Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Когда Хайнлайн вышел из своего «Рено» на пустыре, держа в руках покупки, рубашка его потемнела от пота, который струился изо всех пор его тела.

Марвин уже закрыл магазин и сидел перед ним со стаканом яблочного сока; предусмотрительный, как всегда, он прихватил с собой радионяню и положил ее рядом на скамейку. Кроме госпожи Глински из банка напротив, которая после работы купила упаковку греческого шалфея, больше никто не заглянул. Хайнлайн объяснил это необычайной жарой и отпустил Марвина домой.

Мысли его вертелись вокруг «Мерседеса» Морлока. Что машину в столь короткий срок могли эвакуировать, казалось ему крайне маловероятным. Оставалась, стало быть, лишь одна вполне очевидная возможность: лимузин был угнан, а значит, действия Хайнлайна повлекли за собой еще одно преступление. Преступление, которое ему, впрочем, оказалось на руку, и, так как он не имел к нему ни малейшего отношения, совесть его могла хотя бы в этом остаться спокойной.

Хайнлайн унес в магазин пакет с блоком питания. Прежде чем вовлечь в это Марвина, он хотел сперва сам попытаться запустить планшет, предварительно зарядив аккумулятор. Он был изможден, его мучило желание принять душ; впрочем, и желание провести остаток вечера с отцом в душной квартире у него было весьма умеренным. Поэтому он на кухне плеснул себе в лицо холодной воды, насыпал лед в стакан, открыл бутылку исландской ледниковой воды и снова уселся перед магазином.

Жара нависала над площадью душной неподъемной колокольней. Перед закусочной, в тени зонта, у высокого столика стояли трое рабочих из коммунальной службы в неоново-оранжевых жилетах и тяжелых рабочих ботинках; пот струился по их лицам, и они без всякого аппетита ковыряли вилками в своих вялых порциях картофеля фри. Из парка, что справа, доносилась музыка; несколько подростков расстелили плед и уселись вокруг ящика с пивом.

Хайнлайн поднял запотевший стакан, всмотрелся в подтаявшие кубики льда, созерцая газовые жемчужинки, поднимающиеся вверх, осушил его до половины и, откинувшись на спинку скамьи, с облегчением вздохнул.

Впрочем, он мог бы наполнить стакан и из водопроводного крана – с тем же успехом, но само ощущение, что он сидит здесь с этим экзотическим, неприлично дорогим напитком, наблюдая за людьми на другой стороне улицы, пьющими приторную колу из картонных стаканчиков или теплое, как остывшая похлебка, пиво из супермаркета, наполняло его каким-то высокомерно детским, упрямым вызовом.

Хайнлайн допил остаток одним глотком и попытался припомнить тот уникальный вкус – тот природный свежий кислород и аромат минералов, отфильтрованных сквозь вулканические породы, по которым он прежде безошибочно узнавал ледниковую воду среди сотен других. Он даже умудрялся различать оттенки вкуса в самых простых местных водах… А теперь? По крайней мере, он еще чувствовал послевкусие этой освежающей прохлады. Но сильнее всего его наполняли печаль и какая-то почти болезненная тоска по прошлому.

Почему же, размышлял Хайнлайн, он не умел ценить свои дары? Этот дар – из простого желе айвы с помощью щепотки муската творить гастрономическое чудо? Способность распознать класс «Шато Марго»[278], уловить его единственный в своем роде букет, различить тончайшие танины[279], целую палитру ароматов – от сочной ежевики до дымного сандала, – не просто уметь определить их, но и по-настоящему насладиться ими?

Образ, связанный с этим даром, еще жил в его памяти: разрушенный замок, вознесенный на скале над изгибом реки, окруженный виноградниками и стаями ворон, круживших под безоблачным лазурным небом вокруг его зубцов. Способность соединять запахи и ароматы с красками, творя в воображении целые ландшафты, скульптуры и абстрактные картины, – ее он, вместе со вкусом и обонянием, тоже утратил. Когда-нибудь поблекнут и эти образы, и что тогда у него останется?

Как и со многими вещами в жизни, мы принимаем их как должное и лишь потеряв, осознаем, насколько они были важны. Только тогда вещи получают свои подлинные очертания.

Хайнлайн поставил рядом с собой пустой стакан на скамейку, и остатки льда тихо звякнули. От привычной сигары он уже некоторое время отказывался. Это было не только бессмысленно и вредно, но и попросту излишне. Зачем изображать, будто он наслаждается терпким дымом кубинской сигары?

Дверь копировального центра, что справа, распахнулась. Госпожа Лакберг потащила к своему «Фольксвагену» охапку сложенных картонных коробок, поспешно вернулась и вынесла из магазина еще одну. Желтый фургон стоял примерно в двадцати метрах вверх по тротуару, на пригорке. Хайнлайн, хотя был смертельно утомлен, тем не менее в соответствии со своим характером без колебаний предложил свою помощь. Сперва она вежливо отказалась, однако Хайнлайн был не только предупредителен, но и настойчив, так что госпожа Лакберг сдалась и они вместе дотащили остаток коробок к желтому фургону.

– В следующий раз, – сказал он, когда они снова стояли у копировального центра, – только скажите, и я непременно переставлю «Рено».

– Спасибо, – отмахнулась госпожа Лакберг, – но я не хочу вас утруждать…

– Мы ведь соседи, – прервал ее Хайнлайн. – А соседи должны помогать друг другу.

Бледное лицо ее просияло, и, когда она улыбнулась, Хайнлайн даже нашел в этой молодой женщине с коротко стриженными волосами нечто привлекательное; даже пирсинг в ее правой брови нисколько не портил этого впечатления. Хотя они и знали друг друга лишь в лицо, он уже воспринимал госпожу Лакберг как некую союзницу.

Разумеется, он, как когда-то Иоганн Кеферберг, ценил антикварные лавки; разумеется, копировальный центр едва ли можно было сравнить с магазином деликатесов, но, в конце концов, госпожа Лакберг тоже поддерживала собственную торговлю. Была и вторая объединяющая их нить: ее клиентура тоже была не слишком многочисленна и, судя по всему, состояла главным образом из студентов, сдававших свои магистерские работы на печать и переплет. По предположениям Хайнлайна, дела у нее шли вяло (что тоже было общим), но эта нежная хрупкая женщина казалась ему удивительно стойкой. Она содержала магазин в одиночку, открывалась на час раньше, чем Хайнлайн, и часто оставалась до позднего вечера; порой свет в ее лавке горел еще долго после закрытия. И наконец, она тоже изводила себя ради своей клиентуры, что было их четвертой связью.

– Мне пора обратно, – наконец вздохнула госпожа Лакберг, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба. – Спасибо еще раз, господин сосед.

Она оказалась не только стойкой, отметил Хайнлайн, но и обладала чувством юмора – что, конечно, не входило в их общие черты.

– Всегда рад помочь, госпожа Лакберг.

– Бритта, пожалуйста.

– Всегда рад помочь, Бритта, – повторил за ней Хайнлайн.

Молодая женщина вопросительно посмотрела на него. Его улыбка становилась все более смущенной, и лишь через целую вечность он понял, что нужно представиться.

– Норберт, – сказал он. – Я Норберт.

Она кивнула ему и, упершись узким плечом в тяжелую входную дверь, толкнула ее; та со скрипом распахнулась.

– Госпожа Лак… то есть Бритта?

– Да?

– Вы… то есть… ты уже ужинала?

– Нет, я…

– Сейчас вернусь.

Хайнлайн вприпрыжку бросился в свой магазин и вскоре появился снова, неся фарфоровую тарелку и половину паштетного батона. Бритта Лакберг не успела даже поблагодарить его, как он, что-то вдруг вспомнив, резко развернулся и через несколько секунд вновь вернулся. К хорошей трапезе, объяснил Хайнлайн изумленной молодой женщине, непременно полагается и хороший напиток – и вручил ей бутылку исландской ледниковой воды.

Он застал своего отца храпящим в ванне, измазанной калом. Забравшись туда, старик, по-видимому, напрочь забыл, что хотел вымыться, и вместо этого заснул.

Хайнлайн подложил ему под голову полотенце и приоткрыл крошечное окошко над унитазом, до которого отец почти не дотягивался, как о том свидетельствовали оставленные там следы его пальцев. Их Хайнлайн отчистит позже, чтобы не будить старика. Это не требовало спешки – он был рад передышке, к тому же давно привык к этому звериному смраду; редкий случай, когда его проклятие оборачивалось благом. Почему бы не воспользоваться подобной минутой?

Так как воспользоваться душем было невозможно, он вытерся на кухне тряпкой. Холодная вода принесла лишь краткое облегчение; уже на пути через коридор в свою комнату он почувствовал, как пот струится у него под мышками, а когда распахнул дверь, из комнаты его обдало жаром, как из печи.

Хайнлайн открыл окно. Снаружи воздух стоял колом; вместо долгожданного ветерка влетали голоса из закусочной и глухой ритм какой-то блютуз-колонки.

Он растянулся на кровати, оставаясь лишь в нижнем белье; сцепил руки на затылке, закрыл глаза. Он и не думал засыпать – но, когда вновь раскрыл веки, в комнату уже струился бледный, почти фантомный свет полной луны, просачиваясь сквозь оконное стекло, и казалось, что даже сама ночь затаила дыхание…

Фосфоресцирующие стрелки будильника на ночном столике упорно показывали два часа ночи: Хайнлайн спал не менее шести часов. И все же отдохнувшим он себя не чувствовал; напротив, ощущение было таким, словно его вырвали из обморока, а не из сна. Сновидений он не запомнил, хотя они, несомненно, его посещали: простыня под спиной была влажна от пота, и этот почти библейский знак беспокойства сливался с другим, куда более ощутимым фактом – Хайнлайн с изумлением обнаружил у себя эрекцию, словно некий непрошеный аргумент в его утренней апологии. Это, конечно, не могло иметь ни малейшего отношения к госпоже Лакберг (к Бритте, поправился он в уме). Это было исключено. Разумеется, его соседка была вполне недурна собой, но он воспринимал их отношения исключительно как коллегиальные, и ни одна непристойная мысль – а уж тем более плотское намерение – не имела шансов проникнуть в его сознание по отношению к женщине, которая, по самым скромным подсчетам, была вдвое моложе его. Те времена давно миновали. Конечно, и у Норберта Хайнлайна имелся некоторый опыт – хотя это слишком громко сказано, ибо он сводился, по сути, лишь к одной-единственной короткой интрижке, в которую Норберт был втянут наивным семнадцатилетним юнцом служанкой его отца.

Госпожа Брадке, помогавшая за прилавком колбасных изделий, уже давно миновала порог сорока: дородная матрона с любовью к непотребным выражениям, которая в коротких встречах в нише за стеллажом с дезинфицирующими средствами с завидной охотой позволяла своему маленькому Парсифалю с большой пикой величать ее «похотливой Герлиндой». Вскоре после этого в магазине обнаружились финансовые несоответствия, и хотя Герлинда Брадке со слезами и причитаниями уверяла, что ни единого пфеннига из кассы не вынула, отец Хайнлайна уволил ее незамедлительно и без излишних сантиментов.

Для Хайнлайна-младшего это оказалось странным облегчением. Вероятно, он еще долго терпел бы эти неловкие, словно затянувшиеся ненароком сцены, если б не решение, принятое за него, которое избавило его от томительной обязанности продолжать их. Все последующие связи можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждая из них сводилась к вялым, почти механическим попыткам сближения, обрывавшимся прежде, чем они успевали перерасти в нечто существенное. Для человека, который добровольно обрек себя на труд – эту тяжеловесную и все же в чем-то спасительную добродетель, – все это не стало трагедией. И Норберт, кажется, об этом ничуть не жалел. В юности, быть может, он иной раз тосковал по человеческому теплу, по случайному прикосновению живой руки, но такие минуты с годами редели, будто отцветавшие кусты сирени, и теперь остались вдалеке, в каком-то позабытом старом саду его памяти, напоенном вечерними тенями и неизбывной тоской.

Снаружи взвизгнул клаксон мотороллера; у закусочной двое пьяных спорили из-за сигареты. Глухой бит сменился старым шлягером Роланда Кайзера[280]. Хайнлайн подумал, не заглянуть ли в ванную к отцу, но из-за двери не было слышно ни звука. Его тело налилось тяжестью, словно из свинца. Жара не спадала, воздух казался густым, как если б Хайнлайн дышал через старый мешок от пылесоса.

Непривычная эрекция сошла на нет, исчезнув столь же внезапно, сколь и возникла. Нет, Хайнлайн никогда не стремился к интимной близости и не ощущал себя одиноким; он всегда находился среди людей и порой даже испытывал удовольствие, когда удавалось быть галантным и учтивым с дамами, посещавшими его лавку. Там, где ситуация того требовала, он с легкостью допускал и безобидный флирт – да-да, и в этом отношении Норберту Хайнлайну нельзя было отказать в своеобразной одаренности: девичий румянец, разлившийся по щекам фрау Дальмайер, оттененный легким хихиканьем, был тому более чем очевидным подтверждением.

Веки его снова отяжелели. Быть может, размышлял он, все дело в равновесии и Господь – если он, разумеется, существовал – не только неравномерно распределил дары между сынами и дочерями человеческими, но и уравновесил их, возмещая избыток одного лишением другого. Моцарт расплатился за свое гениальное дарование пристрастием к вину и ранним концом в безвестной могиле, Ван Гог – депрессиями, сомнениями и отрезанным ухом. Может статься, Хайнлайну за его чрезмерно развитые вкусовые сенсоры и связанные с ними таланты пришлось платить утратой полового влечения?

Вполне достойная плата, подумал Хайнлайн, погружаясь в забытье. Плата, которую он с радостью отдал бы, – ведь на первый взгляд сделка казалась справедливой, а на второй оборачивалась банальным мошенничеством, ибо в конечном счете Господь – если он, конечно, существует – отнял у него и одно, и другое. Выходит, это самое что ни на есть гнусное надувательство – занятие, для порядочного коммерсанта совершенно недостойное, – и неудивительно, что храмы с каждым днем пустели, как бы отрекаясь от столь постыдной сделки. С такой несправедливой бухгалтерией Богу, пожалуй, и не стоило бы пенять на недостаток прихожан, ибо…

Снаружи с хрустальным звоном разбилась об асфальт пивная бутылка. В ночи прокатился лай собаки, но чей-то резкий окрик в одно мгновение заставил его оборваться протяжным жалобным визгом, застыв в своей нечаянной вине. Насчет этой собаки, размышлял Хайнлайн, переворачиваясь на влажной от пота простыне, едва ли стоило волноваться… как же ее звали? Да какая, в сущности, разница – та собака покоилась в холодных объятиях своего хозяина, и даже если б она, боже упаси, обрела голос – если б мертвые псы умели лаять, – здесь, наверху, этого все равно не услышали бы. Звукоизоляция глотала каждый звук без остатка, словно прожорливый вампир: даже крики его хозяина – крики… ну да ладно, имя-то здесь не имело никакого значения; эти крики тоже не прорвались бы наружу. И когда он, истекая кровью из-под ногтей, царапался в дверь в последнем порыве, никто этого не заметил. Бертрам, верно, Бертрам звали его пса, в которого он тщетно вцеплялся, ища утешения. Бертрам, такой же мертвый, как и тот, другой человек, с родинкой, с поддельными паспортами и с посиневшим, торчащим из дырявого носка пальцем. И был там еще кто-то, несчастный господин…

– Пайзель, – еле простонал Хайнлайн. – Он так легко одет, бедняга…

Его глазные яблоки вздрагивали под веками в стремительном ритме, словно подчиняясь воле другого сновидца, тогда как он в полудреме созерцал, как господин Пайзель, в рубашке с короткими рукавами и окровавленными кулаками, изо всех сил лупит по двери. Он еще был жив – живьем он был заточен Хайнлайном в этот ледяной ад, как и тот, другой, чей мертвый пес теперь хранил молчание, а сам он, сипло вскрикивая, вторил отчаянным воплям Пайзеля и наваливался изнутри на дверь, будто надеясь разбить ее в предсмертном отчаянии. На его лице цвета потускневшего воска треснула тонкая ледяная корка, прорезавшись сетью тончайших трещинок, и начала осыпаться, как пепел. Хайнлайн слышал хруст промерзшей униформы, видел, как тот, обдав воздух облачком изморози, отступил на шаг, примеряясь для последнего, решающего удара. Ржавые петли жалобно скрипнули, створка двери дрогнула, словно в предсмертной дрожи; Пайзель, сипло торжествуя, пискнул, в то время как человек в форме, размахнувшись, ринулся вперед и…

Вдруг Хайнлайн, пробудившись от кошмара, рывком выпрямился на кровати.

Послышался стук, похожий на бешеный стрекот швейной машинки на полных оборотах. Он стиснул челюсти – и звук мгновенно стих. То были его собственные зубы. Все еще мучительно дрожа, Хайнлайн обхватил себя руками за плечи, а взгляд его метался по комнате, словно ища спасения в пустоте.

Штора у окна вздувалась; снаружи висела безмолвная серебристая пелена дождя. Уже угадывалась утренняя заря; врывавшийся внутрь прохладный сквозняк высушивал маслянистый слой пота на коже Хайнлайна. Он насторожился и вытянул шею, но, кроме монотонного храпа отца, доносившегося из ванной, и собственного хриплого дыхания, не было слышно ничего…

Нет, все-таки было. Откуда-то снизу, из прихожей, донесся новый глухой стук – именно он и разбудил его. Зябко поежившись, Хайнлайн поднял голые плечи, выскользнул из комнаты, сгорбленный, открыл дверь квартиры ровно настолько, чтобы выглянуть, и, затаив дыхание, прислушался к звукам с лестничной клетки.

Шуршание одежды, звон ключей. Скрип, безошибочно направлявшийся от двери к подвалу. Без сомнения, там внизу кто-то был. Но кто это мог быть? Кто-то из жильцов? Либо госпожа… да все равно, имя сейчас было неважно, она из квартиры-то своей не выходила, даже за покупками Хайнлайн ходил вместо нее; а другой, которого Хайнлайн не видел уже несколько недель, тоже не подходил – он не носил кожаных сапог, что скрипели сейчас по старым каменным плитам внизу.

Босой Хайнлайн осторожно подкрался к перилам. Никто другой ключей от дома не имел… хотя, поправил он себя, приподнявшись на цыпочки и перегнувшись через перила, был еще один человек – тот, с родинкой; Хайнлайн ведь сам отдал ему запасные ключи, но…

Этого не могло быть.

Он прижал кулак ко рту и с такой силой прикусил его, что в последнюю секунду заглушил подступивший крик. Будто ему на голову вылили ведро ледяной воды: все имена вдруг всплыли в памяти – Адам Морлок, понял он молниеносно, это был именно он, а его подозрение, что это не госпожа Роттман и не тихий господин Умбах, оказалось совершенно верным. Мужчина, который только что вышел из подвала и теперь проходил мимо почтовых ящиков к входной двери, стоял к Хайнлайну спиной. Его лица видно не было, но в одном он был уверен: это не вор.

По мокрым отпечаткам тяжелых подошв сапог можно было безошибочно проследить путь до двери в подвал; там на каменных плитах образовалась маленькая лужица талой воды. Униформа оттаяла, и вместо слоя инея на черной ткани мерцали крошечные капли. Нет, размышлял парализованный Хайнлайн, это был определенно не взломщик, напротив…

Это был беглец.

В последний раз он натянул фуражку низко на уши, спасаясь от холода; теперь же она, как прежде, была лихо сдвинута на затылок. Спина его была чуть отклонена назад, словно он что-то нес. Он распахнул входную дверь носком сапога и остановился на пороге, расставив ноги. Когда он подтянул ремень поверх куртки, маленький серебряный предмет отскочил и покатился по плитам.

С рыночной колокольни донесся отдаленный перезвон.

Дверь снова захлопнулась.

Никлас Роттман исчез.

Задним числом Хайнлайн не смог бы указать с точностью мгновение, когда дремота его уступила место яви. В какой-то момент отец, словно призрак, появился на лестничной клетке с радионяней в руке, ворча себе под нос о неисправности этой дьявольской машинки.

Все, что происходило в следующий час, прошло для Хайнлайна словно в густом тумане: он умыл старика, вычистил ванную, сменил постельное белье, сам встал под душ и вновь уложил отца в постель, так и не осознав, что все это происходило наяву. Когда он спустился через лестницу в подъезд, на улице уже светало. Следы на полу успели высохнуть. Этот знак Хайнлайн отметил с большим облегчением, ибо тот свидетельствовал, что его кошмар длился куда дольше, чем он думал, и закончился только с появлением отца. Открывая дверь в подвал, он подумал, что якобы может отчетливо различить остатки лужицы на пороге, но они могли быть откуда угодно – как и мокрые отпечатки на потертых деревянных ступенях лестницы, что вели вниз, следы, которые едва угадывались.

Все словно напрашивалось само собой: спуститься – и проверить. Но что бы узрел Хайнлайн, кабы эти едва различимые следы и впрямь увели его вниз? Прервалась бы их нить у холодильной камеры? А двери? Торчала бы одна из этих массивных створок, вывихнутая, как в его сновидении, на исковерканных петлях? И что открылось бы за нею? Было бы там уже не три, а только два трупа – не забывая, разумеется, и о псе? И как быть с бедным господином Пайзелем? Не до крови ли он содрал себе ногти в отчаянной попытке…

Нет, это просто смешно.

Хайнлайн наклонил голову, прислушиваясь. В глубине гудел агрегат, все было в порядке. Он дважды запер дверь в подвал. Не от страха перед призраками – это было бы не только смешно, но и нелепо, – а всего лишь перестраховываясь, так, на всякий случай. От воров, разумеется.

То был всего лишь кошмар, хоть и до ужаса осязаемый, но, в сущности, ненастоящий. Всего лишь наваждение, что сыграло с ним злую шутку, оставив после себя ничто – разве только синеватые пятна на тыльной стороне руки Хайнлайна. Его зубы впились в собственную кожу, но раны уж заживали, и эти метки в свою очередь исчезнут – и тогда…

Хайнлайн посмотрел в сторону входной двери. Там, возле почтовых ящиков, призрак…

Роттман, это был Роттман!

Он стоял, широко расставив ноги, как при жизни; перед самым выходом из дома он натянул фуражку на лоб, а ремень подтянул повыше. При этом что-то оторвалось от куртки его мундира. Что-то маленькое, круглое – Хайнлайн видел, как оно упало. Он слышал, как оно застучало по каменным плитам.

«Пожалуйста, – взмолился он про себя, опускаясь на корточки, – пусть это будет монета!»

Но это была не монета.

Это была пуговица от мундира.