Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении
Текущая страница: 254 (всего у книги 337 страниц)
Впрочем, одной малой радости Хайнлайн все же был удостоен: когда он утром проверил почту в ящике, там оказался конверт от его подопечной из Сомали.
Как всегда, мать Лупиты на ломаном английском благодарила за ежемесячную поддержку и сообщала, что сбор средств на новую крышу для школы вызвал большой отклик в социальных сетях и уже скоро можно будет приступить к ремонту. На фотографии сияющая девочка позировала со своим новым розовым велосипедом, а на обороте маленькая Лупита нарисовала корявое сердечко для своего «любимого папы Норберта».
Как бы ни радовался Хайнлайн, его мысли неустанно вращались вокруг прошлой ночи. Даже новый клиент принес лишь кратковременное отвлечение, и хотя недавно приглашенный художественный руководитель оперного театра оказался чрезвычайно искусным знатоком предмета, Хайнлайн не сумел как следует насладиться их утонченной беседой о достоинствах азиатских панировочных сухарей панго в сравнении с обычными хлебными крошками. Позже он предоставил Марвину честь обслужить молчаливого мужчину с козлиной бородкой, и даже когда Бритта Лакберг вернула тарелку и пустую бутылку воды, он принял ее благодарность с учтивостью, но в непривычной для себя молчаливости. Он рассеянно пожелал ей хорошего дня и даже не заметил, как молодой человек у окна оторвался от своей газеты и проводил госпожу Лакберг взглядом сквозь витрину.
Незадолго до закрытия магазина на кухне раздался шорох из радионяни – искаженный голос старика требовал немедленно соединить его с сырным отделом. Хайнлайн попросил Марвина подняться наверх, пока его отец в резком тоне заявлял, что он уже достаточно долго висит на линии и требует немедленной связи с товарищем заведующим, и притом без промедлений, ибо он здесь устраивает не какую-нибудь обычную вечеринку для партноменклатуры, а прием польского посольства. И что больше такого низкопробного товара фирме Хайнлайна никто не подсунет! С младшеньким-то, быть может, и позволительно обращаться подобным образом, но не с самим стариком, который не позволит себя так легко провести, не то что этот размякший маменькин сыночек, этот зазевавшийся мечтатель[281], который все равно только и делает, что…
Хайнлайн резко выключил радионяню. Утром он достал из морозилки ингредиенты для простого паштета из говяжьей вырезки, а тесто приготовил на скорую руку и даже не стал особенно утруждаться с эстетством. Треть паштета еще оставалась, и он решил пригласить Марвина на ужин. Но прежде предстояло выполнить еще кое-какие дела.
Пуговицу от униформы Хайнлайн хранил в кармане своих брюк. Каждый раз, когда пальцы нащупывали ее, он ощущал, что его рассудок вот-вот пошатнется. Эта пуговица являла собой неоспоримое доказательство того, что на лестничной клетке он был не просто наяву, но совершенно трезв и в здравом уме – а значит, либо сошел с ума, либо стремительно был на пути к этому.
Существовала еще одна версия. Не могло ли быть так, рассуждал Хайнлайн, что сон длился дольше, куда дольше, чем он думал? Может, он и поныне пребывает в его зыбком плену? Неплохая мысль, заключил Хайнлайн, выбросил пуговицу в мусорное ведро и вышел в коридор. Там, прищурившись, закрыл наконец глаза, глубоко вздохнул и, словно пробуждаясь после долгого забытья, открыл их и огляделся, будто все еще распутывая нити сна. И тогда решил, что это и впрямь было сном. Следы на потрескавшихся каменных плитах пола не высохли – их попросту никогда и не существовало. Равно как и пуговицы, оказавшейся всего лишь еще одним штрихом его беспокойной ночной грезы.
«Мертвецы снова оживают, что ли? Господи, – подумал Хайнлайн, покачав головой, и поднялся в квартиру. – Вот же вздор, чего только не привидится во сне!»
Глава 39– У нас разве гость?
Отец Хайнлайна окинул Марвина взглядом из-под приподнятых бровей. Когда Хайнлайн придвинул к столу третий стул и попросил парня сесть, тот подчинился без возражений. И все же в нем отчетливо читалось, как неуютно он себя чувствует.
– Это Марвин, папа. Ты же его знаешь. Наш лучший сотрудник. – Хайнлайн похлопал Марвина по руке. – Даже не знаю, что бы я без него делал…
– С каких это пор мы сидим за одним столом с прислугой? – Старик выпрямился. – Мы, Хайнлайны, своих людей уважаем и справедливо к ним относимся – во всяком случае, пока они добросовестно исполняют свои обязанности. Но это вовсе не значит…
– А теперь, – перебил Хайнлайн нарочито весело, – пора есть! – Он деловито склонился над подносом и начал раскладывать маленькие паштетики по тарелкам. – Кто-нибудь хочет салат «Айсберг»?
Марвин, пожав плечами, кивнул. Хайнлайн подал ему стеклянную миску и вопросительно посмотрел на отца. Тот рассеянно уставился на дрожащие огоньки свечей в серебряном подсвечнике посреди стола.
– Отборная говяжья вырезка! – просиял Хайнлайн, с хрустом вонзая вилку в золотистую корочку. – В обрамлении трюфельного соуса на основе портвейна, тушеного лука-порея и иберийского хамона. – Он поднес вилку ко рту и, зажмурившись от наслаждения, будто вбирал в себя ароматы зимних трюфелей, цитронеллы и шампиньонов, томленных в красном вине. – Приятного аппетита, – воодушевленно кивнул он Марвину. – Еды хватит на всех.
Юноша нерешительно потянулся к приборам, тогда как старик все еще был поглощен созерцанием свечей.
– Ты что, не голоден? – спросил его Хайнлайн, жуя, и указал ножом на хлебную корзинку. – Может, тебе намазать багет?
Отец не ответил.
– Папа?
Старик моргнул. Его взгляд медленно оторвался от свечей, скользнул по столу, задержался на Марвине.
– У нас гость?
– Это Марвин, – мягко произнес Хайнлайн. – Разве ты его не помнишь? Он…
– Я голоден. – Старик развернул салфетку, расправил ее на коленях и склонился над своей тарелкой.
– Это же твое собственное блюдо, смотри, – сказал Хайнлайн. – Бульон уварен на мадере и приправлен розмарином…
– Почему у меня нет… – Отец Хайнлайна огляделся, нахмурившись, и уставился на нож, которым Марвин как раз намазывал масло на багет. – Нет…
– Ты имеешь в виду нож?
– Да. Нож.
– Он тебе не нужен, – сказал Хайнлайн, который в последнее время убирал подальше от отца все, чем тот мог бы себя поранить.
– Нужен, – настаивал старик. – Это важно. Я… я пить хочу.
Хайнлайн потянулся через стол, чтобы подать отцу хрустальный бокал с вишневым соком, но прежде чем он успел это сделать, тот опрокинул фарфоровую пиалу с бальзамическим уксусом и принялся ругаться на этот дешевый югославский отстой, который его никчемный сын опять ухитрился всучить ему.
– Сколько раз я должен повторять, что этой бурде не место в нашем магазине? – взревел он на Хайнлайна, который уже открыл было рот для возражения. – Я сыт по горло твоими отговорками! Итак, будем есть!
И впился зубами в свой паштет. По комнате растеклось неприятное молчание, нарушаемое лишь лязгом приборов и чавканьем старика.
– Позвольте осведомиться, – внезапно обратился он к Марвину, – чем вы, молодой человек, занимаетесь в жизни?
Парень залился краской до самых корней волос.
– Он работает в магазине, – поспешил вмешаться Хайнлайн. – Я же говорил, он…
– Интересно, очень интересно, – кивнул старик, продолжая жевать, и вдруг нахмурился. – И с каких это пор мы сидим за одним столом с прислугой?
– Марвин присматривал за тобой, – терпеливо повторил Хайнлайн. – Он весь вечер провел рядом с тобой и…
– Чепуха! – Старик запихнул в рот остаток паштета, начинка вытекла у него изо рта и размазалась по подбородку. – Это еще не дает ему права сидеть с нами за…
Он замолчал и беспомощно сжал кулаки, подыскивая слово, которое вылетело у него из головы. После чего объявил трапезу оконченной и велел Марвину убрать со стола.
– Он не будет, – возразил Хайнлайн и, когда Марвин вскочил, потянул его за руку обратно на стул.
– Ему за это платят! – взвизгнул старик. – Он – прислуга…
– Сегодня он мой гость, папа. Наш гость.
– Ах, так? Может быть, он твой гость, но я-то его не знаю, я его не приглашал… – Его сморщенное лицо исказила ядовитая гримаса. – Ах вот как! Он тебе что, член сосет?
Отец Хайнлайна всегда был человеком строгим, не терпевшим возражений. Болезнь изменила его нрав, но та вульгарная злоба открывала неведомое доселе измерение, усилившее и многократно усугубившее эти черты.
– Ну же, признайся, наконец, – прошипел он. – Я и так всегда это знал.
Марвин сидел выпрямившись, точно свеча, и увеличенный за стеклами очков взгляд его был устремлен поверх стола, к стене. Любой другой на его месте, охваченный гневом, непременно возразил бы или хотя бы с негодованием покинул комнату, но ему это было недоступно: оставалось лишь спасение во внутреннем бегстве – в той единственной вселенной, где он с почти монашеской тщательностью считал цветы на выцветших обоях с их замысловатым узором.
– Неудивительно, что ты так и не сумел построить семью, – ухмыльнулся старик. – Потому что ты… – он понизил голос до шепота, – педераст.
– Замолчи, – Хайнлайн вцепился пальцами в салфетку. – Пожалуйста.
– Сорок три, – пробормотал Марвин, не отрывая взгляда от стены.
– Ты подобрал его на улице, – осклабился отец Хайнлайна. – Платишь ему моими деньгами…
– Хватит!
– …чтобы он тебе член сосал…
– Довольно! – Хайнлайн с силой стукнул кулаком по столу. Фарфор загремел на накрахмаленной скатерти, упала и покатилась резная перечница. Отец вздрогнул от неожиданности, и даже Марвин очнулся от своей апатичной задумчивости. – Ты не имеешь права так о нем говорить! – Голос Хайнлайна дрожал от возмущения. – Ты хоть понимаешь, чем мы обязаны Марвину? Без него магазин давно закрылся бы! И не только это. Он постоянно заботится о тебе! Он кормит тебя, укрывает одеялом и меняет тебе подгузники, когда ты в очередной раз…
Хайнлайн, уже почти сорвавшийся в непозволительный тон, прикусил губу. Даже в момент приступов гнева существуют границы.
– Ты должен быть ему благодарен! Благодарен, понимаешь?
Он никогда прежде не осмеливался перечить отцу, безропотно сносил его холодную строгость, а порой и неприкрытое презрение и унижения. Но теперь он восстал против него впервые в жизни, хоть и понимал, что с равным успехом мог бы говорить со стоящей на комоде бронзовой статуэткой конного рыцаря. Он сделал это ради Марвина, чтобы тот знал, что его ценят, что он имеет право на уважительное обращение.
– Он заслуживает твоего признания и благодарности! А ты оскорбляешь его, ты… ты злобный старик!
– Нет, – пробормотал отец и затряс головой, – нет, нет, нет. Я не злобный, я… – Он забормотал бессвязно. – Ты… – вдруг вспомнил он, – ты злой!
– Ах! И почему же?
– Потому что…
Отец Хайнлайна растерянно огляделся, словно пытаясь отыскать ответ среди золотых рам, почерневших от времени масляных портретов, тяжелых бархатных портьер и массивной дубовой мебели. Его беспомощность наполнила Хайнлайна мрачным удовлетворением, за которое он одновременно испытывал стыд, хотя в то же мгновение и упивался ею.
– Ты говоришь, я злой, – повторил Хайнлайн. – Я хочу знать почему.
Артритные пальцы бессмысленно скользили по скатерти.
– Потому что…
– Да?
Хайнлайн всматривался в лицо отца. Начинка от паштета на его подбородке подсыхала клейкой корочкой, вызывая неприятное воспоминание о ванной, измазанной экскрементами.
– Потому что ты мне ни в чем не помогаешь, – сказал старик.
– В чем же я тебе не помогаю?
Могло показаться бессердечным загонять беспомощного старика в угол, но тот уже через несколько мгновений не вспомнил бы об этом. В отличие от Марвина, который почти не притронулся к своей еде и ворошил вилкой в тарелке. Хайнлайн все же надеялся на то, что тот поймет, что его защищают и стоят за него горой.
– Вот что я тебе скажу, – произнес он, откинувшись на скрипучей спинке стула и скрестив руки на груди своей белоснежной рубашки. – Ты ведь хочешь умереть, не так ли?
Старик медленно поднял голову. Его лицо мерцало в парении за дрожащими свечами, точно бледный призрак в старинном фильме ужасов.
– Да, – кивнул он. – Именно так и есть.
– Я не стану тебе в этом помогать.
– Но… это все, чего я прошу. Я…
Глаза старика вновь померкли. Он взглянул на Марвина, словно впервые заметив его, и, понизив голос до заговорщицкого шепота, указал через стол на своего сына.
– Я застал его за рукоблудием, – прошептал он, и в уголках его рта мелькнула мерзкая улыбка. – Вон там, за грузовым лифтом. Он думал, что я ничего не заметил, – он захихикал, – но я все видел, все до мельчайших подробностей.
Он болен, смертельно болен. Эти внезапные перемены в поведении были следствием болезни, но сейчас, мелькнуло у Хайнлайна в голове, все происходило наоборот. Это была не перемена характера, а само откровение. Эта язвительная гримаса являла собой истинное лицо его родителя.
Каждый человек, размышлял Хайнлайн, промакивая губы салфеткой, имеет право на добровольный уход из жизни. Он уже возложил на свою совесть гибель троих человек (и одной несчастной собаки); что же мешало ему теперь протянуть руку помощи и собственному отцу, запутавшемуся в старческих бреднях? «Потому что я слишком мягок…»
Старик уже снова плыл в своем туманном мире, бормотал себе под нос и рассматривал шерстяную нитку, которую выдернул из рукава своей вязаной кофты.
– Я не могу тебе помочь, – мягко сказал Хайнлайн. – Жаль, потому что иногда мне кажется, что ты этого на самом деле заслуживаешь.
Отец бросил на него непонимающий взгляд и снова уставился на нитку.
– Ну что, дружок? – обратился Хайнлайн к Марвину. – Еще немного яблочного сока?
Глава 40Он стоял в дверях подвала и прислушивался к его гробовой тишине.
Было половина пятого утра, но Хайнлайн был приучен вставать с зарей, и это его ничуть не тяготило. Он чувствовал себя бодрым, потому что впервые за долгое время хорошо выспался, глубоко и – что особенно важно – без сновидений. Собственно, он мог бы спуститься вниз и проверить, всё ли в порядке, но зачем?
Дореволюционные агрегаты гудели исправно, охлаждение работало. Планшет Адама Морлока он достанет из чемодана позже – и подключит к сети. Хайнлайн слишком долго пренебрегал своими обязанностями и не должен был больше отвлекаться на всякие фантазии: он был в ответе перед своими покупателями и намеревался использовать каждую секунду своего драгоценного времени, чтобы приготовить изысканнейший паштет из морского языка с начинкой из омара и лосося.
Хайнлайн запер дверь подвала и, уже двигаясь к кухне, снова обернулся, дабы убедиться, что ключ провернулся дважды. Мурашки на его предплечьях объяснялись, разумеется, вовсе не страхом перед призраками, которые будто бы подстерегали его внизу; это была всего лишь закономерная реакция на сырой сквозняк, дохнувший на него из ледяной глубины.
Глава 41– Я сейчас к тебе подойду, Иоганн. – Хайнлайн коротко кивнул Кефербергу в знак приветствия и снова склонился над противнем на рабочем столе.
Он только что извлек из духовки паштеты – крошечные произведения искусства, которые сначала изготовил строго по рецептурной книге, а потом придал им форму морских гребешков в виде ракушек святого Иакова. Результат превзошел все ожидания: волнообразная текстура румяной корочки удалась на диво, а серебристый отблеск морской соли добавил желанный акцент к столь изысканному финалу.
– Форма соответствует содержанию, – пробормотал он рассеянно, скользя взглядом по противню. – Вкус моря и образ, с которым он ассоциируется. – Помедлил немного, ожидая от Кеферберга хотя бы комплимента или, на худой конец, замечания. – Долго думал, – продолжил он, так и не дождавшись ни того, ни другого, – не заменить ли мне эти ракушки на…
– Норберт.
Интонация Кеферберга заставила его насторожиться.
– Да?
– Я… – Кеферберг, стоя в дверном проеме, смущенно держал руки за спиной. – Я хотел еще раз поблагодарить тебя. За это… за твои деньги.
– Тебе нужно еще?
– Боже упаси, нет!
– Значит, ты погасил свои дол… свои долги?
– Да.
– Прекрасно, – кивнул Хайнлайн и снова склонился над своими паштетами.
– Есть еще кое-какое дело… – Кеферберг откашлялся. – Я не хотел обсуждать это по телефону.
– Речь о следующей поставке?
– Нет. То есть да.
– Иоганн, – вздохнул Хайнлайн, – не мог бы ты выражаться яснее? Я и так опаздываю, а если хочу открыть магазин вовремя, то…
– Извини. – Кеферберг положил на край противня пухлый конверт. – Это остаток. Ты дал мне слишком много.
– Но…
– Я знаю, ты говорил, что я могу оставить его себе.
– Верно. Мне они не нужны.
– И мне они тоже не нужны, – крайне серьезно произнес Кеферберг.
– Как хочешь, Иоганн, – с раздражением ответил Хайнлайн. И раздражение это было таким же нешуточным: ведь последние несколько часов он провел в непривычной для себя легкости и безмятежности, и его не только отвлекли от сосредоточенной работы, но и вернули с головой в действительность.
– Я закрываю пансион, – сказал Кеферберг, слегка дернув подбородком в сторону конверта. – Этим, – продолжил он, – я всего лишь немного оттянул бы неизбежное.
– Но я бы мог тебе…
– Я не хочу этого слышать! – Кеферберг вскинул руки в жесте отторжения. – Я не хочу знать, мог ли ты дать мне еще больше и уж тем более – откуда эти деньги. Я больше не хочу иметь с этим ничего общего, Норберт. Ты помог мне расплатиться с моими… кредиторами. Мне больше никогда не придется с ними встречаться, и за одно это я буду навеки тебе благодарен. Ты был моим другом, сколько себя помню. А это… это, – его лицо дернулось, – могло бы поставить нашу дружбу под угрозу. Оно того не стоит.
– Ты прав. – Хайнлайн обнял Кеферберга, напомнив себе о запахе его тщательно уложенных блестящих волос, пропитанных помадой, и старомодного одеколона. – Я счастлив иметь такого друга. Может, ты хочешь…
– Нет, сегодня обойдусь без эспрессо, у меня к тому же мало времени. – Кеферберг указал на витрину в сторону своей гостиницы. – Не представляешь, как захлестывает бумажной волокитой при закрытии дела. – Он уже потянулся к двери, но тут вспомнил еще кое-что. – С каких это пор он снова здесь?
– Кто?
– Господин Морлок.
Сердце Хайнлайна на мгновение застыло.
– Почему ты думаешь, что…
– Он ведь, судя по всему, забрал свою машину.
– Ах вот как… – Хайнлайн взял тряпку и начал протирать плиту, и без того начисто вымытую. – И что, он оплатил-таки весь счет?
– Нет. Хотя ты дал ему мои банковские реквизиты.
Хайнлайн подумывал о том, чтобы снова найти чем его успокоить, – например, сославшись на ошибку в номере счета; при таких плохих телефонных соединениях с Дубаем это было бы вполне правдоподобно. Но он уже слишком часто лгал своему другу – да и, кроме того, у Иоганна Кеферберга и так хватало забот, чтобы еще возиться с жалобщиками.
– Он больше не выходил со мной на связь, – сказал Хайнлайн честно.
– Вот как… – Кеферберг вздохнул. – Как все-таки можно ошибиться в людях! Я всегда считал его порядочным деловым человеком.
– Я тоже, – пробормотал Хайнлайн и удвоил усердие, протирая плиту.
– Норберт?
– Да?
– Будь осторожен, – сказал Кеферберг, внимательно вглядываясь в Хайнлайна. – Как я уже говорил, мне не нужны объяснения. Но в одном я уверен: эти деньги грязные не только снаружи. – Он скользнул по конверту взглядом, в котором отвращение смешалось со страхом. – Они вообще грязные.
Когда Кеферберг ушел, Хайнлайн снова с головой погрузился в работу.
Пока солнце медленно поднималось, он загружал в духовку все новые и новые противни, параллельно прибираясь, и через полтора часа у него было не только несколько десятков идеально вылепленных паштетов, но и образцовый порядок на кухне. Все вернулось на свои места – кроме конверта, который он все еще держал в руках, не решаясь определить ему место, перекладывая его из одного угла в другой.
На детской радионяне замигали зеленые огоньки. Его отец ругался во сне, костерил единственного сына, ради которого он якобы пожертвовал всей своей жизнью и который теперь столь бессердечно бросил его на произвол судьбы. Он молился своему Создателю освободить его от страданий, а заодно проклинал своего неблагодарного отпрыска, желая ему гореть в аду вместе с матерью, этой продажной шлюхой, во веки вечные.
Тирада оборвалась рыданием, вслед за этим перешла в храп – и наконец стихла.
Хайнлайн вертел конверт в пальцах. Его раздражение на Иоганна Кеферберга давно улетучилось, уступив место чувству одиночества и тоски. Могло ли быть так, размышлял Хайнлайн, что он помогал Кефербергу исключительно из эгоизма? Бесплатные поставки, деньги, тот оптимизм, который он распространял вокруг себя, – неужели все это исходило лишь ради собственной выгоды и самолюбия? В конце концов, как сказал Кеферберг, каждый человек должен однажды взглянуть правде в лицо, и это было верно: Хайнлайн отворачивался от правды. Годы напролет они поддерживали друг друга, ободряли, прошли через огонь, воду и медные трубы – и вот под конец Хайнлайн остался один…
И все же, заключил он, его поступки были продиктованы не корыстью, а готовностью прийти на помощь. Это было в его духе. Так же, как он без всяких просьб помогал госпоже Лакберг таскать коробки, так же и протянул руку помощи своему единственному другу.
Конверт шуршал в его пальцах. И в этом отношении Кеферберг оказался прав: его отвращение к этим деньгам было более чем обоснованным. Хайнлайн разделял это чувство – конверт следовало вернуть в алюминиевый ящик, но для этого нужно было спуститься в подвал, а там…
И снова у него по предплечьям пробежали мурашки.
В раскаленной кухне иной причины для столь странного решения найти было невозможно, и тогда Хайнлайн, отвлекшись, огляделся в поисках иного выхода. Все, от полки с чистящими средствами до узкой щели под шкафчиком Марвина или люка грузового лифта, годилось бы в качестве тайника. Там деньги, пусть и скрытые от глаз, оставались бы всё же под рукой.
Он раскрыл конверт и вытащил несколько купюр. Эти банкноты прошли через многие руки, были замаслены, засалены и в некоторых местах даже порваны. Одним словом, грязные.
Иоганн Кеферберг был человеком безупречной репутации, честным и порядочным. То же самое до недавнего времени мог сказать о себе и Норберт Хайнлайн. Но времена изменились: теперь вряд ли можно было назвать его безупречным. А как насчет его намерений? Разве они не были всегда чисты? Да, решил он. Что бы ни случилось, он, Норберт Хайнлайн, – хороший человек. И останется им навсегда.
Он достал из стеллажа в торговом зале бутылку абсента, положил конверт в большую кастрюлю для воды и поставил все это на плиту под вытяжкой. Почему свою безмолвную молитву он вознес именно к бедному господину Пайзелю, ему так и не стало ясно; но просьба его была услышана: когда он включил вытяжку на более высокую мощность, из шахты донесся тревожный гул, но вентиляторы ускорились, и система выдержала нагрузку.
Хайнлайн вылил в кастрюлю треть бутылки абсента. «Грязные», – подумал он.
И сжег деньги.
