждений. Этих перемен уже давно ждут и Винс, и великое множество ему подобных.

Винс еще не прочитал эту книгу. В соответствии с тюремным режимом он сможет сделать это только после ее выхода в свет. Он так и не смог послушать радиопередачу «Настоящая Америка». Соответственно, он еще не видел и не слышал, как историю его жизни рассказывают другие. Работая над этой книгой, я старался относиться к нему предельно уважительно и в то же время сохранять честность и объективность в изложении фактов. Я считаю его историю примером надежды и жизнестойкости, а не мрака и смерти. Сейчас уповаю лишь на то, что после публикации этой книги Винс будет читать ее, сидя на свежем горном воздухе Северной Каролины в спокойной обстановке медицинского учреждения, способного оказывать ему необходимую помощь.

Однако все опять зависит от милосердия руководства.

В апреле 2019 года мы подали второе ходатайство о помиловании.

Мы ждали.

Мы выстраивали политические связи.

Мы начали снимать полнометражный фильм.

Я написал эту книгу.

Все это время я возлагал большие надежды на то, что губернатор Нортхэм, будучи врачом по профессии, вникнет в бедственное положение Винса и разберется в юридических и медицинских аспектах проблемы. Я был уверен, что он ознакомится с историей Винса и придет к тому же выводу, что и я: смерть от болезни Хантингтона в тюрьме – жестокое и необычное наказание. Как невролог он на собственном опыте убедился в уязвимости человеческого мозга. Он безусловно согласится с тем, что будет справедливым перевести неизлечимо больного заключенного в больницу, где он получит подобающий уход перед смертью.

Я изо всех сил старался связаться с губернатором Нортхэмом. С помощью сенатора от штата Вирджиния Крэйга Дидса я написал ему письмо, которое сенатор передал лично. С министром штата Вирджиния по делам равноправия, многообразия и инклюзивности Дженис Андервуд мы говорили о том, что дело Винса может стать для губернатора возможностью сделать мощное политическое высказывание. Я планировал встретиться с губернатором лично и был убежден, что как врач он поймет, что в тюрьме не окажут помощи человеку с болезнью Хантингтона.

Я ошибался.

За неделю до сдачи финальной версии рукописи этой книги нам позвонила государственный секретарь штата Вирджиния Келли Томассон. Губернатор Нортхэм отклонил ходатайство о помиловании Винса Гилмера.

Трудно отнестись к этому решению без гнева и разочарования. Трудно не понять, что решение губернатора стало смертным приговором для Винса. Когда я пишу эти строки, меня переполняют боль и печаль за Винса, его мать и всех психически больных людей в тюрьмах.

Все мы скорбим об этом решении. Но даже теперь в нас все еще теплятся определенные надежды. Мы планируем подать еще одно ходатайство о помиловании следующему губернатору штата Вирджиния. Правда, дело в том, что у нас нет никаких новых аргументов, никаких новых сюжетных поворотов. Положение Винса не безнадежно, но его время уже на исходе. Такие люди, как госпожа Андервуд и сенатор Дидс, жаждут перемен и понимают, что в случае Винса речь идет не только о помиловании одного человека, не только о прекращении страданий единственного человека. Речь идет обо всех психически больных людях в тюрьмах нашей страны. Мы боремся и за них тоже.

Мы надеемся, что эта книга положит начало широкой дискуссии.

В этом смысле мы продолжаем следовать примеру доктора Колина Энгликера, который скончался в августе 2018 года в возрасте восьмидесяти лет. Я всегда буду вспоминать мужество доктора Энгликера, его юмор и, самое главное, его ясное представление о справедливости для душевнобольных. Не так давно его вдова Сара передала мне целое собрание писем и статей, написанных в 1960-х и 1970-х годах. В тот период доктор Энгликер занимался организацией лечебно-диагностического центра в тюрьме Клинтон[258], штат Нью-Йорк. Многие примененные там решения, такие как максимально свободное перемещение внутри тюрьмы, ежедневные сеансы психотерапии и работа наставников с заключенными даже после освобождения, далеко опередили свое время.

Могу лишь надеяться, что они не слишком опередили наше.

Мы не прекратим выступать в защиту другого доктора Гилмера, пока он не выйдет из тюрьмы и не получит достойную медицинскую помощь в больничных условиях.

И на этом наша борьба не закончится. Равно как и эта история. Я врач, и я давал клятву не навредить. Что еще более важно, я – человек и считаю, что мы должны быть в ответе друг за друга. Даже если у нас не получится освободить Винса, я продолжу уважать его как человека, который, несмотря на совершенное преступление, излечил тысячи других людей, когда работал врачом. Нельзя судить о его жизни по единственному моменту безумия. Он человек, который заслуживает достойного отношения.

Того же заслуживают и многие тысячи других людей в тюрьмах нашей страны. Именно поэтому я продолжу выступать в защиту всех подобных Винсу и за смену наших подходов к психическому здоровью, здравоохранению и массовому содержанию людей в местах лишения свободы. Я верю, что наступит день, когда мы признаемся в собственной жестокости и будем использовать медицину в соответствии с ее высшим предназначением – для исцеления страждущих. Продолжая изолировать от общества тяжелобольных людей, мы подвергаем опасности человеческую цивилизацию.

В этом мире так много людей, подобных другому доктору Гилмеру.

Все они нуждаются в нашем сострадании. В нашем праведном гневе. В нашем благоговении.

Но прежде всего им нужна наша помощь.

Что касается Винса, то пару раз в году он дистанционно консультируется у невролога и продолжает принимать СИОЗС. Пандемия COVID-19 фактически стала для него и других заключенных тюрьмы Мэрион одиночным заключением. С января 2020 года я не имел возможности посещать Винса лично. Но по нашим телефонным разговорам мне понятно, что его болезнь Хантингтона прогрессирует. Его речь становится все менее понятной, а когнитивные функции продолжают замедляться. С каждым днем ему все труднее держаться на ногах и глотать, он все чаще задыхается и падает. Как многие другие заключенные, он ежедневно борется с клинической депрессией и отчаянием.

Но Винс не сдается[259]. Не сдается и Глория, которая по-прежнему верит, что однажды увидит своего сына свободным человеком. Я искренне надеюсь, что вера Глории не напрасна и справедливость для Винса достижима. Я верю, что его можно исцелить, но не в тюрьме.

Об этом хорошо сказано в одном из писем доктора Энгликера, написанном за три месяца до моего появления на свет:

Относиться к осужденному как к человеку – наша главная цель и наш гражданский долг.

В 1970 году мир еще не был готов услышать подобные слова. Но в наши дни становится все больше людей, готовых прислушаться к ним. Руководство штата Вирджиния (в частности, сенатор Крейг Дидс) признает важность лечения психических заболеваний и принятия законодательных мер по борьбе с неравенством и недоступностью медицинской помощи. 22 февраля 2021 года сенат этого штата принял историческое решение об отмене смертной казни. Подписывая закон, губернатор Нортхэм назвал высшую меру наказания «неэффективной, несправедливой и бесчеловечной». Таким образом, клиент Дон Уильям Морва стал последним человеком, казненным в штате Вирджиния.

Колеса правосудия вращаются медленнее, чем хотелось бы, но ситуация меняется. Все мы учимся и развиваемся. Начиная работать в Кэйн-Крик, я был малоопытным врачом, который попытался сориентироваться в последствиях очень странной истории.

Эта история изменила меня.

И я надеюсь, что она изменит и вас тоже.