Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

14
Необычайная жестокость

Три месяца спустя я сидел в окружении юристов во внутреннем дворике типичного южного ресторанчика в Эбингдоне. Пригревало весеннее солнышко, и мне уже становилось жарко в моем стареньком твидовом пиджаке. Я потел и волновался, потому что мы с Дон собирались начать самую важную презентацию в недолгой истории нашего сотрудничества.

После восьми месяцев работы ряды нашей юридической команды поредели, и мы нуждались в подкреплениях. Дейдре Энрайт в основном вернулась к своей работе в Innocence Project, хотя и оставалась для нас наставницей и советчицей.

Дженни поняла, что из-за рабочих обязанностей в Техасе ей необходимо взять самоотвод. Но, прежде чем сделать это, она повторила одну из своих самых первых рекомендаций: «Найдите авторитетную юридическую фирму. Крупную, влиятельную, респектабельную, даже слегка консервативную. Это важно, особенно в Вирджинии. Если ходатайство будет на бланке такой фирмы, оно автоматически станет приоритетом в списке дел губернатора».

Мы старались. Мы подыгрывали правосознанию адвокатов, их объективности и порой их амбициям. Мы льстили и умасливали. Но тщетно. Нам отказывали практически все.

К июлю мы начали приходить в отчаяние. В нашем списке оставалась единственная позиция – Hunton&Williams[248], одна из самых старых и престижных юридических фирм в штате. В свое время в ней работал член Верховного суда Льюис Пауэлл. Но, самое главное, эта фирма первой в стране создала отдельную практику бесплатной юридической помощи.

И они проявили интерес, причем достаточный, чтобы попросить нас о встрече неподалеку от Мэриона, а после нее посетить Винса и убедиться, что он не против сотрудничества с ними. Но для начала мы с Дон должны были представить свою позицию по делу за ланчем в ресторане.

Так что я нервничал. Это был критический момент. Если мы хотим вытащить Винса, нам нужны влиятельность, опыт и юридические компетенции этой фирмы.

Начало вышло каким-то неловким. За столом были старший партнер в бабочке, молодой юрист, которому не терпелось отличиться, и юная женщина, настолько тихая, что я решил, что она практикантка. Пока мужчины представлялись и уверенно выбирали еду, она молча раскладывала перед собой блокнот и ручки. Ее коллеги заказали себе по пиву, а она ограничилась холодным чаем.

– Юридическую сторону дела я могу изложить вам за несколько минут, – начала Дон. – Но я подумала, что будет логичнее, если Бенджамин расскажет вам эту историю с самого начала. Бенджамин?

На предыдущих встречах я старался быть бесстрастным и профессиональным. Мне казалось, что юристам нужны только факты, а несправедливость продолжающегося заключения Винса настолько очевидна, что мне достаточно довести эту информацию в нейтральном ключе. Я боялся перестараться, мне не хотелось, чтобы люди подумали, что я изо всех сил драматизирую ситуацию.

Но сегодня все было по-другому. Возможно, сказался первый глоток водянистого пива. Возможно, сказалось понимание того, что это наша последняя возможность. Возможно, вспомнилось выражение лица Винса, когда в ответ на его вопрос мне пришлось сказать, что я не знаю, есть ли у него шанс выйти на свободу.

В любом случае меня захлестнули эмоции, и я рискнул.

– С медицинской, юридической или моральной точек зрения история Винса Гилмера представляет собой абсолютную трагедию, – сказал я. – Его неизменно подводили все системы, предназначенные помогать таким людям, как он.

Я попробовал считать реакцию юристов по их лицам. Никакой. Мужчины спокойно потягивали пиво. Юная женщина строчила в блокноте, не поднимая головы. Наверное, они привыкли к трагедиям, подумал я, и встречаются с ними ежедневно.

– Смотрите, как врач я поклялся не навредить. А ведь Винсу наносят вред прямо сейчас. Вопрос, к которому я возвращаюсь вновь и вновь, звучит очень просто: как можно таким образом относиться к тяжелобольным людям, к людям, которым крайне необходима наша помощь?

Следующие полчаса я рассказывал всю эту историю с самого начала. Я не пропустил ничего – ни своих страхов, ни своего гнева, ни даже надвигающегося ощущения провала от невозможности сделать для Винса больше. На мои глаза навернулись слезы злости и стыда. Утерев их салфеткой, я заметил, что кое-что изменилось – юристы подбадривающее кивали.

Я рассказал, как Винса неделями держали в карцере тюрьмы Уолленс-Ридж, невзирая на его отчаянные мольбы о посещении психиатра. Как его наказывали за то, что он недостаточно быстро ест из-за обостряющихся треморов и выпадающих зубов. Как налагали взыскания за то, что его увязающий в трясине деменции разум не справлялся с запоминанием тюремных правил и номера камеры.

– Как же это несправедливо! – воскликнула Джери, юная женщина из юридической фирмы.

– Вы и половины не знаете, – ответил на это я.

Через неделю после нашей встречи фирма Hunton&Williams официально согласилась работать с нами, бросив нам на подмогу лучшие силы практики бесплатной юридической помощи во главе с Джери Гринспен.

Она была отнюдь не студенткой-практиканткой, за которую я ее принял. На самом деле в Hunton&Williams ее считали восходящей звездой. Она отвечала всем требованиям, которые обычно предъявляют к сотрудникам подобных авторитетных фирм, но при этом отдавала явное предпочтение гуманитарной проблематике. Скромная и простая в общении Джери являла собой идеальную комбинацию чуткого адвоката и несгибаемого мастера тактики.

Впервые мы с Дон обстоятельно поговорили с ней в машине по пути в Мэрион. Джери подробно обрисовала план получения помилования для Винса. «В первую очередь нам нужна убедительная аргументация», – сказала она.

Джери знала, что подробности этой истории я помню буквально наизусть, а Дон свела в таблицу все результаты медицинских обследований Винса начиная с 2004 года. «Осталось только превратить все это в связный рассказ и устранить пробелы», – подытожила она.

Меня особенно беспокоил один такой пробел. Выписка из официального заключения доктора Фикса была приобщена к протоколам суда над Винсом. Но мы знали, что до его экстрадиции из Эшвилла было и другое обследование, которое организовал адвокат Стивен Лидсей. Результатов этого обследования, которое провел доктор Тони Скиара, я так и не обнаружил. По общему мнению Дон и Джери, они могли бы дать ключ к пониманию состояния психики Винса в то время.

Вот почему я и позвонил Стиву Линдсею, который с видимым удовольствием предался воспоминаниям о своей работе по этому необычному делу.

– Я понимал, что с Винсом Гилмером что-то не так, – рассказал он. – Поговорил с ним и сразу понял, что что-то с ним неладно, и не в том смысле, что он хладнокровно убил человека. Разумеется, мне было ясно, что сделал это именно он и что сядет он надолго. Но я считал, что сидеть он должен в психиатрической больнице, а не в тюрьме.

Я рассказал Стиву, что мы надеемся добиться помилования для Винса, и спросил, что он думает по этому поводу.

– То, что его подвергали таким мучениям и не оказывали никакой помощи, вызывает у меня отвращение. Как юрист и как человек я считаю, что своими страданиями Винс уже давно расплатился за содеянное, – заключил Стив.

– Мне представляется в корне ошибочным карать человека за то, что он психически болен. Не помню подробно Восьмую поправку, но наказание Винса уж точно и жестокое, и необычное, – заметил я.

– В судах это обычно обходят, называя наказание не необычным или не жестоким. Потому что для нарушения Восьмой поправки оно должно быть и тем и другим. Но вы правы, разумеется. Диагноз психической болезни целиком меняет ситуацию. Именно поэтому я и попросил доктора Скиару обследовать Винса.

– А почему это так и не всплыло на суде?

– Потому что я уже не был адвокатом Винса, – просто ответил Стив.

Казалось совершенно диким, что никто не обратился к этому документу, прежде чем приговорить человека к пожизненному тюремному заключению. Он был единственным свидетельством психического состояния Винса непосредственно после убийства отца. Возможно, Николь Прайс просто не пожелала ничего знать об этом.

Однако все наши попытки связаться с доктором Скиара ни к чему не привели. В ответ на просьбу Дон предоставить результаты обследования он несколько недель отмалчивался. А когда я приехал к нему в офис, чтобы встретиться лично, он отказал мне в приеме через своего секретаря.

Что было в этих бумагах? И почему мне нельзя ознакомиться с ними? Это было непонятно, как, собственно, и многое другое в истории Винса. Единая картина не складывалась. Чего-то не хватало. Знать бы только, чего именно.

Ходатайствовать о помиловании можно по-разному. Мы собирались составить подробную пояснительную записку с аргументацией в пользу помилования и сопроводить ее соответствующими подкрепляющими доказательствами: медицинской документацией, судебными протоколами и заверенными показаниями экспертов, сотрудников тюремной администрации и людей, знавших Винса до убийства.

Дон и Джери должны были не только сформировать правовое основание, но еще и убедить политика в том, что условное помилование будет правильным решением, которое не повредит его репутации. Если коротко, то, по их мнению, на момент убийства отца Винс страдал болезнью Хантингтона и, следовательно, не контролировал себя, а поскольку эту болезнь у него так и не диагностировали, суд руководствовался неполной информацией. Винса следовало признать невиновным по основанию невменяемости или хотя бы виновным в убийстве по внезапно возникшему умыслу, а не в предумышленном убийстве при отягщающих обстоятельствах.

По законодательству Вирджинии максимальным наказанием за убийство по внезапно возникшему умыслу является десятилетний тюремный срок. Винс уже отбыл его, и таким образом продолжающееся заключение является несоразмерным наказанием за его преступление, тем более что в тюрьме он не получает необходимой медицинской помощи и его заболевание обостряется.

Джери тщательно проанализировала правоприменительную практику в поисках прецедентов. Это оказалось трудным делом, поскольку больные с аналогичным диагнозом крайне редко совершают насильственные преступления. Тем не менее ей удалось найти несколько сопоставимых случаев. В первом из них страдавшая болезнью Хантингтона женщина по имени Гленда Сью Колдуэлл из Джорджии в 1985 году застрелила своего сына и ранила дочь. В отличие от Винса, Колдуэлл подозревала, что унаследовала эту болезнь, и ее адвокаты сделали это ключевым элементом своей позиции по делу. К несчастью, ее судили задолго до появления генетического тестирования, поэтому в отсутствие окончательного диагноза врачей ее приговорили к пожизненному тюремному заключению. Окончательный диагноз был поставлен через девять лет, когда стал доступен ДНК-анализ. Дело было пересмотрено, и судья признал женщину невиновной по основанию невменяемости.

В 2001 году Джеральда Вуда, страдавшего болезнью Хантингтона судили за нанесение смертельных телесных повреждений соседу по дому престарелых. Его признали недееспособным.

В 2012 году некая Тоня Макки утопила своего младенца в туалете приюта для бездомных. Макки знала, что в ее семье были случаи болезни Хантингтона, и назначенное судом обследование подтвердило, что она ее унаследовала. Суд признал Макки невменяемой в связи с психическим заболеванием.

Истории были печальные. Но они показывали, что в свое время судебная система могла и должна была отнестись к Винсу иначе, будь у него корректный диагноз. Как минимум он мог бы уверенно рассчитывать на признание невиновности по основанию невменяемости. А как показывают дела Макки и Вуда, его, возможно, признали бы неспособным отвечать перед судом, а уж защищать самого себя и подавно.

Тщательно изучив историю болезни Винса и судебные документы, Джери позвонила мне и сказала:

– У меня в голове не укладывается, как можно было решить, что этот человек способен защищать себя на суде. Он же был явно не в себе.

– Тогда этого не поняли и не поверили ему, – ответил я.

– Ну а сейчас придется, – сказала Джери.

Это была моя часть работы: привлечь на нашу сторону специалистов по болезни Хантингтона и разъяснить губернатору, насколько это тяжелое заболевание. Нам нужно будет убедить губернатора, что при таком диагнозе дальнейшее пребывание Винса в тюрьме необоснованно и в этом нет необходимости. Пенитенциарная система не обеспечивает ему тот уровень помощи, который предоставляют медицинские учреждения. Оказавшись в одном из них, он перестанет представлять угрозу для окружающих и самого себя.

В ходе этой работы я познакомился с целым рядом блистательных умов. После моего доклада о случае Винса на ежегодной научной конференции по проблемам болезни Хантингтона группа специалистов пригласила нас с доктором Энгликером на ужин. Я сразу понял, что это особенные ученые и врачи с общей целью сделать болезнь излечимой.

Одни подходили к этому заболеванию с позиций классической неврологии, другие считали его скорее психиатрическим, третьи исходили из своего опыта работы в социальной сфере. Для этих людей в истории болезни Винса не было ничего загадочного. Они рассказывали о своей упорной работе – помощи больным в быту, организации патронажной работы, исследованиях новых видов терапии. Они были одновременно врачами и бойцами, закаленными многими десятилетиями битвы, в которую мы с доктором Энгликером вступали на правах новичков.

В тот вечер беседа вращалась в основном вокруг научного вопроса, имеющего важное значение для лечения болезни Хантингтона: как можно избавить от гибели умирающую нервную клетку?

Сначала мне казалось, что разговор идет исключительно о биологии. Но по ходу разговора я начал сознавать, что лечение болезни Хантингтона можно представить как метафору того, как мы относимся к заключенным в тюрьмах нашей страны. Ученые надеялись найти способ перенастраивать нервные клетки на выживание, иными словами, восстанавливать их.

Не это ли должно быть целью работы с заключенными?

И, наверное, даже более того.

Ведь в конечном итоге, каждый человек является своего рода отображением хрупких и жадно стремящихся жить клеток своего организма. Это стремление свойственно всему живому, даже отдельным клеткам. При мысли об этом я испытал благоговейный трепет.

С самого начала общения с людьми, занимающимися проблематикой болезни Хантингтона, мне стало понятно, насколько они увлечены познанием этого недуга. Я мог только догадываться, что такие же сообщества складываются в связи с любыми другими заболеваниями и тысячи людей привержены делу помощи страждущим лучшей жизни. По окончании конференции пригласивший меня выступить доктор Фрэнсис Уокер познакомил меня с Лорен Холдер, председателем отделения Американского общества болезни Хантингтона в Северной Каролине. У отца Лорен была болезнь Хантингтона, и она, как все дети больных этой болезнью, долго не могла решить, проверяться ей или нет. Отец стремительно угасал у нее на глазах, и Лорен понимала, как будет складываться ее жизнь, если у нее обнаружится это генетическое нарушение. С точки зрения Лорен, определенность имела важное значение, поэтому в возрасте двадцати лет она прошла обследование, которое подтвердило наличие у нее болезни Хантингтона. С диагнозом ей стало проще планировать остаток жизни, а кроме того, он побудил Лорен заняться общественной деятельностью по поддержке других пораженных этой болезнью.

– Мне жаль Винса. Со мной могло произойти то же, что и с ним, – сказала Лорен, когда мы встретилсь с ней в кафе в Уинстон-Сейлеме.

Мы сидели за шатким столиком на улице, и я невольно искал у Лорен симптомы болезни. Помимо немного затрудненной походки, их не было. Она говорила без видимых усилий, когнитивные функции были в полном порядке, заметные признаки хореи отсутствовали. Но в ее глазах сквозила грусть. Болезнь Хантингтона уже оказала огромное влияние на ее жизнь. С детских лет она жила под дамокловым мечом неизвестности. А совсем недавно ее уволили с работы, когда стало известно о диагнозе. Заботясь об отце, она каждый день видела, что сулит ей в будущем эта болезнь.

– Как вы отнеслись к известию о том, что у вас болезнь Хантингтона? – спросил я.

– Как любой нормальный человек, который узнает, что долго не проживет. Становишься целеустремленнее, что ли.

Лорен поставила эту целеустремленность на службу своей общественной деятельности. Она стала моей бесценной помощницей в работе по подготовке ходатайства о помиловании Винса. Ее поборничество преподало мне убедительный урок: Винс не одинок. Болезнь Хантингтона поражает многие тысячи людей. А такие люди, как Лорен и доктор Уокер, стараются облегчать их положение. Организация Лорен подготовила учебно-просветителький курс по болезни Хантингтона для сотрудников правоохранительных органов Северной Каролины. Полицейские слишком часто принимают больных ею за обычных бомжей. Пройдя курс обучения, полицейский сможет распознать симптомы и отправить больного болезнью Хантингтона туда, где ему окажут помощь, а не в тюрьму.

Диагноз Лорен заставил меня подумать, что жизнь Винса могла сложиться по-другому. Если бы он знал, что унаследовал от отца неизлечимое неврологическое заболевание, то наверняка его нынешнее положение было бы иным.

При этом я считал работу Лорен невероятно полезной. Перед лицом смертельного диагноза она нашла в себе силы бороться за перемены к лучшему для себя, своих близких и других людей. Встреча с ней дополнительно мотивировала меня продолжить выступать в защиту Винса.

Помогла в этом и реакция моих пациентов. Сначала я опасался, что местным жителям может не понравиться известность, которую они получили благодаря передаче «Настоящая Америка». Но в итоге практически все они одобрительно отнеслись к нашим усилиям добиться для Винса справедливости и лечения. После того как о нашей работе написали в эшвиллской газете Citizen Times, многие пациенты говорили мне, что держат вырезку на видном месте.

Было очевидно, что местные жители по-прежнему поддерживают своего доктора и хотят, как и я, чтобы он получал необходимую медицинскую помощь. Когда они узнали, что я представляю его интересы на законных основаниях, ситуация предыдущих лет развернулась на сто восемьдесят градусов. Если раньше я расспрашивал об их бывшем враче, то теперь они просили меня рассказывать о его нынешнем состоянии.

И я рассказывал. Я рассказывал им о его удачных и неудачных днях, о его моментах беззаботности и черной тоски, о его симптомах и о наших стараниях лечить их ограниченным количеством разрешенных ему лечебных средств.

«Какая жалость, – говорила на это Донна Бертон, самая убежденная заступница Винса. – Жаль, что я не могу съездить туда вместе с вами».

Вместо этого почти перед каждой поездкой в тюрьму миссис Бертон передавала мне письма для Винса, собственноручно написанные витиеватым почерком. Она сообщала ему местные новости, рассказывала о своих поэтических опытах и даже о своем здоровье, словно он все еще был ее лечащим врачом.

– Пусть он и в тюрьме, но он не злодей какой-нибудь. А то, что с ним делают, это, я извиняюсь, грех. Большой грех, – проговорила она.

– Быть может, вам стоит написать еще одно письмо? Губернатору, – предложил я.

– А подскажите-ка мне его адресок, дорогуша. Занесу вам, когда в следующий раз буду здесь, – ответила она, сверкая глазами.

Я смеялся, но в душе был тронут. Тронут и впечатлен: если уж эта восьмидесятилетняя бунтовщица готова писать губернатору, то я и подавно могу.

Чтобы получить условное помилование для Винса, нам нужно было рекомендовать закрытую психиатрическую больницу, которая его примет. Высказавшись в пользу больницы Бротон, я оказался в любопытной ситуации: это было то же учреждение, откуда Винс забрал своего отца в тот судьбоносный вечер и где начиналась моя врачебная карьера. Но это была больница закрытого типа со специализированным гериатрическим отделением для пациентов вроде Винса, к тому же хорошо мне знакомая. Летом я встречался с руководством Бротона и Неврологического медицинского центра в Блэк-Маунтин, чтобы предварительно договориться. Оба учреждения находились неподалеку от Эшвилла.

Это приобретало все более важное значение, потому что мы понимали: если Винс получит помилование, ему понадобится законный опекун. Нам необходимо предъявить губернатору человека, который будет нести ответственность за Винса после его освобождения. Глория была слишком далеко, к тому же ей было уже под восемьдесят. К этому времени в жизни Винса главным образом присутствовал только я.

– Сможешь взять это на себя? Понимаю, что это очень серьезный вопрос, – сказала Дон по телефону.

– Разумеется, смогу, – ответил я, не задумываясь.

Винс уже был частью нашей семейной жизни, чем-то вроде дядюшки для наших ребятишек. Кай и Лея были в возрасте, когда дети приходят к собственному пониманию справедливости, и даже им было очевидна вопиющая бесчестность положения Винса. Порой у меня слезы на глаза наворачивались, когда я слышал, как мои дети пытались увязать свое понимание справедливости с тем, что видели во время наших посещений тюрьмы.

При этом присутствие Винса в жизни нашей семьи вызывало определенное напряжение. Сближение с ним требовало немалых эмоциональных усилий, и это тяжело давалось всем нам – и мне, и Дейдре, и детям. Трудно полноценно общаться с близкими, когда тебя не покидают мысли о бетонных полах, железной койке и камере без вентиляции. Чем бы я ни занимался, меня неотступно сопровождало чувство вины. Сидя с Дейдре в кинозале, я вдруг представлял себе упершегося взглядом в стену Винса. Приезжая к нему, я думал, сколько всего упускаю в эти субботние дни: не учу Лею ездить на велике, не гоняю мяч по лужайке с Каем, не выхожу прогуляться с Дейдре.

Решения эта проблема не имела. Но, безусловно, если мы вытащим Винса и поместим этого другого Гилмера в близлежащую больницу, наши сложные семейные отношения нормализуются.

Подготовка ходатайства о помиловании заняла почти два года, и все это время я старался присутствовать в жизни Винса. Приезжать в Мэрион каждую неделю у меня не получалось, но раз в месяц я обязательно навещал Винса. Я сообщал ему о ходе нашей работы, интересовался его мнением и наводил справки о его лечении и состоянии здоровья. Но, самое главное, я приезжал к нему как друг. Теперь мы уже были друзьями.

Каждое мое свидание с Винсом начиналось с нескольких элементарных тестов. Я просил его высунуть язык как можно дальше; вытянуть руки перед собой ладонями вверх; быстро постучать указательным пальцем по большому. У пораженных болезнью Ханингтона все это получается с трудом. Сравнивая результаты Винса от свидания к свиданию, я мог составить приблизительное представление о ходе заболевания.

Не было никаких сомнений: состояние Винса ухудшалось. Ему становилось все труднее глотать, он все чаще запинался. Он подходил ко мне нетвердой походкой робота C3-PO из «Звездных войн», как бы готовым в любой момент повалиться на пол. Его память продолжала слабеть, ему часто бывало трудно подобрать самые элементарные слова. Он по-прежнему записывал номер своей камеры на ладони, чтобы ориентироваться на обратном пути.

Но в целом Винс казался в какой-то мере приспособившимся к тюремной жизни. А может быть, эта тюрьма приспособилась к его присутствию. Надзиратели по большей части оставляли его в покое. Казалось, они даже приглядывали за ним.

Я задавался вопросом, не связано ли это отчасти с моими регулярными визитами. В этой тюрьме меня знали уже многие. Некоторым казалось, что я тайком готовлю судебный иск к Департаменту исправительных учреждений, другие думали, что я личный врач Винса, третьи считали меня его младшим братом.

– Так что у него, вы говорите? – как-то раз спросил меня надзиратель в зале свиданий, когда Винс отошел к торговым автоматам.

– Болезнь Хантингтона. Представьте себе паркинсонизм, альцгеймер и боковой амиотрофический склероз вместе взятые, – сказал я.

Этот надзиратель уже несколько раз сопровождал меня в зал свиданий. Молодой, избыточно грузный человек с бородкой клинышком и добрыми глазами.

– Мы тут все думали, это симуляция, – ответил он. – А с тех пор, как вы стали приезжать, переменили свое отношение. Мы понимаем, он не симулирует. Порой психует или смотрит на нас зверем, но мы знаем, что он не всегда понимает, что делает.

Я объяснил этому надзирателю, как работает мозг Винса, точнее, что в нем отказывает. Пониженная функциональность головного мозга означает, что ему трудно разбираться в эмоциональных проявлениях окружающих и управлять своими собственными, то есть следовать правилам и соответствовать сложным социальным нормам. Симптомы этой болезни могут то усиливаться, то ослабевать: порой человек делается напыщенным и спесивым, а порой впадает в тревожность и депрессию.

– Я пригляжу за ним, – сказал надзиратель, когда Винс заковылял в нашу сторону.

Впоследствии он и некоторые другие именно так и поступали. Они с большим сочувствием или хотя бы пониманием относились к истерикам Винса. Они научились вовремя разряжать напряженные ситуации, возникавшие у него с другими заключенными. Они понимали, когда применение физической силы даст эффект обратный желаемому и еще больше выведет Винса из себя. Они знали, когда стоит оставить его в покое.

Эти проявления гуманности служили мне точкой опоры. В ходе работы над ходатайством помилования я со всей очевидностью понял, что в психиатрической помощи нуждаются десятки тысяч заключенных тюрем Вирджинии. Согласно отчету генерального инспектора штата за 2014 год[249], с 2008 года количество психически больных заключенных в Вирджинии возросло на тридцать процентов и было в три раза больше количества пациентов психиатрических больниц. Ситуация в Вирджинии была еще хуже, чем в целом по стране.

Все стало еще хуже после увольнения доктора Энгликера в октябре 2014 года. Формальным поводом стала отправка неположенного электронного письма с рабочего компьютера, но мне было ясно, что это лишь предлог. Колин и сам прекрасно понимал, что с момента выхода в эфир передачи «Настоящая Америка» находится под дамокловым мечом. Ведь он рассказывал мне, что на следующий день после эфира, ранним утром понедельника, к начальнику тюрьмы Мэрион Ларри Джарвису явилась группа начальников из Управления исправительных учреждений штата с требованием любым способом избавиться от Колина. Это требование исходило непосредственно от главы управления, которому позвонил взбешенный судья Лоу.

– Я не чиновник, – объяснил мне доктор Энгликер по телефону. – В вашей передаче я сказал, что сказал, потому что верю, что это так и есть: мы подвели Винса, и уже давно подводим таких же, как он.

– Но как же ваша работа?

– Да и черт с ней. Я сказал правду. Ну а если приплыли, значит, приплыли, – ответил он.

Ларри Джарвис из принципа отказался увольнять доктора Энгликера. Но с тех пор в управлении ждали подходящего случая. А после увольнения доктора Энгликера его не стали заменять, по крайней мере штатным сотрудником. Сначала они прислали человека на два с половиной дня в неделю, а потом полностью переключились на телемедицину. Ситуацию дополнительно усугубило то, что в знак протеста из тюрьмы Мэрион уволились несколько коллег доктора Энгликера, и в результате психиатрическая помощь стала еще менее доступной для заключенных.

Тюрьма Мэрион была одним из немногих мест лишения свободы в Вирджинии, где имелся штатный психиатр. На самом деле смысл перевода туда Винса из Уолленс-Ридж состоял именно в этом. А теперь он снова остался один.

– Они уже даже не делают вид, что помогают нездоровым людям, – жаловался я Дейдре однажды вечером у нас на кухне. – У этих людей серьезные проблемы с психикой – шизофрения, ПТСР, социопатия. Штат уже признал их тяжелобольными и перевел из общего тюремного контингента в учреждение, где можно проходить лечение. А теперь там некому их лечить.

Дейдре сосредоточенно рассматривала рисунки Леи, решая, какой из них прикрепить на дверцу холодильника.

– Их вообще не лечат? – поинтересовалась она.

– Телеконсультации. Раз в два-три месяца. Сложно получать эффективное лечение, если ты сидишь в одиночке.

– Это плохо, – заключила Дейдре.

Она была права. Но это было не просто плохо, это был самый настоящий провал общественного здравоохранения. Яркий пример того, как власти штата Вирджиния относятся к психически нездоровым заключенным.

Как заявляет Управление исправительных учреждений штата Вирджиния, целью пенитенциарной системы является «изменение людей к лучшему путем безопасного содержания их в местах лишения свободы, надзора и предоставления действенной научно обоснованной помощи по возвращению к жизни в обществе».

Но в моем понимании, вот уже десять лет Винс не был в безопасности и уж точно не получал действенной помощи в тюрьмах Вирджинии. Разве отказ в предоставлении необходимой медицинской помощи больным заключенным не является жестоким и необычным наказанием? По Гиппократу, это значит навредить.

Я задумался. Если в местах лишения свободы так много душевнобольных, то не будет большой натяжкой предположить, что они оказались там в том числе по причине своих психиатрических заболеваний, если не главным образом из-за этого. А если так, то отправлять правосудие нужно еще до того, как человеку понадобится адвокат или он окажется за решеткой. Возможно, в кабинете психиатра или на приеме у школьного психолога.

Работая над аффидевитом для ходатайства о помиловании, я ловил себя на размышлениях о правосудии в самом широком смысле. А посещая Винса в тюрьме, целиком и полностью погружался в реалии человека, пытающегося выжить в заключении, и испытывал все большую благодарность к некоторым надзирателям за их сострадание. К тому же это вселяло надежду. Если работники исправительного учреждения смогли увидеть в Винсе человека и ощутимо облегчить его жизнь, значит, сложившееся положение дел можно изменить. И не только ради Винса, а ради всех нас.